По воле кого...

Сознание возвращалось медленно, неохотно — как будто выплывало из густой, тёплой темноты на поверхность. Сначала появились звуки: тихое, мерное посапывание где-то рядом, шорох дождя за окном, скрип половиц под чьими-то ногами в коридоре. Потом — ощущения. Мягкая подушка под головой. Тяжесть двух одеял, придавивших тело к матрасу. Сухость во рту — такая, что язык прилипал к нёбу и казался чужим, шершавым, как наждак. Максим открыл глаза. Потолок был тот же самый — с сучками и трещинами, которые он успел выучить наизусть за последние дни. Серый свет сочился сквозь заколоченное окно, рисовал на досках пола бледные полосы. В комнате было холодно, но под двумя одеялами скопилось тепло — влажное, душное, пахнущее травами. Он полежал немного, пытаясь понять, что произошло. В голове было пусто и ясно одновременно — как после долгого, глубокого сна, когда просыпаешься и не сразу вспоминаешь, какой сегодня день. Слабость накатывала волнами: тело было ватным, непослушным, каждое движение требовало усилий. Но мысли текли ровно, без паники, без страха. Просто усталость. И хочется пить. Он повернул голову — и увидел Кнопу. Та спала на табурете у кровати. Неудобно, скрючившись, привалившись спиной к стене и свесив голову на грудь. Руки сложены на коленях, пальцы сжимали какую-то тряпку. Рядом с табуретом, на полу, стояли кружки: одна с остатками тёмной жидкости на дне, вторая пустая, третья с водой. Тут же валялись скомканные тряпки, пузырёк из-под микстуры, миска с мутной водой, в которой что-то плавало. В комнате царил тот особый беспорядок, какой бывает только у постели больного: вещи не на своих местах, всё под рукой, всё брошено второпях. Пахло лекарствами, уксусом и чем-то горьким, травяным. Максим попытался сесть. Руки подогнулись, локти задрожали — он рухнул обратно на подушку, и кровать жалобно скрипнула. Кнопа всхрапнула, дёрнулась и открыла глаза. Секунду она смотрела на Максима мутным, непонимающим взглядом — а потом подскочила, едва не опрокинув табурет. Тряпка выпала из пальцев, кружка на полу звякнула, покатившись к стене. — Очухалась! — выдохнула она. Голос был хриплым со сна, но в нём звенела такая неприкрытая, щенячья радость, что Максим на секунду растерялся. — Бля-я-ядь, Линка! Очухалась! Она метнулась к кровати, схватила его за плечи, вгляделась в лицо — и вдруг, совершенно неожиданно, прижала к себе. Крепко. До хруста в рёбрах. От неё пахло табаком, потом и микстурой — горькой, травяной. — Живая, — пробормотала она куда-то ему в макушку. — Живая, маленькая ты дура. Я уж думала — всё. — Что случилось? — голос Алины прозвучал слабо, сипло. Максим осторожно высвободился из объятий и посмотрел на Кнопу. — Почему я… что со мной? Кнопа отстранилась, уселась на край кровати и шумно выдохнула. — Ты болела. Три дня почти. В горячке лежала. Без сознания. — Три дня? — Максим уставился на неё. В голове не укладывалось. Три дня. Он помнил только, как шёл от Ольги — темнота, холод, звёзды над головой. А потом… ничего. Пустота. Провал. — Три дня? — Три, — подтвердила Кнопа. — Я уж думала — всё, откинется девка. Ольга сказала — истощение. Организм отключился. Но ты выкарабкалась. Максим молчал, переваривая. Три дня — просто вычеркнуты из жизни. Последнее, что осталось в памяти — холодный ночной воздух, темнота двора и мысль: «сейчас дойду и лягу». А потом — ничего. Темнота. И вот теперь он здесь, слабый как котёнок, и за окном, судя по свету, день. Кнопа тем временем уже суетилась. Подхватила с пола кружку с водой, плеснула туда из флакона — несколько капель упали в воду, расплываясь тёмными завитками, — и протянула Максиму. — Пей. Максим взял кружку. Рука дрожала — мелко, противно. Он сделал глоток. Вода была холодной, с горьковатым привкусом трав, и она показалась самой вкусной водой в его жизни. Он выпил всё до дна и вернул кружку. Кнопа помогла ему сесть — подхватила под спину, подтянула выше, поправила подушку, подоткнула одеяло. Двигалась она сноровисто, но бережно — как с больным ребёнком. И пока она поправляла подушку, её взгляд скользнул по лицу Максима и задержался. Что-то изменилось. Она не сразу поняла, что именно. Черты те же — тонкие, с мягким овалом и острым подбородком. Но ресницы… Ресницы стали гуще. Заметно гуще — тёмные, пушистые, они отбрасывали крошечные тени на скулы. И губы. Раньше они были просто бледными, суховатыми, вечно обветренными — а теперь налились цветом, стали ярче, полнее, как будто их только что целовали. «Болела три дня, а выглядит, будто из салона», — мелькнула у Кнопы шальная мысль. Она моргнула и отогнала её. — Что помнишь? — спросила она, усаживаясь обратно на табурет. — Последнее. Максим нахмурился. Попытался выудить из памяти хоть что-то — но там была только темнота, густая и непроглядная. — Ольгу, — сказал он наконец. — Я была у Ольги. Она дала мне… лекарство. А потом я пошла домой. Помню, как шла через двор. Темно было. Звёзды. А потом — ничего. — Я проснулась — ты на полу. Голова разбита. Горячая, как печка, — сказала Кнопа. Максим медленно кивнул. Значит, он просто дошёл до комнаты и упал. Почему? — Три дня, — повторил он тихо. — Охренеть. — Охренеть, — согласилась Кнопа. — Но ты живая. Это главное. Остальное — херня. Она встала, потянулась, хрустнув позвонками, и направилась к двери. — Лежи пока. Я за Ольгой. И вышла, оставив Максима одного. Он сидел на кровати, откинувшись на подушку, и смотрел в потолок. Три дня. Просто исчезли. А вместе с ними — что-то ещё. Что-то, что крутилось на краю сознания, но никак не давалось в руки. Какое-то смутное, тёмное воспоминание, которое он не мог ухватить. *** Дверь распахнулась, и в лицо ударил холодный, влажный воздух. Двор встретил его серым небом, запахом мокрой земли и дыма из печной трубы. Мир после болезни казался непривычно ярким, будто кто-то подкрутил настройки резкости и контраста, пока он спал. Ноги держали нетвёрдо. Максим шёл медленно, опираясь на руку Кнопы, хотя та не столько поддерживала, сколько страховала — шла рядом, готовая подхватить в любой момент. Слабость ещё сидела в мышцах, но уже не та, что при пробуждении: тело понемногу вспоминало, как двигаться. — Не гони, — сказала Кнопа. — Тихим шагом. Дыши. Максим дышал. Холодный воздух покалывал лёгкие, но это было приятно — как после долгой духоты. Он поднял голову, оглядел двор. Всё то же: покосившийся навес, ржавые бочки у стены. Ничего не изменилось. Штыря он заметил не сразу. Тот стоял у дальнего конца двора, возле груды ящиков, и разговаривал с каким-то бойцом — что-то про оружие, про склад, про «завтра чтоб было». Но когда Штырь повернул голову, мельком скользнув взглядом по двору, и увидел Максима — он осёкся на полуслове. Боец что-то сказал — Штырь не ответил. Просто стоял и смотрел. Максим шёл через двор в своём просторном худи, из-под которого виднелись тонкие ключицы и бледная полоска шеи. Волосы, которые он так и не удосужился собрать, рассыпались по плечам и спине светлой волной — густые, блестящие, они струились при каждом шаге, ловили скупой дневной свет и отдавали его мягким, почти золотистым отливом. После трёх дней болезни и неподвижности кожа стала ещё бледнее — тонкая, полупрозрачная, с едва заметной голубизной на висках. Ресницы, ставшие гуще и темнее, отбрасывали тени на скулы. Губы на бледном лице казались не просто яркими — они были единственным цветовым акцентом, тёплым и живым. Штырь смотрел на неё, и время словно растянулось. В голове мелькнула странная, неуместная мысль — «как ангел, спустившийся с небес». Он сам не понял, откуда она взялась. Он вообще не думал такими категориями. Ангелы, небеса — это было не из его лексикона. Но сейчас, глядя на эту девчонку, которая только что выкарабкалась из горячки и шла через грязный двор, как по облаку, он не мог подобрать другого слова. Кнопа заметила его взгляд. Проследила, посмотрела на Максима, снова на Штыря. Ничего не сказала. Только чуть заметно дернула уголком губ. Штырь коротко бросил что-то бойцу и направился к ним. Шёл он быстро, размашисто, но на полпути вдруг замедлился. Остановился. Как будто что-то его задержало — невидимая преграда, которую он сам не мог объяснить. — Оклемалась, — сказал он, подходя на расстояние вытянутой руки. Голос прозвучал ровно, но тише обычного — так говорят не с бойцом, а с кем-то, кого боишься спугнуть. — Мы волновались. — Спасибо, — сказал Максим. Голос Алины, ещё слабый после болезни, прозвучал мягко, с лёгкой хрипотцой. — Я в порядке. Почти. Штырь кивнул. Потом, словно не до конца контролируя движение, протянул руку и положил ладонь на плечо Максима. Просто жест. Дружеский. Но ладонь легла не на плечо — чуть выше, туда, где ворот худи сполз, открывая полоску голой кожи. Грубая, мозолистая рука Штыря коснулась его шеи. И мир на секунду остановился. Штырь почувствовал это первым. Из точки соприкосновения — тёплой, гладкой, невероятно мягкой кожи — в его ладонь хлынула волна. Не тепло и не холод — что-то третье, чему он не знал названия. Как будто он коснулся оголённого провода, только вместо удара током — эйфория. Чистая, беспримесная, разливающаяся от пальцев вверх, к запястью, к локтю, к плечу. Ему вдруг стало хорошо — так хорошо, как не было уже много лет. Как в детстве, когда мать гладила по голове перед сном. Как в первую ночь с женщиной, которую любил. Как… он не знал, с чем сравнить. Просто хорошо. Просто хотелось, чтобы это длилось вечно. Он задержал руку. Дольше, чем следовало. Дольше, чем позволяли приличия. Дольше, чем сам мог объяснить. Максим замер. В тот момент, когда чужая ладонь коснулась его шеи, по телу пробежала дрожь — не холодная, а тёплая, мягкая, как будто кто-то провёл по коже кончиками пальцев, нежно и бережно. Это было приятно. Нестерпимо, отвратительно, неправильно приятно. Его тело — тело Алины — отозвалось на мужское прикосновение так, как не должно было отзываться. Он — Максим, парень, студент, мужик, — не должен был чувствовать ничего подобного. Но тело чувствовало. И это было хуже всего. Штырь одёрнул руку. Резко, как будто его ударило током — но не в момент касания, а только сейчас, когда он осознал, что держит ладонь на чужой шее уже несколько секунд. Он отступил на шаг, потёр пальцы друг о друга — быстро, нервно, как будто пытался стереть с них что-то невидимое. — Выздоравливай, — сказал он. Голос прозвучал глухо, сдавленно. — Тренировки… когда будешь готова. И ушёл. Быстрее обычного, размашистым шагом, не оборачиваясь. Кнопа проводила его взглядом. Прищурилась. Что-то в этом взгляде было — не ревность, не подозрение, а скорее профессиональный интерес, как у человека, который заметил странность и отложил её в памяти на потом. Но она ничего не сказала. Просто взяла Максима под локоть и повела дальше. Максим шёл и не чувствовал ног. Внутри всё переворачивалось. Почему? Почему ему было приятно? Он вспомнил прикосновение. Тёплое. Магкое. Как будто его погладили — нежно, ласково. Как будто именно этого ему и не хватало все эти дни. «Я же мужик, — подумал он. — Я не должен… Это тело. Это чёртово тело. Оно всё врёт». Он поднял руку, коснулся того места, где только что лежала ладонь Штыря. Кожа всё ещё помнила тепло. И это тепло было приятным. «Почему?» — спросил он себя. Ответа не было. *** Максим сидел на старом деревянном ящике у стены дома, привалившись спиной к шершавым брёвнам. После первого выхода во двор силы кончились быстро — будто внутри перегорел тонкий предохранитель, и тело снова стало ватным. Он сидел неподвижно, вдыхая холодную сырость поздней осени, и смотрел, как ветер гоняет по двору сухие листья. Капюшон не поднял — хотелось чувствовать движение воздуха кожей. Волосы рассыпались по плечам светлой волной. Они стали будто гуще, тяжелее, приобрели какой-то шелковистый блеск, совершенно неуместный в этой пыльной дыре. Максим коснулся шеи — кожа там была неестественно гладкой, атласной, без единого изъяна, словно её не касались ни ветер, ни холод. Седой появился со стороны столовой. Максим заметил его не сразу — услышал сначала шаги: тяжёлые, мерные, с тем характерным хрустом гравия под берцами, который ни с чьим другим не спутаешь. Рейдер шёл через двор, держа в руке кружку, от которой поднимался пар. Пахло чем-то тёплым, травяным, с густой горчинкой. Он остановился в трёх шагах. Максим поднял голову, и их взгляды встретились. Седой замер. Он просто оцепенел, будто наткнулся на невидимую преграду. Кружка в его руке чуть накренилась, но он тут же выровнял её. Он смотрел на Максима дольше обычного. Намного дольше. Седой видел перед собой ту же девчонку, что и неделю назад, — и не ту. Что-то в ней стало пугающе правильным. Глаза блестели слишком ярко, а губы на бледном лице казались влажными и полными, словно их только что кусали. В паху у старого рейдера шевельнулось, тяжелое чувство — не просто желание, а какой-то инстинктивный, животный зов. Ему вдруг до одури захотелось подойти и смять эти губы, проверить, такие ли они мягкие на самом деле. «Как будто не из этого мира», — мелькнуло в голове. Седой моргнул, отогнал наваждение, но взгляд оторвал с усилием.   — Оклемалась? — спросил он вслух. Голос прозвучал непривычно хрипло. — Да, — Максим выпрямился, стараясь придать плечам жесткости. — Спасибо. Слабость ещё есть, но уже легче. Когда он заговорил, Седой снова вздрогнул. Голос Алины изменился. В нём появились новые обертона, вибрирующие, грудные нотки, от которых у мужика по спине пробежали мурашки. Этот голос хотелось слушать, как музыку, забыв про всё остальное. — Это ничего, — Седой шагнул ближе и протянул кружку. — Выпей. Отвар. Сам заваривал. Максим потянулся к кружке. Пальцы сомкнулись на тёплой глине — и неизбежно коснулись пальцев Седого. Кожа к коже. Седого будто приложили током. Он не отстранился — наоборот, на долю секунды его пальцы судорожно прижались к девичьей ладони. По руке рейдера пробежала волна жара, и перед глазами поплыло. Это было глубокое, оглушающее удовольствие, от которого перехватило дыхание. Ему захотелось перехватить эту маленькую ладонь, сжать её, притянуть девчонку к себе и зарыться лицом в её волосы. Максим почувствовал ответный удар. Тело Алины отозвалось мгновенно. От простого касания грубых мозолей по телу разлилось приятное тепло — как будто его нежно погладили. Соски под футболкой внезапно затвердели. Он резко забрал кружку, отдёрнул руку так, будто обжёгся. Седой шумно выдохнул, глядя на свои пальцы. Потёр их друг о друга — жадно, быстро, будто на них осталось что-то невидимое и липкое. — Током, что ли… — пробормотал он, избегая смотреть Алине в глаза. — Воздух сухой. — Наверное, — тихо ответил Максим. Он чувствовал, как пылают щеки. Седой постоял ещё секунду, борясь с диким, нелепым желанием коснуться  снова. Потом коротко кивнул сам себе, развернулся и быстро зашагал прочь. Максим остался один. Кружка грела ладони, отвар пах травами и чем-то горьковатым. Внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Второй раз. Сначала Штырь — теперь Седой. Та же реакция. То же приятное тепло от мужского прикосновения. «Я же мужик, — подумал он. — Я не должен… Это неправильно. Почему мне приятно? Почему?» Максим не понимал. Мир вокруг не изменился, но его собственное тело начало вести себя как предатель, откликаясь на каждого встречного мужика. Он сделал глоток отвара. Травы были горькими, и эта горечь вернула его в реальность. *** Максим поднимался по ступеням медленно, держась за перила и стараясь не поскользнуться на влаге после дождя. Ноги ещё слушались плохо, но голова была ясной — даже слишком. Отвар Седого, который он всё-таки выпил, тёплой волной разливался в животе, и от этого хотелось спать. Он уже предвкушал, как доберётся до комнаты, упадёт на кровать и закроет глаза. Хотя бы на час. Хотя бы на полчаса. Дверь в дом скрипнула — и он шагнул в полумрак коридора. Здесь пахло деревом, пылью и чем-то кисловатым. Максим прищурился, привыкая к темноте, и тут же увидел его. Граф стоял в дальнем конце коридора. Замер, как вкопанный. Видимо, он шёл по своим делам — и наткнулся на Максима так же неожиданно, как Максим на него. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Граф видел перед собой девушку, которая три дня пролежала без сознания. Он помнил её бледной, мечущейся в бреду, с мокрой тряпкой на лбу и запёкшимися губами, и ожидал увидеть что-то подобное — измождённую, слабую, едва стоящую на ногах. Но реальность ударила его наотмашь. В полумраке коридора Максим казался существом из другого мира. Свет из приоткрытой двери падал на него сзади, и волосы вспыхнули золотистым ореолом, рассыпавшись по плечам и спине. Кожа, ещё недавно серая от жара, теперь светилась — нежная, гладкая, с лёгким румянцем на скулах, который проступал даже в полутьме. Черты лица, которые Граф помнил просто «симпатичными», теперь стали тоньше, чище, словно их выточили из мрамора и слегка подкрасили изнутри. А губы… Граф сглотнул. Губы были яркими, чётко очерченными, припухшими, как будто их только что целовали. Они притягивали взгляд, как магнит, и он поймал себя на том, что смотрит именно туда — на этот влажный, розовый изгиб, — и не может оторваться. «Она стала ещё красивее, — мелькнуло в голове. — Как будто не человек». В паху тяжелело. Медленно, предательски, неумолимо. Кровь прилила туда помимо его воли, и он почувствовал, как штаны становятся теснее. Граф стиснул зубы и заставил себя думать о чём угодно другом. О том, что он натворил в этом самом коридоре три ночи назад. О том, что эта девчонка могла его застрелить — и была бы права. О том, что он дал себе слово: больше никогда. Эрекция не хотела спадать. Максим, к счастью, ничего не заметил — он смотрел не на штаны Графа, а на его лицо, и в его взгляде читалась лишь настороженность. Обычная, спокойная настороженность человека, который столкнулся в тёмном коридоре с тем, кого не ожидал увидеть. Ни страха, ни отвращения, ни паники. Только лёгкое напряжение. Граф опустил глаза. Переступил с ноги на ногу. Кашлянул в кулак. — Ты это… — начал он и осёкся. Голос прозвучал глухо, неуверенно — совсем не так, как говорил прежний Граф. — Я там принёс тебе… на тумбочке. Вкусняшки. Поправляйся. Максим нахмурился. Вкусняшки? — Спасибо, — сказал он. Нейтрально. Без эмоций. Граф кивнул. Сделал шаг вперёд — видимо, собираясь пройти мимо, к лестнице. И, проходя, протянул руку. Не то чтобы помочь — Максим не просил помощи. Не то чтобы коснуться специально — скорее, машинальный жест, какой делают, когда хотят приободрить: хлопнуть по плечу, тронуть за локоть. Но пальцы его скользнули мимо рукава и коснулись запястья Максима. Голая кожа. Тёплая. Гладкая. Графа прострелило с головы до ног. Из тонкого девичьего запястья, такого хрупкого, что, казалось, сожми чуть сильнее — и сломается, — хлынула волна. Горячая, плотная, ослепляющая. Эйфория ударила в голову, как глоток чистого спирта на голодный желудок, прокатилась по позвоночнику, рассыпалась мурашками по плечам и спине. Ему стало так хорошо, что на секунду перехватило дыхание. Захотелось схватить эту руку, прижать к губам, целовать каждый пальчик — и одновременно хотелось бежать, потому что ничего подобного он никогда не испытывал, и это пугало до усрачки. Он отдёрнул руку, как от огня. Отшатнулся, едва не врезавшись спиной в стену. Максим тоже почувствовал. Приятная, ласкающая волна пробежала от запястья к локтю, к плечу, растеклась теплом где-то в груди. Тело Алины отозвалось мгновенно — как и в прошлые разы. Как со Штырём. Как с Седым. Теперь ещё и с Графом. С Графом, блядь! Внутри всё сжалось от отвращения — не к Графу даже, а к себе, к этому телу, которое предавало его с каждым новым прикосновением. Он отдёрнул руку и отступил на шаг. — Не трогай меня! — голос Алины прозвучал выше, чем хотелось, и в нём звенела паника. Граф поднял руки — открытые ладони вперёд. Лицо его было растерянным, почти испуганным. — Я не хотел, — сказал он быстро. — Прости. Не буду. Я вообще… я не буду. Никогда. И ушёл. Почти побежал — быстрым, дёрганым шагом, чуть не снеся плечом косяк на повороте. Через секунду его шаги затихли где-то наверху. Максим остался в коридоре один. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел в темноту. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах шумело. Три касания за день. Три разных мужчины. Одна и та же реакция. Штырь — ладонь на шее, приятная дрожь. Седой — пальцы на кружке, та же волна. Теперь Граф — случайное прикосновение к запястью, и опять. Это не случайность. Это его тело. Оно почему-то так сейчас реагирует. Стоит коснуться его голой кожи — и накрывает. Удовольствием, которого он не хочет, которого он боится, которое вызывает в нём отвращение к себе. Как будто он не человек, а… какой-то инструмент. Приманка. Ловушка. Он сжал руки в кулаки. Ногти впились в ладони — боль немного отрезвила. Надо что-то делать. Надо защититься. Не давать им касаться. И самому не касаться. Совсем. Никаких случайных прикосновений, никакой голой кожи на виду. Перчатки. Точно. Надо раздобыть перчатки. Хотя бы обычные, тканевые. Чтобы закрыть руки. Чтобы между ним и миром был хоть какой-то барьер. А потом — одежда с длинными рукавами. Высокий ворот. Меньше открытой кожи. Меньше поводов для случайных касаний. С этого можно начать. Он выдохнул, отлепился от стены и медленно пошёл к лестнице. Он поднимался, держась за перила, и с каждым шагом в голове крепло решение: никаких прикосновений. Ни с кем. Никогда. *** Кнопа ввалилась в комнату без стука — просто толкнула дверь плечом, потому что руки были заняты: в одной — свёрток с чем-то съестным, в другой — пустая кружка из-под бульона. И увидела Алину. Та дремала, свернувшись калачиком поверх одеяла, в футболке и штанах, подогнув ноги и сунув ладони под щёку. Дышала ровно, ресницы подрагивали во сне. Волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрылись, длинные ресницы — тёмные, пушистые — отбрасывали крошечные тени на скулы. Она выглядела… Кнопа замерла на пороге, склонив голову набок. Красивой. Не просто миловидной, не просто симпатичной — красивой до какого-то щемящего чувства в груди. Как картинка. Как спящая принцесса из старой книжки, которую ей читали в детстве. Она поставила кружку на тумбочку, свёрток бросила рядом и на цыпочках подошла к кровати. Присела на корточки, оказавшись лицом к лицу со спящей Линкой. Та даже не пошевелилась. — Ну ты даёшь, — прошептала Кнопа. — Спит как убитая. Кнопа наклонилась ближе, разглядывая лицо. Губы, чуть приоткрытые, блестели в скупом свете из окна — яркие, розовые, как будто их только что целовали и они ещё не остыли. От кожи шёл лёгкий сладковатый запах — цветочный. — Линка, — позвала она. Тишина. — Линка, вставай. Мы к Гвоздю собирались, забыла? Алина не реагировала. Кнопа вздохнула, потянулась и легонько шлёпнула её по попке. Ноль реакции. — Вот же ж соня, — пробормотала она. И, повинуясь какому-то шальному импульсу, наклонилась и поцеловала. В губы. Легко, нежно. Как целуют спящую красавицу в сказке — без похоти, без подтекста, просто шутя. И замерла. Губы Алины были мягкими, тёплыми и на вкус — сладкими. Как нектар. Как мёд, разведённый в молоке. Как что-то невероятно вкусное, чему Кнопа не могла подобрать названия. Она задержалась на секунду дольше, чем планировала, — просто чтобы понять, что это за вкус, — и отстранилась, облизнувшись. — Охренеть, — выдохнула она. Максим распахнул глаза. Сознание включилось мгновенно — он увидел лицо Кнопы в десяти сантиметрах от своего, почувствовал влагу на губах, и внутри всё подпрыгнуло. — Ты… что ты делаешь?! — Бужу тебя, блин! — Кнопа отодвинулась и развела руками. — Ты дрыхнешь как убитая. Я тебя и так, и сяк — ноль реакции. Пришлось целовать, как принцессу. Слушай, а чего у тебя губы сладкие? Это что, новый бальзам? Максим сел на кровати, машинально коснувшись губ пальцами. Сердце колотилось. Но не от страха. Не от стыда. От неожиданности. И ещё от какого-то странного осознания, которое начало прорастать в голове, как зёрнышко, брошенное в землю. Кнопа поцеловала его. В губы. И он ничего не почувствовал. То есть — ничего из того, что чувствовал при касании мужчин. Никакой волны. Никакого приятного тепла. Никакой эйфории. Просто прикосновение. Значит… значит, на женщин это не действует? Он уставился на Кнопу. Та, ничего не заметив, уже поднялась, отряхивая колени, и продолжала трещать: — Короче. Мы ещё в бане договорились — идём к Гвоздю за топиками. Так что вставай, умывайся, и двигаем. Хватит дрыхнуть. Давай-давай, шевели булками. — Иду, — сказал Максим и начал одеваться. *** Кнопа шагала впереди, как обычно, Максим чуть позади. Утро было серым и холодным, но дождь наконец перестал, и двор наполнился обычной жизнью стаба: кто-то тащил ящики, кто-то чинил навес, кто-то просто стоял и курил, грея руки о кружку с горячим отваром. И все они смотрели. Максим замечал это краем глаза. Мужчины оборачивались. Не все, но многие. Кто-то замирал на полуслове, кто-то провожал его долгим взглядом, кто-то толкал товарища локтем и кивал в его сторону. Он чувствовал эти взгляды кожей — липкие, изучающие, голодные. В прошлой жизни на него так не смотрели. В прошлой жизни он сам так смотрел на красивых девушек, и ему никогда не приходило в голову, каково это — быть объектом. Теперь он знал. — Не обращай внимания, — бросила Кнопа через плечо, даже не оборачиваясь. — Чего они пялятся? — пробормотал он сквозь зубы. Кнопа хмыкнула. — Потому что ты красивая, дура. Лавка Гвоздя встретила их всё тем же кривым крыльцом и обшарпанной дверью с надписью «ВСЁ ДЛЯ ЖИЗНИ», у которой буква «И» завалилась набок и грозилась вот-вот упасть. Когда они вошли, звякнул колокольчик — старый, с треснутым боком, звук был глухой и дребезжащий одновременно. Внутри пахло так же, как в прошлый раз, — сухой аптечной пылью, дешёвым мылом и картоном. И ещё тем особым запахом, который шёл из дальней комнаты, — старой стираной одежды, чужого пота и страха, въевшегося в волокна. Максим помнил этот запах. Он вдохнул — и на секунду вернулся в тот день, когда впервые зашёл сюда. Гвоздь появился из-за стеллажа, как всегда, внезапно. Худой, острый, угловатый — он дёрнулся к ним, семеня между коробками, и замер на полпути. Глаза его, маленькие и цепкие, остановились на Максиме — и расширились. Он застыл, приоткрыв рот. В полумраке лавки Максим казался ещё более нездешним. Свет из грязного окошка падал на него косым лучом, и в этом луче волосы вспыхнули золотом. Кожа светилась, глаза блестели. Губы — яркие, чёткие — выделялись на бледном лице. Гвоздь смотрел, приоткрыв рот, забыв о коробочке, которую держал в руке. — Д-девки, — выдавил Гвоздь. Кадык дёрнулся. Он перевёл взгляд на Кнопу, снова на Максима. — Пришли… это… по делу? — По делу, — Кнопа прошла внутрь, сдвинув пустую коробку ногой. — Топики спортивные есть? Вот для неё. — Она ткнула большим пальцем в Максима. — Топики… — Гвоздь заморгал. — Там, в дальней комнате, на стеллаже. Пойдёмте, покажу. Он засеменил к армейской шторе, отдёрнул её и скрылся внутри. Кнопа хмыкнула и пошла следом, Максим за ней. В дальней комнате вдоль стен стояли стеллажи с одеждой. В углу — примерочная, отгороженная ещё одной шторой. Гвоздь уже рылся на верхней полке, бормоча себе под нос. Через полминуты он приволок пыльный пакет и высыпал содержимое на лавку. — Вот. Разные. Размеры… ну, какие есть. Кнопа разворошила кучу, вытащила несколько штук, придирчиво осмотрела каждый. В основном тёмные — чёрные, тёмно-синие, с широкими лямками. Пара серых. Один бордовый — выцветший, но ещё крепкий. Она отобрала три, сунула остальные обратно в пакет. — Вот эти. Давай примеряй. Максим взял топики и пошёл к примерочной. Отодвинул штору, шагнул внутрь. Затем стянул худи, футболку, и начал натягивать первый топик. Чёрный. Топик не лез. Ну, то есть лез, но с трудом. Грудь Алины, компактная и упругая, никак не хотела помещаться в узкую полоску ткани. Максим пыхтел, тянул, изворачивался, и в процессе лямка соскочила, хлестнув его по скуле. — Блядь! — вырвалось у него. — Ты там жива? — донеслось из-за шторки. Голос Кнопы звучал подозрительно весело. — Жива! — прошипел Максим, перехватывая топик по-другому. Наконец он справился — ткань обтянула грудь, плечи, спину. Он посмотрел на себя в мутный осколок зеркала, висевший на стене. Сидело хорошо. Плотно, но не давило. И главное — никаких застёжек, никаких бретелек. — Ну как? — спросила Кнопа. — Нормально. Второй попробую. Второй, серый, оказался чуть свободнее и сел сразу. Третий — тёмно-синий, с перекрёстными лямками на спине — сел идеально. Плотно, но не туго. Мягкая ткань облегала тело, поддерживала грудь, и при этом ничего не сдавливало. Максим повертел плечами, поднял руки, наклонился — сидит как влитой. Он уже собирался снимать его, когда штора отъехала в сторону. — Ну чё? — Кнопа просунула голову в проём. — О, вот этот нормальный. Крутись давай. Максим замер с поднятыми руками. Потом медленно повернулся кругом. Кнопа одобрительно кивнула. — Отлично. Берём синий. — И чёрный, — добавил Максим, натягивая худи. — И серый. Кнопа пожала плечами и вышла. Максим вышел следом и положил выбранные топики на лавку. Из-за стеллажа тут же вынырнул Гвоздь — он явно ждал за углом. Протянул бордовый топик, не глядя на Максима. — Вот, — сказал он. — Этот тоже… тебе подойдёт. Ну, в подарок. Кнопа фыркнула. Максим молча взял топик и добавил к остальным. — Спасибо, — сказал он. — А перчатки есть? — спросил Максим, когда Гвоздь уже потянулся к пакету, чтобы убрать оставшиеся топики. — Тонкие. Чтобы пальцы гнулись. Гвоздь замер, моргнул и снова засуетился — нырнул за стеллаж, загремел коробками, выругался себе под нос и наконец вынырнул и положил на прилавок перчатки. Тонкая чёрная ткань, усиленные накладки на пальцах, плотная резинка на запястье. Не тактические — скорее, для бега или велоспорта, — но чистые, целые, без дыр. Максим взял одну, растянул. Размер — маленький, женский. Как раз на руку Алины. — На кой тебе? — спросила Кнопа, прищурившись. — Руки мёрзнут, — сказал Максим. — И на тренировках удобнее. Кнопа хмыкнула, но ничего не сказала. Объяснение было так себе, но какая разница? Ну мёрзнут у девки руки. Ну хочет перчатки. Может, и правда для тренировок. Максим вытащил из кармана мешочек со споранами, отсчитал нужное количество, положил на прилавок. Гвоздь осторожно, по одному, переместил спораны в коробочку с мягкой тканью на дне. Максим надел перчатки сразу. Ткань облегла пальцы. Он сжал кулак, разжал. Материал не сковывал движений. Хорошо. Теперь у него был барьер. Тонкий, тканевый, но барьер. Никаких случайных прикосновений. А там, глядишь, можно будет подобрать и одежду с высоким воротом, и длинные рукава, и… — Ну всё? — Кнопа взяла свёрток с топиками и направилась к выходу. — Тогда двигаем. А то у меня дела. Максим кивнул. Поправил перчатку на левой руке, поправил на правой и пошёл следом. На душе было немного спокойнее. Совсем чуть-чуть. Но этого хватало. Они вышли из лавки Гвоздя, и Максим на секунду зажмурился. Солнце, пробившееся сквозь серую пелену туч, ударило в глаза — яркое, неожиданное, почти весеннее. Ветер, ещё холодный, но уже не пронизывающий, нёс с собой запах мокрой земли и дыма, трепал волосы, холодил щёки. Улица, которая ещё утром казалась унылой и серой, теперь выглядела почти уютно: лужи блестели, где-то вдалеке кто-то смеялся. Кнопа потянулась и сунула руки в карманы куртки. — Ну вот, — сказала она. — Теперь у тебя полный боекомплект. Максим не слушал. Он смотрел на свои руки. Перчатки сидели плотно, как вторая кожа. Тонкая чёрная ткань обтягивала пальцы, запястья, подчёркивала узость кости и хрупкость суставов. Он сжал кулак — ткань натянулась на костяшках, — разжал. Снова сжал. Движения были свободными, материал почти не чувствовался. Чёрный цвет контрастировал с бледной кожей выше запястья — той, которую не скрывали рукава худи. Красиво. Действительно красиво. Как будто он всю жизнь носил перчатки и только сейчас об этом вспомнил. — Красивые, — подтвердила Кнопа, проследив за его взглядом. — Тебе идут. Как аристократка. Типа, «мадемуазель, не желаете ли чаю». Максим молча кивнул. Аристократка. Мадемуазель. Он — Максим Соколов, студент, — стоит посреди поселения в другом мире, в женском теле, в тонких чёрных перчатках, и думает о том, как защититься от собственной кожи. Смешно. До усрачки смешно. Внутри плескалась смесь облегчения и горечи. Облегчения — потому что теперь хоть руки закрыты. Если кто-то из мужчин случайно коснётся его пальцев, то почувствует ткань, а не голую кожу. Может, это остановит реакцию. Может, хоть так он перестанет быть ходячей ловушкой для каждого встречного. Горечи — потому что руки были лишь частью проблемы. Он повернул голову и посмотрел на своё отражение в мутной луже у ног. Оттуда на него глянула девушка с бледным лицом и яркими, чётко очерченными губами. Губы не спрячешь. Щёки с лёгким румянцем не спрячешь. Ресницы, ставшие гуще и темнее, не спрячешь. Запах — сладкий, цветочный, тот самый, о котором говорила Кнопа, — не спрячешь. Перчатки — это только начало. Маленький шаг. Крошечная победа в войне, которую он уже проигрывает. Он сжал кулаки и спрятал руки в карманы. — Пошли, — сказал он глухо. Кнопа кивнула, и они двинулись через двор — две фигуры в сером свете осеннего солнца: одна высокая, размашистая, другая миниатюрная, в просторном худи и тонких чёрных перчатках, которые скрывали кожу, но не могли скрыть того, во что превращалось его тело.