Пойдёшь со мной?

Ухо Минхо дёргается, и он просыпается. Сумрачно, плотные шторы не дают первым лучам пробиться внутрь. Кто-то лежит, прижавшись к его боку, и громко дышит. Чан ушёл. Пахнет свежим потом и псиной. — Сони? — Мхм… Хён. Джисон широко облизывает шею Минхо и хихикает, когда тот кусает его острое волчье ухо. — Зачем ты здесь? Хёнджин же сказал — нельзя. Джисон поднимает недовольные округлившиеся глаза. — И позавтракать с тобой нельзя? — Минхо хмурится от наглости и бросает взгляд на спящего щенка. Тот тихо сопит, свернувшись калачиком вокруг пледа. — Хотя бы полчасика, хён? Внизу уже все собрались, кроме Чан-хёна. Джисон умеет уговаривать, потому что знает, что старшие слабы перед его тихим просящим голосом и заискивающим тоном. В остальное время паршивец не отличается ни вежливостью, ни послушанием. Минхо вздыхает и, отвернувшись, тянется к щенку, чтобы проверить его. Дыхание медленное и ровное. Температура всё ещё высокая. Он тщательно обнюхивает его запястье, прежде чем снова обратиться к Хану, который нетерпеливо ёрзает на месте. — Чан оформляет поиски хозяев? — Ну да, — Джисон надувает губы, — он ушёл до того, как мы с Йени вернулись с пробежки. Я не успел попрощаться… Минхо смягчается и щипает младшего за пухлую щёку. — Твоя работа скоро? — Часа через два, а что? — Ладно… поднимись-ка с меня. Сейчас приду. *** Феликс и Чонин, самые ответственные среди макне, приготовили завтрак, за что Минхо готов их расцеловать. Сам он помят и не особо настроен на новый день, тем более в качестве «главного» в доме. Вчерашний вечер, похожий на мутный сон, превратился в осадок болезненных впечатлений. Поле и одиночество… В противовес пасмурным мыслям в общих комнатах ярко, ослепительный свет будто наложил на мир оранжевый фильтр. Слышен смех и пахнет тостами, жареными яйцами и простым салатом с курицей и зеленью. Им поручают кофе, но Джисон даже не скрывает, что выманил Минхо совсем не ради завтрака. Он с довольной улыбкой толкает хёна к столешнице и по-хозяйски оглаживает бока, прежде чем прижаться мягким поцелуем к губам. Тело разгорячено после утренней пробежки по лесу, уши навострены. Минхо невольно тает, когда Хан гладит его по голове. Тихое мурлыканье само зарождается в горле — он ничего не может с ним поделать! Джисон только хихикает и мило качает задницей, серый хвост виляет за спиной. Минхо не удерживается и крепко шлёпает его по бедру, заставив подскочить на месте. — Хён, не на кухне же! — журит Хан, а сам тянется за ещё одним поцелуем. Невыносимо сладкий. Минхо фыркает и обхватывает гладким чёрным хвостом его ногу. — От тебя пахнет псом, — жалуется он. Джисон прижимается к нему всем телом, тычется носом под кадык. На нём ничего, кроме шорт и чёрной майки, поэтому запах так силён. — Хочешь помыться со мной? Предложение заманчивое, но Минхо отстраняется. Всё же они должны сделать кофе, пока парни их не сожрали. — Я написал на работу, взял пару выходных. — Чтобы остаться с щенком? Почему не попросил Феликса или Чонина? Эти двое в основном ухаживают за домом и работают удалённо четыре дня в неделю. Сейчас гибридам дают много поблажек при трудоустройстве, хотя есть недовольные такой политикой. — Хёнджин подумал, ему будет комфортнее рядом с моим запахом. Всё-таки он знает только меня. Джисон пожимает плечами. — Сомневаюсь, что он настолько чувствительный. Это справедливо. У «декоративных» значительно притуплено обоняние, и их «дрессируют» так, чтобы они минимально проявляли агрессию. Но Минхо вспоминает взгляд щенка, пустой и безнадежный, и его встряхивает. — Хён? — Джисон опускает ладонь на его шею. Минхо качает головой. Он сильно недооценил влияние вчерашнего дня. Удивительно, что к нему не вернулись кошмары… И к лучшему. Сдержанный шум переплетающихся голосов, доносящийся из столовой, помогает вернуться в реальность, как и горячее прикосновение Джисона. — Ничего… Хёнджин сказал, ему будет лучше без лишнего стресса. Джисон медленно моргает, раздумывая. Чистые солнечные лучи удачно ложатся на его волосы, подсвечивая почти смывшийся синий пигмент. — А это правда, ты назвал его своим? — с показной невинностью интересуется Хан. Минхо хмыкает, заметив в его словах тщательно скрываемую ревность, и не может не усмехнуться. — А что? — Да ничего, совершенно ничего, — Джисон щекочет под подбородком, Минхо жмурится. Чёртово мурлыканье всегда его подводит! — но ты бы лучше таким не разбрасывался. Кое-кому это не понравилось. «Кое-кому, значит?» Что за нелепая ложь. Минхо ждёт, пока терпение Хана закончится и он полезет выпрашивать ещё поцелуи, только чтобы увернуться от него и запустить кофемашину. Пока напиток готовится, он смягчается, позволяя их ртам и языкам соприкасаться снова и снова, разгоняя по телу оглушающее тепло. Джисону всё время мало, он большой любитель нежностей. Минхо добровольно потакает ему, пока губы не начинает колоть от покусываний. — Ну, вы как всегда вовремя. Они оборачиваются, сталкиваясь с недовольным прищуренным взглядом. Даже, скорее, пренебрежительным. Минхо, подмигнув Джисону, развязно улыбается, хватая Чонина за талию. Рыжие волосы Йени освещают кухню, как маленькое солнце. — Хочешь к нам, лисёнок? Айен, как по щелчку, теряет всякое самообладание: визжит и кусается, будто у него аллергия на прикосновения. Джисон шустро сбегает, прихватив стаканы, а шея Минхо подвергается бесцеремонному обнюхиванию и боевому раскрасу. Чонин теперь сам с несвойственным ему рвением прижимает старшего к стойке и придирчиво исследует кожу. — Что на вас всех нашло? — Минхо запрокидывает голову и терпит, пока его терзают острые клычки, — Й-Йена, — на выдохе тянет он, — полегче. Чонин напоследок прикусывает сильнее, наверняка оставив кричащий след, затем поднимает невозмутимый взгляд. Вертикальные зрачки тоненькие, как трещинки на светло-кирпичной радужке. — Заканчивай тут скорее, а то Чанбин-хён всё съест, — и он уходит, будто совершенно ничего не случилось. Пушистый хвост покачивается в такт шагам. «Окак». Минхо удивлённо пялится в пустоту, шея горит, мурашки стекают по спине, заставляя колени позорно подгибаться. Самодовольная улыбка медленно стирается с лица. Его стая — те ещё собственники. *** На разукрашенную шею и опухшие губы никто решительно не обращает внимания. Стая взбудоражена, будто они чуют шаткое настроение Минхо и подхватывают воздушно-капельным путём. Маленькие странности не заканчиваются. Его толкают раз пять, потому что он сидит между Чанбином и Феликсом, которые всё никак не успокоятся. Феликс подкладывает Минхо еду, улыбаясь так обворожительно, что это вызывает подозрения. Чанбин ворует из тарелки, нарываясь на драку со всеми, кроме Хёнджина, держащегося в стороне от специфических гибридных игрищ. — Ты хоть поспал? — обращается к нему Минхо. Чьи-то холодные стопы упираются ему в колени. Он щекочет их, не глядя, и визг Джисона пугает сидящего рядом Йени. — Составлял отчёт, чтобы Чан-хён мог уехать сразу. Потом никак не спалось, — жалуется человек, падая головой на сложенные руки. Вокруг него сразу начинают хлопотать: предлагают салат, поправляют одежду и лезут вездесущими носами. Хёнджин терпит их доброту с присущим ему профессионализмом. Лечение гибридов требует ангельского терпения, а жизнь с ними — тем более, — когда щенок проснётся, я задам ему вопросы. Если хёну понадобится, конечно. — Ага, — Минхо знает, что Чан договорится. Потому что никто не хочет звать незнакомого доктора в их дом, а щенку нужен нормальный осмотр. Хвост сам собой пристраивается на чьей-то голени — уже не уследишь, чьей, потому что Феликс закидывает на Минхо ногу, Чанбин — руку, будто запирают в клетке. Хёнджин улыбается, заметив их странности, и пожимает плечами. Хан, необычно притихший, тоже присоединяется к клубку под столом, втиснув ногу под бедро Минхо. Мех Чонина, самый длинный и пушистый — ни с кем не спутаешь, — тоже невзначай поглаживает стопу. Каждый осознанно и неосознанно стремится оставить свой запах, защитить Минхо, даже если реальной угрозы нет. Он вздыхает, спуская им с рук абсолютно всё, и делает вид, что это самый обычный приём пищи, хотя внутри всё сжимается. Жаль, что Чану пришлось уйти, его место во главе пустует. Обычно они собираются по утрам каждый день. Вместе, всемером, несмотря на то, что едва помещаются за старым деревянным столом. И каждый раз Минхо напоминает себе: это самое дорогое, что есть в его жалкой незначительной жизни — оно прямо здесь. Его драгоценная стая. *** Они расходятся, к сожалению, совсем скоро. Джисон уезжает к Чану, Чанбин и Феликс — к волонтёрам, куда поехал бы и Минхо, если бы не вынужденный выходной. Ёнбок согласился заменить его по мере сил. Чонин поднимается в свою комнату, чтобы запереться на ближайшие шесть часов. На первом этаже остаются только они с Хёнджином. Столовая отделена от гостиной тонкой перегородкой. Они вместе моют посуду и перебираются на диван. Минхо падает головой на костлявые колени человека, вытягиваясь во весь рост. — Хён, ты выглядишь не очень хорошо. Старший цыкает. — Полезешь в духовку по частям или целиком, Хёнджин-а? — Я серьёзно, — он не реагирует на натянутую угрозу. Тонкая рука убирает чёлку Минхо за ухо, открывая серые, почти бесцветные глаза, — все это заметили. Что-то не так? Минхо невесело усмехается. Он старался спрятать мрачные мысли, но как тут отвлечёшься, когда спрашивают напрямик? — Нет. Просто кое-что вспомнил, — отмахивается он. Хёнджин вздыхает и ловит ладонь Минхо, переплетает пальцы. Бугристые шрамы на руках резко контрастируют с безупречной кожей. Сегодня один из тех дней, когда Минхо отчётливо чувствует, как сильно отличается от остальных. Насколько он инороден в идеальной умиротворённой картине мира, совершенно не создан для неё. Хёнджин не знает, с чего начиналась стая. Никто, кроме Чана и Чанбина, не знает, каким был Минхо больше пяти лет назад. Он дрался, раскрашивал врагов в красный, лишь бы выбраться из смердящей ямы на свет. Врагами становились все, на кого указывали хозяева. Вне зависимости от целей и причин, никакой жалости, только инстинкт самосохранения. Он бездумно выполнял приказы и жил только ради войны. — Хён? Минхо вздрагивает всем телом, хвост нервно бьёт о потёртую обивку дивана. — Что? — Хёнджин стирает пот с его лба тыльной стороной ладони. Сердцебиение отдаётся в висках. — Прости, — говорит он, пока Минхо пытается восстановить сбившееся дыхание, — больше не буду спрашивать. Минхо глухо смеётся. «Мда, расклеился… Осталось разреветься и выпросить пожалейку. Нам ведь не приходят напоминания каждый месяц». Минхо и Чанбин получают пособия как «бывшие боевые модели» — компенсация «за моральный ущерб». Как будто такое можно компенсировать. Это в духе людей — прикрывать фатальные ошибки деньгами. «Декоративным» тоже назначают выплаты. В особых случаях. Джисону они приходят по причинам, о которых Минхо ненавидит думать. — Что с твоей заявкой? — милостиво меняет тему Хёнджин. Он понижает голос до шелестящего шёпота. «Прямо как Феликс». Минхо цепляется за вопрос, уже устав от отягощающих мыслей. Всегда легче думать о насущных проблемах, чем ворошить старые. — Её одобрили. Попросили больше фото, чтобы разослать объявления по магазинам и пунктам выдачи. Ухо дёргается, уловив еле слышный шорох из коридора и медленные шаги. — Думаешь, хозяева быстро хватятся? Минхо пожимает плечами. — Обычно потеряшек находят в ближайшие пару дней. Максимум — в течение недели. Хёнджин хочет спросить что-то ещё, но поднимает взгляд и вскрикивает. Минхо дёргается от неожиданности. — Что, ёптвою… — Хён! Минхо смотрит на дверной проём. На него в ответ пялятся два подозрительно знакомых жёлтых глаза. Просто неподвижно сверлят, больше ничего. Волосы мятым гнездом возвышаются над головой. Хёнджин закашливается и драматично бьёт себя в грудь. Минхо садится и отодвигается от него. На всякий случай. — Нельзя же так пугать… — хрипит Хёнджин. Минхо хлопает младшего по спине. Он-то сразу заметил, что щенок вышел из спальни, благодаря острому слуху. — Чего стоишь, как дурачок? Иди к нам, — говорит он, подзывая его рукой, — я приготовлю тебе поесть. Щенок продолжает смотреть. Даже не моргает. — Ну что, как маленький? — Минхо поднимается, а щенок вдруг отталкивается от стены и уносится прочь. Он спотыкается, что-то сбивает на ходу и тихо хлопает дверью, — ушёл… — Минхо смотрит на покрасневшего от усилий Хёнджина, — наверняка это ты его спугнул! Тот оскорблённо выпучивает глаза и протестующе мычит. Минхо фыркает в ответ. — Готовь инструменты, Хённи. Я сейчас его приведу. *** Щенок спихнул энциклопедию о европейском искусстве шестнадцатого века. Минхо кладёт книгу обратно на низкий комод, крадясь по ковру мимо спальни Феликса и Чанбина. Он заходит в комнату, закрывая за собой почти беззвучно. Щенок лежит на кровати, замотавшись в одеяло с головой. Только неподвижный пушистый хвост выглядывает из-под ткани. «Надо отправить его в душ, — думает Минхо, — и постирать постельное бельё». Чан и Минхо, конечно, обтёрли щенка от грязи, но шерсть на хвосте не почистить так просто, пятна всё равно размазались по светлой простыне. — Привет, — говорит Минхо, приближаясь к кровати крадучими шагами, — ты помнишь, что вчера произошло? Из кокона выглядывает голова. Всё тот же внимательный блестящий взгляд. Минхо не удерживается: протягивает руку и чешет между чёрных рыжеватых на концах ушей. На удивление щенок не пугается и не отстраняется. Он охотно жмурится, утыкаясь лицом в подушку. «Приученный, — думает Минхо, — совсем не агрессивный». — Как тебя зовут? — подумав, спрашивает он, — и как ты оказался посреди дороги? Щенок сразу же хмурится и, освободившись от руки, снова прячется под одеяло. Минхо кажется, что пальцы гибрида дрожат, но не уверен, что разглядел правильно в полумраке спальни. — Хм, — он опускает ладонь туда, где находится голова «безымянного» гибрида, — тогда будем звать щенком. Тот тихо фыркает. «Считаем, что согласен». — Я привёл тебя в дом к своей стае. Никто тебя не обидит, — из-под одеяла показываются любопытные уши. Минхо дёргает одно, щенок обиженно сопит и прижимает его к голове, — нас всего семь. Пятеро, включая меня, гибриды, прямо как ты, и двое людей. Бояться нечего, — подумав, он добавляет, — было бы неплохо, если бы ты рассказал о себе, но, если не можешь, я не заставляю. Минхо усмехается от своих же слов. Раньше он был гораздо жёстче, нетерпимый к любой слабости и «бесполезным» переживаниям. Щенку повезло больше многих других потеряшек, которые побывали на его попечении. — Пойдём на завтрак? — предлагает он, убирая руку. Щенок не шевелится несколько секунд, потом всё же садится на постели, слегка румяный и помятый. Минхо усмехается его нелепой причёске и опухшему после сна лицу, — думаю, ты не откажешься от рамёна.