Пойдёшь со мной?

Щенок крадётся по коридору в кромешной темноте. На нём только майка, висящая на плечах поношенной тряпкой, и такие же растянутые шорты — одежда Минхо. Щенок тяжело дышит, несмотря на то, что в коридоре свежо: дальняя форточка впускает осенний ветер, а из леса доносится скрип голых деревьев, похожих на мумий, и треск травы. Щенку не нравятся эти звуки — они напоминают поле, где его бросили, поэтому он ускоряет шаг. «Принести хёну воды», — думает он, спотыкаясь о злосчастный комод и роняя книгу. Снова. Пространство слишком узкое из-за нагромождённых вдоль стен шкафов с вещами, старых полок с картинами, кисточками, пыльными аптечками и другой мелочёвки. Всё это будто не поместилось в личных комнатах, поэтому было вытеснено и превращено в общий хаотичный беспорядок. Щенок поднимает книгу, замечая, что закладку переместили к концу. Кто её читает? Он кладёт её на место и, прислушиваясь к шорохам из ближайшей спальни, которую делят аж два гибрида, спешит дальше. «Почему хёну плохо? — лихорадочно думает щенок, скользя взглядом по фрагментам стены, которые выглядывают между шкафов и комодов. Они кажутся тёмно-синими в ночи, хотя на самом деле нежно голубые, — почему ему становится хуже?» Приступы «ночной агрессии», с которой щенок столкнулся в первый день, не пропадают. Минхо мечется, ему снятся кошмары, из-за которых он несёт бессвязный бред и иногда вскрикивает. В таком состоянии его сложно разбудить, а если получается, то хён сразу срывается прочь, избегая прикосновений. Когда он возвращается, пасмурный и умытый холодной водой, они молча ложатся в постель, делая вид, что спят, хотя оба долго не могут уснуть. Это уже рутина, сложившаяся за три ночи, которые щенок провёл в доме: знать и молчать, не поднимать то, что может причинить боль. Он замирает перед лестницей — мысленной границей, которую не любит пересекать при свете дня, потому что за ней кухня и гостиная, в которых стая собирается вместе. Это их пространство, личная жизнь, которую он не смеет нарушать. А часть этажа за его спиной — нейтральная территория, «гостевая зона», где его запах не будет никому мешать. Но сейчас он колеблется недолго. Минхо совсем один, и на этот раз щенок не даст ему уйти так просто: стакан воды — повод задержать и дать хоть какое-то утешение. У щенка есть маленькая надежда, что хён выговорится ему, доверится чуть больше, чем просто незнакомцу. «Глупая собака, — усмехается он, толкая кухонную дверь, — какой же я…» И замирает. Тело напрягается, поражённое нахлынувшим запахом, густым и сладким. Стая. Даже если по-отдельности некоторые ароматы вызывают страх и чувство опасности, все вместе они ощущаются идеально, смягчая острые углы и усиливая отдельные ноты. Щенок жадно вдыхает, ослеплённый теплом и не знающий, куда себя деть. Рот приоткрывается сам собой, а ноги несут вперёд. Щёки краснеют, когда он осознаёт, что не может надышаться и даже чувствует призрачный вкус на языке… — Что ты тут делаешь? Щенок разворачивается так резко, что чуть не падает, поскользнувшись на плиточном полу. Сердце подскакивает к горлу, тошнота полностью перебивает эйфорию. На него смотрят жёлтые глаза, сияющие в неверной тьме. Маленькое лицо пересекает косая тень. Перед ним стоит… Сони, он же Хани, Джисони-хён, детка — обладатель бесконечного списка ласковых прозвищ. И гибрид волка. «Маленький… Почему он такой маленький? Как кукла». Волк щурится и язвительно фыркает, будто прочитал его мысли. — Неважно. Приду… потом. Щенок задерживает дыхание и яростно машет головой. Джисон останавливается в полуобороте — теперь выражение лица не разглядеть, одни только яркие кислотные радужки… Щенок совершает ошибку, когда втягивает носом воздух — запах стаи полностью перебивает дикая горечь. Опасный! Резкий! Беги! Инстинкты вопят, но он упрямо сжимает кулаки и стоит на своём. «Как такое вообще может нравиться? — щенок сжимает губы, — нет, моё мнение не важно». — Джинни не говорил держаться от нас с Чонином подальше? — тихо спрашивает Хан, его тяжёлое дыхание раздаётся в паузах между словами. «Он чувствует мой страх…» Щенок делает решительный шаг вперёд, глядя волку в глаза. И ещё один. Лицо Джисона неуловимо меняется, будто он не понимает, что происходит. — Погоди, стой, — острые уши дёргаются и прижимаются к голове, — ты ещё не привык ко мне, не подходи! «Ну и что? — щенок делает последний рывок на подгибающихся от безотчётного страха ногах, и хватает Джисона за руку. Прикосновение обжигает, и физически ощутимое напряжение сковывает мышцы от кончиков пальцев до шеи, — я не могу помочь. Только ты… именно ты нужен хёну!» Щенок качает головой, смотря на Хана во все глаза и надеясь, что тот понимает, но нет. Джисон пытается выдернуть ладонь, и шепчет быстрые задыхающиеся возражения. — Отпусти, ты чего… Щенок тихо рычит. Это странно действует на Джисона: он вытягивается, как струна, а глаза округляются и становятся огромными и жалкими. Главное — он обмякает и наконец захлопывает рот. Щенок пользуется возможностью и тянет его в сторону спальни. *** Джисон останавливается на пороге, будто сталкивается со стеной. «Запахи… Конечно, он не любит их, — щенок оглядывается, — стоп, почему так тихо?» Отсутствие шума пугает больше, чем разговоры во сне. На секунду кажется, будто Минхо вовсе ушёл, пока не раздаётся низкий болезненный стон. Волк встряхивается и громко вздыхает. Кажется, до него наконец доходит, что хён не в порядке и нуждается в помощи — Джисон сжимает кулаки, жадно вглядываясь во тьму. — Можно? — хрипло спрашивает он, — пожалуйста? Щенок теряется, глядя на Хана, как на дурачка. Это же его дом? Зачем ему разрешение? Они смотрят друг на друга несколько неловких мгновений, пока до сонного мозга не доходит подтекст просьбы. «Он думает, я считаю спальню логовом? А хён?!..» Щенок поспешно кивает — Джисон сразу разжимает мёртвую хватку, которой вцепился в дверной косяк, и несётся к кровати. Щенок остаётся стоять, щурясь на широкие серые тени и поспешный шорох. Запах волка взрывается в воздухе: кислинка страха, приторная вина и яркая защитная нота. Всё это вплетается в смесь пота и застоявшегося воздуха спальни Минхо, заставляя щенка покраснеть. Во что он превратил комнату хёна? Присвоил его самым наглым образом и засорил собой и своими эмоциями. Он стискивает зубы и вновь глубоко вздыхает, мучая себя. Волк и чёрный кот — кто бы мог подумать, что их природные ароматы сочетаются так поразительно хорошо? — Джи? Чт… — Т-ш-ш, хёни. Почему ты ничего не говорил? — Мн… — Давай, расцепи руки… Обнимешь меня? Ему кажется, или он слышит влажный звук поцелуя? Снова шорох и невнятное ворчание Минхо, но больше нет ни агрессии, ни боли. Щенок больше не нужен, поэтому он отказывается дальше на это смотреть и закрывает дверь, опустив голову. — Эй? — зовёт Джисон, — куда ты? Щенок отступает, успевая увидеть в щели только сверкнувший жёлтый взгляд. Однако он не делает и двух шагов, как дверь распахивается и цепкая рука хватает его запястье, утаскивая назад. — По-твоему, хён будет рад проснуться без тебя? Что я ему скажу? — шёпотом ругается Джисон. Он кипит и жестикулирует, возмущённо глядя на щенка снизу вверх, — а ну ложись немедленно! «Какой же он маленький. И надоедливый», — думает щенок с бешено колотящимся сердцем, пока неожиданно сильные руки затаскивают его в кровать и укладывают сбоку от Минхо. Хён спит, нахмурив красивые брови, голова запрокинута на подушке. Джисон пододвигается к нему с другой стороны, обнимая поперёк живота. — Добрых снов, — бросает он, уткнувшись в плечо Минхо. Затем, помедлив, протягивает руку и поправляет одеяло щенка, оставляя на ткани лёгкую горчащую метку. Щенок зажмуривается и думает, что не сможет уснуть рядом с хищником, дыша воздухом, переполненным защитой, но оказывается неправ. Ночь проходит спокойно. *** — Они невозможные! — ворчит Минхо, выгребая одежду из единственного шкафа. Щенок с любопытством разглядывает растущие кучи одинаковых футболок, шорт, маек, и думает, что это перебор. «Почему он одевается так однотипно? — не понимает он, когда Минхо вываливает на пол очередное чёрно-белое месиво, — хоть бы цвета разные брал!» Словно в ответ на его мысли, из нутра полок вдруг появляются гавайские рубашки (в количестве трёх штук), синие штаны (в количестве четырёх штук, каждая пара длиннее предыдущей) и розовые трусы с бледной зелёной резинкой. — Одежда Бинни и Хани, — краснея ушами, быстро поясняет Минхо, — не понимаю, как она оказалась у меня. Щенок фыркает, и в него стреляют убийственным взглядом, поэтому он побеждённо падает на кровать и обнимает ближайшую подушку. Если хён предпочитает сходить с ума, когда стрессует — что ж, так тому и быть, щенок выдержит припадок чистоплотности с честью и терпением. А Минхо между делом продолжает ворчать. — Они слишком опекают меня. «Хён, возьми выходной, я подменю!» — передразнивает он противным голосом, — пусть тогда запрут меня в комнате с мягкими стенами, чтобы точно ничего не случилось! Щенок сжимает губы. Он знает, что Минхо не всегда думает, прежде чем выдать что-то резкое, но… Чёрт. Щенок не понимает, как можно не ценить стаю, которая заботится о тебе, интересуется проблемами и готова их решать. «…Щедрая и любящая, о которой можно только мечтать. А может, это не так. Я почти ничего не знаю, — потому что он и не пытался узнать, — собаки задают вопросы? Конечно же нет». Но собаки вполне могут слушать. — Хён, почему ты не рассказал? — спросил Со Чанбин сегодня рано утром. Они с Минхо стояли за прикрытой дверью. Джисон всё ещё мирно сопел, вцепившись в одеяло, пухлая щека расплющилась о подушку, щенок же почему-то проснулся раньше времени. Он навострил уши, когда услышал отрывистый вздох. — Ты сам знаешь, нет смысла об этом говорить, — отрезал Минхо, — я всегда беспокойно спал. — Тебе мог кто-то помочь. Хотя бы полежать вместе. — Во-первых, это работает для тебя. Во-вторых, щенок. Сам помнишь, как ты привыкал к Джисону. Не списывай его со счетов. Повисло гнетущее молчание, щенок на всякий случай задержал дыхание, чтобы никто не услышал, что он не спит. — Ну, как хочешь, — спокойно сказал Чанбин. Он звучал настолько исчерпывающе, что спор разом потерял смысл, хотя оставил после себя звенящее напряжение. Минхо не вернулся, и щенок заснул, глядя на расслабленное лицо Джисона… Минхо бросает на щенка гору одежды. — Почти всё новое. Выбирай. Щенок послушно переворачивается на бок и вытягивает первую попавшуюся вещь. Ткань мягкая, совсем не заношенная. Он прижимается к ней носом и с сожалением обнаруживает стерильную чистоту и остаточный душок пыли. — Не смотри на меня так, — Минхо упирает руки в бока, — это правда никто не носил. А теперь снимай мои шмотки. Естественно, щенок наотрез отказывается и даже бросает в Минхо футболку из общей кучи (она не долетает). Естественно, это перерастает в погоню, в которой Минхо сначала позволяет ему побеждать, но потом ловит поперёк живота и кидает на кровать с завидной лёгкостью. — Фу! Нехороший пёс, — он улыбается, забираясь на щенка сверху и агрессивно трепля его по ушам, — вот тебе! Щенок улыбается и выгибает спину, безуспешно пытаясь скинуть кота на подушки. Ему щекотно из-за хвоста Минхо, как всегда устроившегося на его бедре. — Уже поздно, я устал, — Минхо откидывается назад, потягиваясь, — ты ведь тоже? Щенок пожимает плечами. Сегодня был очередной бессмысленный день, который он провёл в четырёх стенах. Джисон исчез утром и больше не появлялся, чем щенок был доволен, хотя стая имела право выпытать, что случилось с Минхо. «Возможно, поэтому он не стал отпираться от Чанбина. Чтобы меня не трогали». Щенок зарывается в одеяло, ожидая, когда Минхо выключит свет и присоединится к нему. Возникает мимолётное желание занять ту половину матраса, на которую обычно ложится хён, и снова спровоцировать его на шуточный бой, но она быстро отпадает — Минхо неожиданно садится на край одеяла. — Ты не хочешь выйти на улицу? Побегать по лесу? Щенок хмурится. Он не уверен, что отвечать, и только пожимает плечами. Почему Минхо спрашивает так, будто он должен этого хотеть? — Скорее всего, тебя просто так воспитали, — тянет Минхо, — но, знаешь, это не совсем нормально, что ты так долго не выходишь дальше первого этажа. Гибридам нужно много двигаться, ты можешь свободно ходить и бегать по дому, если хочешь, — он задумывается на секунду, — только не врывайся в спальни. Щенок кивает — что ещё он может ответить. Значит, он ненормальный? Ему нужно чаще бывать вне спальни — это осчастливит Минхо? Нужно подружиться со стаей, чтобы хён не переживал и не видел кошмаров? «Но так я точно привяжусь к ним…» — Делай, что хочешь. Ты уже взрослый, — в итоге говорит Минхо, потрепав щенка по голове, — а теперь точно спать. Щенок поспешно отворачивает голову, поэтому не видит, как хён стягивает чёрную футболку, в которой ходил весь день, и домашние хлопковые штаны. Однако перед тем, как лампа выключается, щенок не удерживается, бросает короткий взгляд на фигуру Минхо и выцепляет плавные очертания шеи, плеча и живота. Тени только подчёркивает выделяющиеся оформленные мышцы, которые не портят даже кривые пересекающиеся шрамы — эта картина выжигаются на сетчатке за секунду до того, как гаснет свет. «Неудивительно, что он сильный», — мимолётно думает он, закрывая глаза. Минхо оказывается рядом, успокаивая нервные размышления одним своим присутствием. — Спокойной ночи, саботажник. Щенок вздыхает, понимая, что уже принял решение. Он должен сделать первый шаг к стае, если для хёна это настолько важно. Минхо бы никогда ничего не сказал, если бы не волновался всерьёз. «Хороших снов…» *** После этого Минхо ходит пристыженный и красный и ни с кем не разговаривает. — Это нормально. Чан-хён тоже устроил ему головомойку, — успокаивает Хёнджин, заканчивая очередной осмотр, — да и я тоже, чего греха таить. Представляешь, он чуть не укусил меня! Совсем с ума сошёл. Хёнджин сегодня особенно ласков. Он болтает, улыбается и хвалит щенка гораздо чаще, будто извиняется за что-то. «Стая такая странная. Я совсем о них не знаю, — он смотрит на человека снизу вверх, — с каждым днём Хёнджину всё хуже… Как ему помочь?» Щенок думал, что все знают о кошмарах Минхо так же, как о состоянии Хёнджина. Как они могли не слышать и не замечать усталость хёна? Почему он им не рассказал? «Это из-за меня. Кошмары пришли вместе со мной». Щенок тяжело вздыхает. Почему Минхо добр к нему? Почему не отдаст в какую-нибудь организацию или не увезёт назад? Хёнджин снова гладит его по голове, и хвост начинает вилять сам собой — щенок поспешно прижимает его рукой к кровати, опустив голову. — Да ладно, не стесняйся, — с усталой улыбкой говорит человек, забирая инструменты, — это очень мило… Анализы, кстати, в порядке, температура не растёт. Поэтому до ужина оставляю тебя в покое, — Хёнджин зевает, забирая инструменты, и уходит, как ни в чём не бывало. Щенок моргает в одиночестве. Оцепеневший мозг даёт сбой, он убирает руку, и хвост виляет так сильно, что выбивает из кровати пыль. «Хватит!» Щенок закрывает глаза и щипает себя за предплечье. Долго, до жжения, чтобы почувствовать боль, потому что это самый действенный способ вернуться в реальность. «Милый» — ничего не значит. Только успокоившись, он принимается растирать оставленное покраснение. «Меня разбудил Хёнджин… Они все уже ушли на работу?» Он ждёт, разглядывая маленькие фотографии-полароиды, приклеенные к шкафу. Там почти нет самого Минхо, в основном пожелтевшие по краям снимки стаи: совсем юные лица, угловатые улыбки и сощуренные глаза, излучающие счастье. «Они мало изменились. Только в плечах стали шире». Щенок не помнит, были ли у него такие фото, кроме тех, что делали для документов. Скорее всего, нет. Запах Джисона настолько пропитал пространство за одну ночь, что до сих пор не исчез. Щенок не знает, хорошо ли это. Те несколько часов точно что-то изменили между ними, потому что страха больше нет, агрессии тоже. Щенок встаёт, подбирая тарелку из-под завтрака, на которой остались только крошки, и, помедлив, всё же выходит за дверь. Коридор, крошечная ванная, тумбочка с книгой и запах старой краски — не изменилось ничего, кроме освещения, а благодаря большим окнам, пропускающим свет, теперь видно гораздо больше деталей. В коридоре тут и там развешены фотографии, которые даже не заметишь, если не вглядываться. Щенок выцепляет отдельные из них, которые чем-то выделяются из общей радостной картины. Вот Минхо и Чан, притаившиеся в неприметном пыльном углу между стеной и шкафом. Минхо можно узнать только по серым глазам, пристально смотрящим в камеру, остальное лицо скрыто за больничной маской и чёрным воротом худи. Чан хмуро смотрит на кота, высветленные кудри в полном беспорядке, кулаки спрятаны в карманах джинс. Вот Феликс на самом верху шкафа. Его лицо красное от слёз, он явно пытается отобрать камеру, пока его обнимают за плечи. Что вообще происходит? А рядом с ним фото Джисона, спящего в пустом грязном лифте. На нём большая чёрная кожанка. «Он и правда выглядит совсем крошечным. Мне не показалось». Это вызывает диссонанс. Как можно бояться кого-то настолько безобидного? Щенок качает головой и наконец поворачивается к кухне, замирая на пороге, когда ощущает привычную волну смешанных запахов. Они больше не ошеломляют его, но неизменная тянущая тоска беспокойно ворочается в груди. Он нуждается в других. Нуждался всю жизнь. Щенок хмурится, пока моет тарелку в прохладной воде. Голова совершенно пуста, но он на всякий случай прислушивается, чтобы не пропустить чужие шаги. Дом удивительно тих. Только едва слышный то ли рокот, то ли шёпот доносится из другого крыла первого этажа, где щенок никогда не был. Он думает, ему не стоит лезть. «Убрать посуду. Вернуться в спальню. Убрать и вернуться, — бессмысленно повторяет щенок сам себе, — но почему? Я же хочу пойти. И могу». Он ставит тарелку в шкаф и останавливается на пороге кухни, прислушиваясь к рокоту, напоминающему… мурлыканье? И вместо того, чтобы пойти в комнату Минхо, впервые поворачивает к незнакомой части коридора. *** Приоткрыта всего одна из дверей. Щенок идёт к ней, как в трансе, коридор с кучей смеющихся фото проплывает мимо, едва задевает внимание — мозг всегда слишком сонный после таблеток, которые даёт Хёнджин. «Твоё состояние почти в норме. Психологически чувствуешь себя легче? Стабильнее? И обоняние тоже улучшилось, верно? Лекарства для гибридов и должны помогать медленно, волноваться не о чем». Щенок совсем не волнуется. С каждым шагом перед ним всё отчётливее открывается безмятежно прекрасная, совершенная картина. Хёнджин и белый кот свернулись на большой кровати, накрытые вязаным одеялом с мозаичным орнаментом. Красный, молочный и синий. Хёнджин спит, приоткрыв губы, его лицо розовое, а распущенные волосы в непривычном беспорядке. Феликс обнимает человека за шею, прижавшись щекой к макушке. Его глубокое низкое мурлыканье пробирает щенка до мурашек. «Красивый… Почему они оба такие красивые?» — он подходит чуть ближе, и пол вдруг скрипит. Щенок вздрагивает от неожиданности. Кошачьи уши Феликса поворачиваются на звук. — Привет, — шепчет он, глядя на гостя с любопытством. Веснушчатое лицо озаряет сладкая улыбка, — ты щеночек Минхо-хёна? Щенок смущённо прикрывает ладонью нижнюю половину лица и пожимает плечами. Он смотрит на белого кота и человека, не моргая: поодиночке они прекрасны, от лица до последней пряди волос, а вместе буквально идеальны, как выточенная скульптурная композиция или картина, полная света и ленивой нежности. Феликс зевает, вытягивая ноги в пушистых носках, и перекатывается в более удобную позу, закидывая руку человека себе на талию. Хёнджин никак не реагирует, будто его отключили. — Хочешь спать? Иди к нам, — тихо зовёт кот, будто это ничего не стоит, — от тебя пахнет Минхо-хёном, ты знал? Щенок наклоняет голову. Феликс приглашает его в спальню так просто, будто они знают друг друга тысячу лет. Хёнджин не будет против? А другие члены стаи? Он уже присвоил Минхо… «Бери то, что дают, — говорит в нём скупая жадность, — зачем каждый раз сомневаться? Зачем заранее лишать себя радости?» Щенок убирает руку от лица и проскальзывает в проход. Мягкий ковёр прогибается под босыми ногами, а хвост предательски выдает радость, когда Феликс вновь широко улыбается. *** — Ты и правда милый. Щенок фыркает. Размеренное мурлыканье не затихает, и ему так хорошо. К тому же Хёнджин наконец спокойно спит. — Это его комната, — делится Феликс, проводя маленькой ладонью по голове щенка, — я пришёл, потому что соскучился, и он почти сразу уснул. Белый кот не выглядит расстроенным или разочарованным, и щенок понимает, что его планом изначально было заставить человека уснуть. «Чёрные круги не портят Хёнджина, но… — он теряет мысль, закрывая глаза, — так мягко, и Феликс хорошо пахнет… Стоп! Не хочу опять засыпать!» — Не переживай. Я никуда не уйду, — кот зачёсывает волосы щенка, открывая лоб, и обхватывает пальцами затылок, нажимая с выверенным усилием. — Хорошо? Щенок длинно вздыхает и вместо ответа подаётся назад. — У меня есть кое-что для тебя, — с хитрой улыбкой говорит Феликс, — кажется, Хённи оставил на тумбочке. Посмотришь? «Чего? Подарок?» Щенок лениво оборачивается, следуя за нажимом нежных рук, и замечает лежащий на светлой лакированной поверхности блокнот с зацепленной на нём ручкой. Обложка пестрит мультяшными щенячьими мордочками. «Зачем он мне?» — Ты же умеешь писать? — спрашивает Феликс. Только встревоженно дёрнувшийся хвост выдаёт его неуверенность, — хочешь что-нибудь спросить? Щенок перелистывает обложку и обнаруживает вместо пустого листа маленький рисунок свернувшихся в клубок щенка, чёрного кота и волка. Это быстрый набросок, но профессионально чёткий, щенок осторожно проводит по нему пальцем, чувствуя вмятины на бумаге, оставленные ручкой. «Хёнджин видел нас? Когда успел?» — Сони рассказал, что ты привёл его к хёну. Спасибо тебе, — серьёзно говорит Феликс, — с нашими старшими бывает сложно, знаешь? Минхо-хён всегда такой. Терпит, если думает, что для нас будет лучше что-то не знать. Щенок бережно перелистывает страницу с рисунком и щёлкает ручкой. «Он вас любит, — аккуратно пишет он, — как давно у него кошмары?» — Мы вместе уже четыре года, — Феликс понижает голос, — кошмары всегда были, но не каждый день, а периодами. Щенок ждёт продолжения, однако его не следует. Феликс смотрит на него в ожидании другого вопроса. «Почему?» Кот прикусывает губу. Хёнджин за его спиной двигается, но вскоре затихает, и только после Феликс решается заговорить. — Он и Чанбин-хён — «боевые модели». Ты знаешь о таких? Знает ли он? Ох… В горле резко пересыхает. Щенок чуть медлит, прежде чем вывести короткое «да». — Они оба из тех, кто участвовал в… операциях. Я сам не в курсе многого. Чан-хён забрал Минхо-хёна с границы пять лет назад. Они, наверное, и сами расскажут, если спросишь. По мрачному тону щенок догадывается, что ему лучше не спрашивать. Никогда. «Прости меня». — Нет-нет, — Феликс обвивает руками его шею, — ничего страшного, я бы сразу сказал, если бы не хотел отвечать. «Минхо-хён наверняка пытался вылечиться, — думает щенок, — возможно, Хёнджин хочет ему помочь, и поэтому не жалеет себя? Как вообще справиться с кошмарами?» «Почему вы ничего не заметили?» — всё же пишет он, и запрятанная желчь выходит наружу с каждым выведенным символом. Но Феликс пристыженно отводит взгляд, запах его печали сразу заставляет щенка пожалеть о своём неуместном злом любопытстве. Он ёрзает, потея от волнения, а ноги неудобно запутываются в одеяле. — …Иногда мы забываем, что можем положиться на кого-то, кроме себя, — бормочет Феликс и криво усмехается, — ты же видел фотографии в коридоре? Я вот не могу на них смотреть. Слишком много воспоминаний, и вроде как счастливых, но мне почему-то не радостно. «Потому что раньше было тяжело?» Феликс пожимает плечами, его глаза пусты. — Наши хёны делали всё, чтобы мы ни в чём не нуждались. Пока мы не устроились работать, это было… тяжело, мягко говоря. Он явно хочет добавить что-то ещё, но только качает головой. Половина лица утопает в подушке, и щенок с удивлением замечает, что его глаза вовсе не карие, как показалось сначала, а синие, глубокого морского оттенка. Длинная чёлка мешает рассмотреть лучше. Щенок отгоняет желание провести рукой по светлым волосам и убрать их назад. «Кем Феликс был до того, как попасть в стаю? Если Минхо-хён и Со Чанбин военные, кто все остальные? И как они собрались вместе?» Он оставляет эти вопросы на потом, хотя умирает от любопытства, — ни к чему расстраивать Феликса ещё больше. — Сколько тебе лет? — переводит тему кот. «Двадцать один. А тебе?» — Тоже, у нас с Сони день рождения в сентябре. Чонину пока девятнадцать, он самый младший, а Хёнджинни старше меня на несколько месяцев. «Он уже работает?» — С восемнадцати лет, — кивает Феликс. Щенок удивлённо моргает, бросая взгляд на руку человека, обёрнутую вокруг Феликса. «Почему я думал, что он минимум на год меня старше? Он же тоже совсем молодой». — Хённи всем кажется взрослым, — хмыкает Феликс, словно прочитав мысли, — он очень умный. Хотя и неловкий тоже. Коту очевидно нравится рассказывать о стае, каждое слово пропитано любовью и такой глубокой привязанностью, что щенок снова начинает невольно завидовать. Ему никогда не избавиться от этого чувства, пока он здесь. — А когда твой День рождения? «Сентябрь». — А число? — щенок качает головой, и Феликс разом поникает, — ты не знаешь? «Никогда не праздновал». — О… многие гибриды не знают, если люди не рассказывают им. Это так грустно. «Нет, — щенку не нравится, что запал Феликса снова погас, поэтому он сам придвигается к коту, даже если ему неудобно, — ничего страшного». Феликс задумчиво смотрит на него и качает головой. — Минхо волновался, когда оставлял тебя одного в первый раз. Ты знал? Щенок кивает. — Ты действительно особенный, да? — Феликс мягко усмехается, беря его за руку, — тебе точно досталась самая добрая версия хёна, — заговорщицки шепчет он. Щенок напрягается, когда вдруг чувствует дыхание кота прямо на своём лице, и чуть отодвигается от него. Пульс подскакивает, руки не вовремя потеют. Феликс сразу замечает его дискомфорт и тоже отстраняется, — извини, я слишком навязываюсь? Щенок чувствует, что краснеет чуть ли не до корней волос. «Вовсе нет, — поспешно, а оттого криво пишет он, — но что скажут остальные?» Феликс бросает взгляд на их переплетённые руки и щекотно трёт пальцем ладонь щенка. — А что они могут сказать? Щенок недоумённо хмурится. «Я незнакомец, — пишет он в самом низу листа, — я вам никто и могу оказаться кем угодно». Феликс пробегает по скачущим строчкам быстрым взглядом. — Но тебя привёл Минхо-хён, — просто говорит он, — он же привёл Джинни и Сони, даже Чанбин-хёна, и не только их. После перемирия было много тех, кто не остался с нами, именно Минхо-хён находил к ним подход. Когда мы только купили дом, с брошенными гибридами было тяжко, пока не построили нормальный приют. Щенок скептично хмурится: сложно представить Минхо в роли няньки. Хён определённо умеет заботиться, но по нему не скажешь, что ему это нравится. Он скорее просто делает то, что должен. «Вы волонтёры?» — Мы помогаем гибридам. Всё началось с Чан-хёна, и это очень долгая история. «Но можно коротко?» Феликс жуёт нижнюю губу, отрывая от неё кусочек отмершей кожи, прежде чем отвечает. — Половина из нас учится, но мы все так или иначе работаем на организацию, которая борется за права гибридов, — рапортует он, — сам знаешь, нас очень мало, поэтому большинство людей после запрета на создание «полукровок» хотели утилизировать нас… В нескольких штатах США уже приняли такие проекты… — Феликс презрительно морщит нос и прочищает горло, — в Корее тоже собирались, пока не появилась организация. «Я не знал». — Это нормально, — сухо отвечает Феликс, — глупо, знаешь ли, трубить на весь мир, когда собираешься пустить разумных существ под нож. Но люди точно сделали бы это, если бы все из нас были «боевыми». Феликс замолкает, и щенок решает больше не беспокоить его. Информации и так выше крыши, он едва может нормально её осознать. — Знаешь, вы с Минхо-хёном правда похожи. Не знаю, чем, — спустя долгую паузу, вдруг говорит Феликс, — наверное, тем, что оба молчаливые… Пальцы щенка непроизвольно стискивают ладонь Феликса, и тот захлопывает рот, осознав, что сказал лишнее. — Прости, я… У меня само вырвалось… Щенок медленно выдыхает. «Всё в порядке», — царапает он на новой страничке и чуть не рвёт бумагу, потому что рука дрожит. «Если бы я мог, я бы говорил сам», — думает он. У щенка были моменты, когда он почти преодолевал этот барьер: в первый день с Минхо, да и в последующие беспокойные ночи. Но он так и не справился. «Собаки не разговаривают». Феликс долго смотрит на последнюю надпись, перечитывает её несколько раз, словно пытается распутать сложный шифр. Он делает вдох, чтобы что-то спросить, но только неслышно бормочет под нос и возвращает блокнот назад. — Ты гибрид. Не животное, — твёрдо говорит он, глаза горят яростным блеском, — но твоё молчание не проблема, тем более сейчас, — Феликс кивает на зажатую в кулаке щенка ручку, — мы можем общаться в любое время, мне совсем не сложно! И остальным, я уверен, тоже. Белый кот настолько милый, что щенок невольно улыбается, хотя и не верит его словам до конца. *** — Это странно. Он ведёт себя буквально как собака. — Бин. — Он ходит за тобой по пятам и не разговаривает. Ты сам говорил, что он будто выполняет команды. — Бин, хватит. — Хён, ты сам знаешь, на что это похоже. Но даже Феликс отказывается говорить со мной! Ты засовываешь голову в песок и что-то скрываешь вместе с Чан-хёном от меня и от всех остальных! Я, сука, чувствую, что вы снова влезаете в какое-то дерьмо! — … — Почему ты молчишь? Ещё скажи, что это точно-точно не касается стаи. Ага, верю. — …Знаешь, собаки не подают голос без разрешения. Они даже есть не станут, если их натренировать. Будут смотреть на миску, полную костей и мяса, и не притронутся к ним. — Это к чему? Думаешь, тебе под силу его изменить? Ты переоцениваешь себя. — К тому, Бинни, что я послушаю тебя и точно пожалею об этом. — Чан-хён узнал что-то о хозяине? — Хозяевах. Они подчистили практически всё. — Зачем тебе связываться с настолько опасными людьми? Мы сами едва смогли сбежать. — И что, мне бросить его? — … — Ему повезло чуть больше, чем нам. Я уже решил. Они скоро поймут ошибку и вернутся, но я ни за что не отпущу щенка. — … — … — …Хорошо. Как бы то ни было, хён, для меня стая остаётся на первом месте. — Я разберусь. Рассчитываю на тебя, Чанбин.