Инь и Ян: Выход из тени

Спустя три недели после памятного разгрома в переговорной, агентство Ани работало с точностью швейцарских часов. Московский торнадо по имени Полина не просто навел порядок — она выстроила непробиваемую корпоративную броню. Корейские подрядчики теперь общались с ними исключительно по делу, клиенты перестали требовать невозможного в неадекватные сроки, а дизайнеры, к своему огромному удивлению, начали уходить домой вовремя, осознав, что жизнь не заканчивается за пределами опен-спейса. Аня расцвела. Вернулся нормальный сон, ушел нервный тик, и по вечерам она теперь не сидела в ноутбуке, судорожно сводя сметы, а смотрела фильмы с Чонгуком, свернувшись калачиком на его плече. Именно поэтому, когда Чонгук объявил, что в эту субботу он устраивает в Итэвонском доме закрытую вечеринку в честь своего официального возвращения из армии и, по совместительству, «новоселья» для своих хёнов (старших братьев по группе), Аня не впала в панику, а с радостью взялась за организацию. Полина же к этой новости отнеслась с философским, чисто русским фатализмом: купила три бутылки дорогого красного сухого и морально приготовилась к выживанию. Одно дело — знать, что твоя лучшая подруга живет с мировой поп-звездой. К Чонгуку в домашних трениках, поглощающему по утрам рамён или ворующему с ее тарелки бородинский хлеб, Полина уже привыкла. Он оказался отличным парнем — с потрясающим чувством юмора, без капли звездной болезни и с очень правильным мужским стержнем, который Полина, как опытный управленец, считывала моментально. Но совершенно другое дело — оказаться в одной гостиной со всей семеркой. В субботу вечером тихий, изолированный от внешнего мира дом превратился в филиал управляемого хаоса. Когда в дверь позвонили в первый раз, Полина сидела на барном стуле на кухне, облаченная в свои любимые широкие черные брюки палаццо и свободную шелковую рубашку глубокого изумрудного цвета. Она сделала большой глоток Пино Нуар и приготовилась наблюдать. Она ожидала увидеть пафосных небожителей в дизайнерских костюмах, окруженных охраной. Вместо этого в прихожую ввалилась шумная, смеющаяся толпа молодых мужчин, одетых в комфортный оверсайз, которые первым делом начали тискать Чонгука так, словно не видели его десять лет, а не пару недель. Согласно странной корейской традиции новоселья (о которой Полина узнала от Ани только вчера), парни притащили с собой подарки, от которых у московской пиарщицы дернулся глаз. Самый старший, Джин, с абсолютно невозмутимым лицом вручил Ане гигантскую упаковку туалетной бумаги на сорок восемь рулонов («Чтобы жизнь распутывалась легко и гладко!»), а Намджун, лидер группы, смущенно протянул огромную бутыль геля для стирки («Чтобы богатство пенилось и росло!»). При этом Намджун умудрился зацепить плечом стоящую в коридоре декоративную вазу, которую Чонгук поймал в миллиметре от пола с ловкостью ниндзя. Спустя час просторная гостиная гудела. Сцена была абсолютно сюрреалистичной. Семь самых влиятельных артистов Южной Кореи, чьи лица смотрели с билбордов по всему миру, чьи альбомы били рекорды Гиннесса, вели себя как обычные парни, собравшиеся на выходных в гараже. На огромном П-образном диване Чимин и Тэхён ожесточенно рубились в Mario Kart на Nintendo Switch, сопровождая каждый проигрыш драматичными криками. Джин оккупировал кухонный остров и, оттеснив Чонгука, профессионально шинковал зеленый лук для какого-то сложного соуса, попутно травя шутки, над которыми Аня смеялась до слез. Шуга, свернувшись в клубок в самом глубоком кресле, казалось, дремал с бокалом виски в руке, но периодически вставлял меткие, саркастичные комментарии, от которых смеялись все остальные. А Полина… Полина пила. Она сидела в крайнем углу дивана, стараясь слиться с обивкой. Ее английский был идеальным, но здесь он не особо помогал: парни общались на скоростном корейском сленге, перебивая друг друга. Ее профессиональный радар пиарщика сейчас просто разрывался на части. Она смотрела на них и видела не просто красивых парней — она видела колоссальные, невероятно дорогие личные бренды. Каждый их жест, каждая улыбка стоили миллионы долларов. И осознание того, что сейчас эта многомиллиардная корпорация в трениках сидит на одном с ней диване и ест заказанную доставку острой курицы, вызывало легкое головокружение. Когда Тэхён, выиграв очередной заезд, случайно задел локтем ее бокал, и вино едва не пролилось на светлый ковер, Полина поняла: ее социальная батарейка села. Лимит сенсорной перегрузки был превышен. Ей срочно, жизненно необходим был никотин и тишина. — Я на перекур, — тихо шепнула она Ане, проходя мимо кухни, где та вместе с Джином и Чонгуком раскладывала по тарелкам мясо. Аня понимающе кивнула, зная, что для интровертной Полины такой уровень шума сродни пытке. Полина прихватила со стола свой бокал, сунула в карман палаццо тонкую пачку сигарет с зажигалкой и выскользнула через панорамные стеклянные двери на заднюю террасу. Здесь, на улице, царила благословенная тишина. Терраса дома в Итэвоне была скрыта от чужих глаз высокой живой изгородью из туй и плюща. Весенний сеульский воздух был свежим, чуть влажным и прохладным. Внизу мерцали огни города, а вдали темнела громада телебашни Намсан. Полина подошла к краю деревянного настила, оперлась свободной рукой о стеклянные перила и глубоко выдохнула. Она достала сигарету, привычно щелкнула колесиком дорогой металлической зажигалки Zippo. Огонек на секунду выхватил из темноты ее точеные скулы, идеальные стрелки на глазах и матовую красную помаду. Затянувшись терпким, горьковатым дымом, она почувствовала, как гудящее напряжение медленно отпускает плечи. Господи, как же хорошо. Просто постоять в тишине и не думать о том, что за стеклянной дверью находится половина ВВП Южной Кореи в сфере развлечений. Она сделала глоток вина, глядя на ночной город, когда за ее спиной тихо, почти бесшумно скользнула стеклянная дверь. Полина не обернулась. Она предположила, что это Чонгук вышел проверить, не сбежала ли гостья, или Аня пришла составить ей компанию. Но послышались легкие, пружинящие шаги, и рядом с ней, оперевшись локтями о перила, встал не Чонгук. Это был Чон Хосок. Джей-Хоуп. В гостиной Полина почти не обращала на него внимания — он был вовлечен в разговор с Намджуном. Сейчас же, вблизи, она смогла рассмотреть его получше. На нем была объемная, очевидно очень дорогая, но искусственно состаренная джинсовая куртка поверх белой футболки, широкие штаны и тяжелые кроссовки. От него исходила совершенно особая энергетика. Если Чонгук был похож на надежный монолит, а Тэхён — на богемного художника, то в Хосоке чувствовался постоянный, вибрирующий ритм. Даже просто стоя на месте, он казался живым воплощением движения. — Слишком шумно? — спросил он на английском, повернув к ней голову. Его голос был мягким, с приятной хрипотцой, а на губах играла вежливая, светская улыбка. — Скорее, слишком… концентрированно, — честно ответила Полина, выпуская струйку дыма в сторону, чтобы не попасть на него. — В моей прошлой жизни в Москве я привыкла управлять толпой. А здесь я чувствую себя так, словно попала в эпицентр торнадо. Мне нужен был тайм-аут. Хосок тихо, понимающе рассмеялся. Этот смех не был похож на его знаменитые, громкие телевизионные реакции — он был глубоким, искренним. — Понимаю. Мы бываем невыносимыми, когда собираемся вместе. Чонгук рассказывал о тебе. Сказал, что ты спасла агентство Анны от злого вице-президента и что ты ешь странный черный хлеб. Полина хмыкнула, стряхивая пепел в небольшую уличную пепельницу. — Твой макнэ преувеличивает. Хлеб нормальный, а вице-президент просто нуждался в легком напоминании о правилах чтения контрактов. Я антикризисный менеджер, Джей-Хоуп. Я решаю проблемы брендов. Это моя работа. — Хосок, — поправил он, чуть склонив голову. — Вне камер можно просто Хосок. Она кивнула. — Полина. Повисла комфортная, ни к чему не обязывающая пауза. Они стояли рядом, глядя на мерцающий Сеул. Полина курила, а Хосок достал из кармана телефон. Он не скроллил ленту социальных сетей. Его брови чуть сдвинулись к переносице, губы сжались в тонкую линию. Он перелистывал какие-то изображения, и с каждым свайпом его лицо становилось всё более задумчивым, почти разочарованным. Профессиональное любопытство Полины, которое она годами оттачивала на клиентах в Москве, дало о себе знать. Она заметила, как изменился язык его тела. Светский, солнечный парень из гостиной исчез. Перед ней стоял артист, который был явно чем-то недоволен. — Рабочие проблемы на выходных? — небрежно бросила она, туша сигарету. — Знакомое лицо. У меня такое же выражение, когда дизайнеры присылают макет в неверном разрешении. Хосок вздохнул, заблокировал телефон, но потом, словно повинуясь какому-то импульсу, снова зажег экран. — Что-то вроде того, — он потер шею сзади. — Я сейчас запускаю свой новый сольный проект. Стрит-данс. Возвращение к корням, понимаешь? Подпольные танцевальные батлы, сырая энергия, старая школа. Я сам продюсирую это. И компания только что прислала мне первые драфты визуальной концепции: постеры, оформление соцсетей, тизеры… — И тебе не нравится, — утвердительно констатировала Полина, отпивая вино. — Я не знаю, — Хосок нахмурился еще сильнее, пытаясь подобрать слова на английском. — Вроде бы всё красиво. Идеально отрисовано. Дорогие шрифты. Правильные цвета. Команда старалась. Но я смотрю на это и… не чувствую того, что должен. А стафф говорит, что это тренд, что фанатам зайдет. Может, я просто слишком придираюсь? Полина медленно повернулась к нему. В ее глазах блеснул тот самый опасный, рабочий азарт, от которого в московском агентстве потели арт-директора. — Покажи, — просто сказала она, протягивая руку с идеальным красным маникюром. Хосок удивленно моргнул. Он не привык, чтобы кто-то вне его команды (и вне его мемберов) так прямо вмешивался в его проекты. Но в тоне этой русской женщины не было ни фанатского трепета, ни попытки угодить. Был только сухой, профессиональный интерес. Он протянул ей свой телефон с открытой презентацией в PDF. Полина взяла аппарат. Поставила бокал на перила. И начала листать. На экране мелькали концепты. Глянцевые фотографии Хосока в стильной уличной одежде, обработанные идеальным светом. Неоновые, вылизанные шрифты в стиле киберпанк. Аккуратные брызги краски, нарисованные в графическом редакторе, которые должны были символизировать «уличное бунтарство». Всё было сделано по высшему разряду, дорого и очень… безопасно. Она листала молча ровно минуту. Лицо Хосока напряглось. Он привык, что всё, что выходит из-под крыла его компании, вызывает у людей восторг. Наконец, Полина остановилась на главном постере. Она посмотрела на экран, затем перевела взгляд на Хосока. Ее ледяные глаза сузились. — Ты хочешь честный ответ как от фанатки, или жестокий разбор от человека, который съел собаку на визуальном брендинге? — тихо, но очень четко спросила она. — Жестокий, — не задумываясь, ответил Хосок. Его спина выпрямилась. Полина вернула ему телефон. — Это мусор, Хосок, — ее голос прозвучал как выстрел в тишине террасы. — Это дорогой, вылизанный, коммерческий мусор. Глаза Хосока округлились. За последние десять лет никто, кроме, пожалуй, Бан Шихёка или Намджуна в моменты творческих споров, не говорил ему таких слов о его работе. — Мусор? — переспросил он, чувствуя, как внутри начинает закипать возмущение. — Над этим работала команда из десяти топовых дизайнеров Сеула. — И они сделали тебе рекламу дорогого энергетика, а не стрит-данс проект, — Полина даже не дрогнула под его потемневшим взглядом. Она отпила вино и начала препарировать его концепт с безжалостностью хирурга: — Ты сказал мне три минуты назад: «возвращение к корням», «подполье», «сырая энергия». Где это всё здесь? Она ткнула пальцем в экран его телефона. — Посмотри на этот неон. Он идеален. Посмотри на эти брызги краски. Они векторные. В этом нет ни грамма улицы. Улица грязная. Улица шершавая. Уличный танец рождается на потертом асфальте, в пыли, под мерцающим фонарем, а не в стерильной студии с кольцевой лампой. Это — пластик. В этом нет души хип-хопа. В этом есть только инстаграм-фильтры и желание продать безопасный продукт девочкам-подросткам. Хосок открыл рот, чтобы возразить, чтобы защитить свою команду, но слова застряли у него в горле. Потому что она попала в самую точку. Прямо в открытую рану. Это именно то, что он чувствовал, но не мог сформулировать. Ему было некомфортно в этом глянце, но стафф убеждал его, что так нужно для рынка. — Они боятся рисковать, — продолжила Полина, чей голос стал чуть мягче, но не потерял жесткости. — Твоя компания делает то, что умеет лучше всего: упаковывает идола в красивую, безопасную коробку. Но если ты хочешь, чтобы стрит-данс сообщество поверило тебе, если ты хочешь показать им настоящего Чон Хосока из Кванджу, а не Джей-Хоупа из BTS — тебе нужно разбить эту коробку к чертовой матери. Тебе нужна грязь. Шум на фото. Пленочное зерно. Тебе нужен гранж, а не киберпанк. Хосок смотрел на нее во все глаза. Возмущение испарилось без следа. На его место пришел чистый, обжигающий адреналин. Эта женщина только что взяла его сомнения, вытащила их на поверхность, дала им имена и разложила перед ним по полочкам. И самое главное — она его не боялась. Она не поддакивала ему ради сохранения статуса-кво. Он медленно спрятал телефон в карман. Уголок его губ дрогнул, а в глазах зажегся тот самый опасный, дикий огонь, который фанаты видели только на сцене во время самых мощных выступлений. — Критиковать легко, Полина, — Хосок сделал полшага к ней. Его голос стал тише, глубже. В нем зазвучал вызов. — Сказать «это пластик» может кто угодно. — Я не кто угодно, — парировала она, вздернув подбородок. — Докажи, — Хосок чуть склонил голову, глядя прямо в ее темные глаза. — Если ты так хорошо знаешь, как не надо… покажи мне, как надо. Полина усмехнулась. Настоящей, хищной московской усмешкой. — Вызов принят, танцор. Завтра в десять утра жду тебя в агентстве в Сонсудоне. И захвати с собой те самые старые кроссовки, в которых ты стер подошвы на батлах. Будем делать из пластика искусство.

***

Утро воскресенья в Сонсудоне — районе, который сеульцы называли местным Бруклином за его индустриальную эстетику, старые фабрики и модные лофты — обычно было тихим. Но в офисе агентства Ани тишиной даже не пахло. — Полина, ты окончательно спятила?! — Аня бегала по опен-спейсу с чашкой остывшего кофе, нервно поправляя волосы. — Ты пригласила Джей-Хоупа? Сюда?! Без согласования с его менеджерами, без контракта с HYBE? Да если его агентство узнает, что он пришел к нам на «консультацию», они нас засудят! Они раздавят нас как клопов! Полина, одетая в простые светлые джинсы и мужскую белую футболку, невозмутимо передвигала по огромной пробковой доске распечатанные референсы. — Во-первых, выпей успокоительного, у тебя вена на лбу пульсирует. Во-вторых, он придет не как актив HYBE, а как частное лицо, которому нужен креативный штурм. И в-третьих… — она повернулась к подруге, хищно улыбнувшись. — Если мы сделаем ему визуал, от которого он сойдет с ума, HYBE сами принесут нам контракт на блюдечке с золотой каемочкой. Я играю по-крупному, Ань. Привыкай. В 9:58 на парковке у здания тихо зашуршали шины неприметного черного внедорожника. Спустя пару минут стеклянные двери офиса разъехались, и внутрь шагнул Хосок. На нем была надвинутая на глаза черная панама, черная маска, скрывающая пол-лица, и безразмерное худи. В руке он держал потрепанный спортивный рюкзак. Аня, как истинная хозяйка положения и девушка макнэ его группы, бросилась встречать гостя, рассыпаясь в приветствиях, но Полина прервала эти расшаркивания одним взмахом руки. — Кофе на столе. Маску долой. Рюкзак сюда, — скомандовала она, указывая на большой стол в центре комнаты. Хосок послушно стянул маску и панаму. Его волосы были чуть растрепаны, а во взгляде читалась смесь скепсиса и жгучего любопытства. Он подошел к столу и с глухим стуком бросил на него рюкзак. Полина расстегнула молнию и достала оттуда пару кроссовок Nike. Они были буквально убиты. Кожа потерлась, подошва в некоторых местах стерлась почти до основания, шнурки посерели от пыли. — Идеально, — выдохнула Полина, благоговейно проводя пальцем по царапине на мыске. — Вот она — твоя история. А теперь сними эти свои прекрасные, идеально чистые ботинки от Balenciaga и надевай их. Хосок хмыкнул, но подчинился. Переобувшись, он выпрямился. — И что дальше? Будем фоткать кроссовки на телефон? — с легкой иронией спросил он. — Дальше мы будем ломать идола, — Полина щелкнула пальцами. — Джинсу! Из глубины офиса, бледный как полотно и трясущийся мелкой дрожью, вышел Джинсу — их арт-директор и по совместительству отличный фотограф. На шее у него висела профессиональная камера, а в руках он сжимал старый, пленочный Polaroid. Для Джинсу, который был скрытым фанатом BTS, происходящее казалось сюрреалистичным кошмаром и лучшим днем в жизни одновременно. — Джинсу, свет, — скомандовала Полина. Парень дрожащими руками выключил верхнее мягкое освещение опен-спейса, оставив только резкий, холодный свет одинокой лампы в зоне фотофона, имитирующего фактуру сырого бетона. — Вставай туда, — Полина указала Хосоку на бетонную стену. Танцор пожал плечами, подошел к фону и привычно встал в позировку. Это был рефлекс, отработанный годами изнурительных тренировок. Легкий поворот головы, идеальный угол подбородка, фирменный, чуть дерзкий, но безумно притягательный взгляд исподлобья. Он выглядел как бог. Он выглядел так, чтобы миллионы фанатов во всем мире падали в обморок. Джинсу поднял камеру, собираясь сделать кадр. — Стоп! — резко крикнула Полина. Она подошла к Хосоку вплотную. — Что это за пластик? Хосок удивленно моргнул. — Я позирую. — Ты продаешь мне шампунь! — рявкнула она. — Или дорогой парфюм! Ты даешь мне Джей-Хоупа из телевизора. Безупречного, отполированного, безопасного. Я не хочу Джей-Хоупа. Я хочу Чон Хосока. Того голодного подростка из Кванджу, который стирал колени в кровь на грязном картоне в подворотне, лишь бы доказать, что он лучший. Хосок нахмурился. Его челюсть напряглась. Никто не разговаривал с ним в таком тоне на площадке. — Сними худи, — приказала она. Он помедлил секунду, затем стянул через голову плотную кофту, оставшись в простой белой футболке. — Слишком чисто, — Полина огляделась. На столе стоял стакан с водой. Она схватила его и, не раздумывая, плеснула половину содержимого Хосоку прямо на грудь и шею. — Эй! — он отшатнулся, шокировано глядя на нее. Капли воды потекли по его ключицам, футболка прилипла к телу. Аня на заднем фоне издала задушенный писк. — Отлично. А теперь слушай меня внимательно, — Полина шагнула к нему, ее глаза горели маниакальным рабочим огнем. — Забудь про камеру. Забудь про то, какой у тебя профиль. Представь, что ты проиграл батл. Представь, что у тебя всё тело ноет от боли, ты злишься на себя, на гравитацию, на весь этот чертов мир. Выпусти эту злость. Танцуй, Хосок. Но не для публики. Танцуй так, как будто пытаешься выжить. Она отступила назад. — Джинсу! Ставь длинную выдержку! Мне не нужен фокус, мне нужен смазанный кадр! Снимай в движении! В помещении повисла тяжелая тишина. Хосок стоял у бетонной стены, тяжело дыша. Мокрая футболка холодила кожу. Он злился. Злился на эту сумасшедшую русскую, на воду, на ситуацию. Но где-то глубоко внутри, под слоями многолетней дисциплины, идеальных улыбок и заученных до автоматизма синхронов, что-то дрогнуло. Он опустил голову. Старые кроссовки привычно скрипнули по полу. А затем он начал двигаться. Это не было похоже на хореографию BTS. В этом не было ни капли грации или лоска. Это был чистый, первобытный крамп, смешанный с локингом. Каждое движение было резким, агрессивным, словно он действительно бил невидимого противника. Полина стояла рядом с фотографом, не отрывая взгляда от танцующего. — Да… Да! Ломай ритм! Больше грязи! — кричала она сквозь щелчки затвора. — Не смотри в объектив! Смотри внутрь себя! Хосок ее не слышал. Он провалился в транс. В тот самый транс, который он не испытывал уже очень давно — с тех времен, когда был просто безымянным парнем из андеграунда. Он дышал тяжело, с хрипом. Волосы, влажные от воды и уже проступившего настоящего пота, падали на глаза. Он делал резкий выпад, падал на колени, отталкивался от пола с такой силой, что по офису разносилось эхо. Он выплескивал на эту бетонную стену всё: усталость от индустрии, страх перед сольником, давление ожиданий. Щелк. Щелк. Вспышка Полароида. Смазанное движение руки. Резкий поворот головы, скрытой в тени. — Хватит, — вдруг тихо сказала Полина. Хосок замер. Он тяжело опирался руками о колени, его грудная клетка ходила ходуном. Он поднял голову и посмотрел на нее. Его глаза были дикими, темными, абсолютно чужими для того светлого, сияющего образа, который знал мир. Полина подошла к Джинсу, выхватила у него из рук свежий снимок Полароида, который только-только начал проявляться, и подошла к Хосоку. Она молча протянула ему квадрат картона. Хосок выпрямился, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, и посмотрел на снимок. На фото не было глянцевого идола. Был силуэт, пойманный в резком, контрастном свете. Изображение было смазанным (эффект motion blur), передающим бешеную динамику. В центре композиции — его старые кроссовки и напряженные до предела мышцы рук. Лицо было скрыто в тени растрепанных волос, виден был только хищный, почти звериный оскал человека, полностью отдавшегося ритму. Фотография пахла улицей. Она кричала о бунте. Она была грязной, сырой, гранжевой и абсолютно феноменальной. — Вот это, — Полина постучала идеальным ногтем по снимку, глядя прямо в пораженные глаза Хосока, — это искусство. Это стрит-данс. И если ты выпустишь свой альбом с таким визуалом — андеграунд будет носить тебя на руках. Хосок смотрел на фото, и его сердце колотилось где-то в горле. Он почувствовал, как по коже бегут мурашки. Это было оно. То, что он не мог объяснить менеджерам. То, что он искал месяцами. Эта стервозная, наглая русская женщина за пятнадцать минут сделала то, что не смогла сделать команда топовых дизайнеров за полгода. Он медленно поднял взгляд на Полину. Его глаза блестели от адреналина. На губах расцвела его фирменная, но теперь совершенно искренняя, опасная улыбка. — Ты… ведьма, — выдохнул он на английском. — Я операционный директор, дорогой, — Полина смахнула невидимую пылинку со своего плеча и невозмутимо повернулась к Джинсу. — Джинсу, скинь исходники на ноут. Я наложу шум и зерно, и мы отправим это нашему танцору. Пусть покажет своим продюсерам, как должна выглядеть настоящая работа. Аня, которая всё это время стояла в углу, зажав рот руками, наконец-то выдохнула. Она переводила взгляд с Полины на Хосока, между которыми сейчас искрило такое напряжение профессионального восхищения, что можно было заряжать электростанцию. Хосок не ушел через пять минут. Он остался в агентстве на три часа. Они сидели прямо на полу перед огромным монитором Джинсу. Полина пила свой остывший американо, Хосок — воду. Они ругались, спорили из-за шрифтов, выбирали фактуру бумаги для физического альбома. Полина не уступала ни миллиметра, безжалостно рубя его привычные «айдольские» паттерны, а Хосок, к своему собственному удивлению, не бесился, а жадно впитывал ее видение. Когда пришло время уезжать, Хосок стоял у дверей офиса, снова натянув черную маску. — Полина, — позвал он, перекидывая рюкзак через плечо. Она подняла на него взгляд от планшета. — Я покажу это Бан Шихёку завтра утром, — сказал Хосок, и в его голосе звучала стальная уверенность. — И когда он это утвердит… я хочу, чтобы твое агентство вело весь визуал моего проекта. Только вы. Аня сзади издала звук, похожий на всхлип. Контракт на сольный проект мембера BTS был билетом в высшую лигу азиатского рынка. Полина даже не улыбнулась. Она лишь профессионально кивнула. — Пусть твои юристы свяжутся с Аней. И Хосок? — Да? — он обернулся у самой двери. — В следующий раз, когда придешь на примерку концепта, не надевай Balenciaga. Тебе больше идет грязь. Хосок тихо рассмеялся, покачал головой и вышел на улицу. Московский торнадо только что затянул его в свою воронку, и, черт возьми, ему это нравилось.