Инь и Ян: Выход из тени

То самое совещание с Бан Шихёком вошло в негласную историю офиса как «День, когда мы не моргнули первыми». Аня до сих пор с легкой дрожью, от которой по спине пробегал холодок, вспоминала каждую секунду тех двух часов, проведенных в главном конференц-зале HYBE. Это было помещение, созданное для того, чтобы подавлять. Огромный стол из черного мрамора, панорамные окна, выходящие на бурлящий Сеул, безупречная звукоизоляция, отсекающая любой шум извне, и тяжелая, давящая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг. Напротив Ани и Полины сидели люди, которые одним росчерком пера могли уничтожить их агентство: креативный директор лейбла, главный продюсер, юристы и, во главе стола, сам Бан Шихёк — человек, построивший империю. Аня помнила, как у нее вспотели ладони, когда креативный директор, надменный мужчина в очках от Tom Ford, брезгливо отодвинул от себя распечатки с мудбордами. — Это возмутительно, — произнес он тогда ровным, лишенным эмоций голосом. — Джей-Хоуп — это солнечный свет BTS. Он надежда, он позитив, он безупречный танцор. А вы предлагаете нам поместить его в заброшенные склады, одеть в рваную кожу, добавить эстетику гранжа, грязи и какого-то… андеграундного бунта? Это не просто неформатно. Это имиджевое самоубийство. Наши акции упадут только от одного тизера. Полина тогда напряглась, готовая броситься в атаку, как разъяренная пантера, но Аня незаметно, но крепко сжала ее колено под столом. Это была ее битва. Битва цифр, психологии и аргументов. — При всем уважении, господин директор, — голос Ани тогда звучал на удивление твердо, хотя внутри всё дрожало. — Акции падают от стагнации. Фандом растет вместе с артистами. Те, кто слушал BTS десять лет назад, уже выросли. Им больше не нужны сказки про идеальных мальчиков. Им нужна честность. Этот концепт — не грязь. Это метафора освобождения. Мы показываем не разрушение, а перерождение через преодоление ограничений. Она говорила долго, оперируя графиками вовлеченности, примерами западных артистов, аналитикой трендов и психологией восприятия. Но всё это не имело бы значения, если бы не Бан ПД. Он слушал молча, сцепив пухлые пальцы в замок и положив на них подбородок. Его взгляд, цепкий и непроницаемый, переходил с Ани на мудборды, а затем — на Хосока. Хосок сидел с неестественно прямой спиной. Обычно улыбчивый и расслабленный, сейчас он выглядел напряженным, как натянутая тетива. — Хосок-а, — наконец, прервав тишину, тяжело произнес Бан Шихёк. — Ты уверен, что готов нести ответственность за реакцию публики? Это кардинальный шаг. Если мы сделаем это, пути назад, к твоему старому образу, уже не будет. И тогда Хосок сделал то, от чего у Ани перехватило дыхание. Он посмотрел прямо в глаза своему боссу, человеку, который сделал его звездой, и сказал: — Хён. Если я не сделаю это сейчас… если я снова выпущу безопасный, яркий, пластиковый альбом… я просто больше не смогу танцевать. Я задохнусь. Это моя история. И я хочу рассказать ее именно так, как увидели эти девушки. В зале повисла звенящая тишина. Креативный директор открыл было рот, чтобы возразить, но Бан Шихёк поднял руку, останавливая его. Он долго смотрел на Хосока, затем перевел взгляд на Аню, и уголок его губ едва заметно дрогнул. — Хорошо, — просто сказал он. — У вас есть зеленый свет. И бюджет. Не подведите меня, Анна. Проект был утвержден. Они получила контракт, от суммы которого у бухгалтера агентства случилась легкая тахикардия, а жизнь обеих команд с того дня превратилась в безостановочный, выматывающий марафон. Пока Аня и Полина буквально ночевали в офисе, прорабатывая до миллиметра каждую деталь для съемок тизеров Хосока, в недрах главного здания HYBE закипал свой собственный, куда более масштабный котел. До старта глобального камбэка всей группы BTS оставалось ровно три недели. Зал для практик на одном из верхних этажей был пропитан запахом пота, разогретого линолеума и озоном от мощных кондиционеров, которые работали на пределе своих возможностей, но всё равно не справлялись с жарой от семи разгоряченных тел. Звук скрипящих по полу кроссовок эхом отлетал от зеркальных стен, сливаясь с тяжелыми битами нового заглавного трека. Чонгук тяжело дышал, уперев руки в колени и низко опустив голову. С его растрепанных, насквозь мокрых волос на пол срывались крупные капли пота, оставляя темные пятна на сером покрытии. Мышцы бедер и спины горели так, словно под кожу залили расплавленный свинец. В огромном зеркале напротив он видел таких же вымотанных мемберов. Чимин просто рухнул на пол, раскинув руки в стороны, и тяжело хватал ртом воздух, глядя в белый потолок. Намджун пил воду из пластиковой бутылки, привалившись спиной к стене, и его грудь ходила ходуном. Джин сидел на корточках, массируя сведенную судорогой икру. — Еще раз с бриджа и до конца! — безжалостно скомандовал хореограф Сондык, хлопая в ладоши. — Переход во втором куплете всё еще грязный! Тэхён, ты опаздываешь на долю секунды, Юнги, резче выброс руки! Встаем, парни, встаем! У нас нет времени! Это был уже двенадцатый прогон сложнейшей, закипающей хореографии за последние четыре часа. Чонгук стиснул зубы, заставил себя выпрямиться и механически занял свою позицию в центре построения. Тело работало на чистом автопилоте, мышечная память, вбитая годами тренировок, не подводила, но внутри, под ребрами, нарастало глухое, давящее чувство паники и удушья. Он знал, что это значит. Огромные, безжалостные жернова машины под названием «камбэк» окончательно пришли в движение. Он чувствовал, как эта машина дышит ему в затылок. Через три недели его жизнь, его время, его мысли и даже его тело перестанут принадлежать ему. Начнется ад. Бесконечные интервью, съемки для журналов, музыкальные шоу с предзаписями, которые начинаются в три часа ночи, фансайны, многочасовые перелеты, пресс-конференции, где нужно улыбаться до судорог в скулах и отвечать на одни и те же вопросы. В этом безумном графике, расписанном по минутам на полгода вперед, у него не останется сил даже на то, чтобы просто посидеть с Аней на диване перед телевизором, не говоря уже о полноценных свиданиях или долгих разговорах. Их затянет в воронку индустрии. Он будет возвращаться домой под утро, опустошенный и выжатый, как лимон, падать в кровать, а через два часа снова вставать, чтобы ехать на очередной макияж. Музыка загрохотала из колонок. Чонгук резко ушел в дроп, выбрасывая тело вперед, идеально попадая в бит. На лице — маска профессионала, взгляд хищника. Но внутри он чувствовал, что ломается. Он пахал без нормальных выходных уже почти три месяца: запись сольного материала, групповой альбом, съемки, тренировки. Пружина внутри него сжалась до предела. Если он сейчас не выдохнет, не сменит картинку, не вырвется из этих зеркальных стен хотя бы на пару дней — он перегорит. Вспыхнет и осыплется пеплом прямо во время первого лайв-выступления. Спустя еще час издевательств Сондык наконец объявил перерыв. Парни разбрелись по раздевалкам. Чонгук принял ледяной душ, смывая с себя липкий пот и усталость, натянул чистое черное худи, набросил капюшон и вышел в коридор. Но вместо того, чтобы спуститься на подземную парковку, где его ждала машина с водителем, он направился к лифтам. Нажал кнопку пятнадцатого этажа. Там располагалась святая святых безопасности HYBE. Кан Донхён, начальник службы безопасности, суровый мужчина средних лет с военной выправкой и шрамом над левой бровью, как раз собирался домой. Он уже надевал пальто, когда дверь его кабинета открылась без стука. — Чонгук? — Донхён удивленно приподнял брови, замирая с рукавом пальто в руке. — Что-то случилось? Сасэны снова слили адрес? Проблемы с машиной? — Нет, хён, всё нормально, — Чонгук закрыл за собой тяжелую дверь, отрезая их от шума коридора, прошел вглубь кабинета и по-хозяйски опустился в кресло напротив рабочего стола начальника СБ. Его лицо было спокойным, почти расслабленным, но взгляд — темным и непреклонным. Донхён, знавший парня с его пятнадцати лет, мгновенно распознал этот взгляд. Это был взгляд не айдола-подростка, а взрослого, влиятельного мужчины, который пришел ставить условия. Донхён медленно повесил пальто обратно на вешалку и сел за стол. — Я слушаю. — Я улетаю на пять дней, — ровным тоном произнес Чонгук. — Мне нужно окно в графике. Со среды до воскресенья вечера. Вылет в среду рано утром, возврат — в воскресенье ночью, чтобы в понедельник я был на базе. Донхён моргнул. Один раз. Второй. Решив, что у него начались слуховые галлюцинации от переработки, он прочистил горло. — Чонгук, повтори, пожалуйста. Куда ты улетаешь? У нас камбэк через двадцать один день! Завтра у тебя финальная примерка костюмов для клипа, в четверг — дозапись вокала для би-сайда, в пятницу — встреча с режиссерами… — Примерку перенесем на понедельник, костюмы никуда не денутся, — отрезал Чонгук. — Запись вокала я закончил сегодня утром. Я закрылся в студии в шесть утра и прогнал все партии. Можешь спросить Намджун-хёна или PDogg-а, они подтвердят, всё звучит идеально. Режиссеры могут подождать. У меня есть окно. И я его забираю. — Чонгук, ты в своем уме? — голос безопасника начал набирать децибелы, теряя профессиональную сдержанность. — Какое окно?! Куда ты собрался перед самым релизом? На Чеджу? В Пусан к родителям? В Японию по магазинам? Я не могу организовать безопасность за сутки! — В Россию, — спокойно ответил Чонгук. — В Сибирь. В кабинете повисла звенящая тишина, прерываемая лишь гудением процессора под столом. Кан Донхён медленно, словно у него разом отказали все суставы, опустился в свое кресло, глядя на главного артиста агентства так, словно у того внезапно выросла вторая голова. — Куда?.. — выдохнул он, чувствуя, как дергается глаз. — Россия?! Сибирь?! Чонгук, это невозможно! Это логистический ад! Во-первых, у тебя нет визы. Во-вторых, мы не можем обеспечить тебе безопасность в чужой стране, на другом конце континента, за два дня! В-третьих, там зима! Конец ноября! Если пресса, Dispatch или фанаты узнают, что главный макнэ улетел в снега в разгар подготовки к самому важному камбэку года… Акции рухнут, а Бан ПД лично сварит меня в кипятке! — Пресса не узнает, — Чонгук подался вперед, опираясь предплечьями о стол Донхёна. В его голосе зазвучал тот самый холодный металл, который заставлял менеджеров замолкать. — Я лечу абсолютно инкогнито. Никакого официального стаффа, никаких менеджеров с камерами, никаких стилистов. Я сам оплачиваю частный джет. Он не будет зарегистрирован на компанию. С нами полетят два человека из твоего личного, самого проверенного резерва, в гражданском. Мы приземлимся в частном терминале, где нет папарацци. — С нами? — Донхён уцепился за одно-единственное слово, болезненно массируя виски. — Кто это «мы»? Ты летишь с Анной. — Да. К ее семье. Донхён закрыл лицо руками и издал звук, похожий на стон умирающего кита. — Чонгук, ты понимаешь, о чем просишь? Это международный перелет с гражданским лицом, к которому приковано всё внимание. Если вас снимут в аэропорту… — Нас не снимут. Я всё продумал. Хён, — Чонгук смягчил тон. Он откинулся в кресле и посмотрел на мужчину уже не как артист на подчиненного, а как младший брат на старшего. — Послушай меня. Я пашу без выходных с конца лета. Я сплю по четыре часа. Когда начнется промо, я забуду, как выглядит моя кровать. Я не жалуюсь, я люблю свою работу. Но я чувствую, что дошел до края. Если я сейчас не выдохну, если не сменю обстановку, не почувствую себя просто человеком, а не продуктом HYBE — я сломаюсь. Ты знаешь меня. Я никогда не прошу невозможного просто так. И я не бросаю слов на ветер. Мне нужен этот глоток воздуха. Донхён знал. Он смотрел на парня перед собой и видел не только золотого мальчика, приносящего компании миллиарды, но и уставшего, вымотанного человека с глубокими тенями под глазами, которые не брал ни один сценический консилер. Донхён, как начальник СБ, обязан был сказать жесткое «нет». Обязан был позвонить Бан Шихёку и доложить о саботаже. Но как человек… он понимал. Если эта пружина лопнет, последствия для группы будут катастрофическими. К тому же, статус Чонгука давно позволял ему диктовать свои условия. Он не был трейни, которого можно запереть в общежитии. — Виза, — глухо сказал Донхён, отнимая руки от лица. Это означало капитуляцию. — В Россию нужна виза. Процесс занимает минимум неделю. У нас нет времени. Чонгук слегка улыбнулся, и в его глазах блеснул торжествующий огонек. — Насколько я знаю, у HYBE есть связи в консульстве. Ускоренный процесс для VIP-персон, дипломатические каналы. Я оплачу любые пошлины в десятикратном размере. Завтра утром мой паспорт и паспорт Ани будут у тебя на столе. А Бан ПД я беру на себя. Я сам ему позвоню. Донхён тяжело вздохнул, открывая на компьютере зашифрованную базу данных. — Два телохранителя. Минхо и Тэян. Они полетят с вами. Инструктаж проведу лично. И Чонгук… если с твоей головы там, в этой Сибири, упадет хоть один волос — я заставлю тебя бегать кроссы до конца твоей жизни. — Договорились, хён. Спасибо. Когда Чонгук вернулся в свой дом в Итэвоне, было уже за полночь. Просторная гостиная встретила его тишиной, теплом теплого пола и стойким ароматом крепкого кофе. Аня сидела за кухонным островом, скрестив ноги на высоком стуле. Вокруг нее живописными барханами громоздились распечатки смет, раскадровки клипа, черновики контрактов, а по центру светился экран макбука. На ней были забавные домашние штаны в клетку, растянутая серая футболка, обнажающая одно плечо, и очки в тонкой золотистой оправе, которые она надевала только для работы с мелкими цифрами. Волосы были собраны на макушке в небрежный пучок, из которого торчал обычный простой карандаш. Она выглядела уставшей, домашней и до одури красивой. Услышав шаги, она подняла покрасневшие глаза, и ее лицо мгновенно озарилось теплой, искренней улыбкой. — Привет! — она потянулась, разминая затекшую шею. — Ты сегодня поздно. Представляешь, мы с Полиной нашли абсолютно идеальную локацию для съемок тизера Хосока! Это старый, наполовину заброшенный завод в промзоне Инчхона. Там такая невероятная фактура облупленных стен, ржавые трубы, разбитые окна… Если мы поставим там правильный неоновый свет, это будет просто… Она осеклась, заметив, что Чонгук, даже не сняв свою объемную черную куртку, целенаправленно идет прямо к ней. Его взгляд был странным — темным, горящим, полным какой-то безумной решимости. Он подошел вплотную к острову, мягко, но безапелляционно опустил крышку ее макбука, прерывая тираду про заводы Инчхона, и ловко вытянул карандаш из ее пучка. Темные волосы волной рассыпались по ее плечам. — Эй, я же не сохранилась! — возмутилась Аня, попытавшись открыть ноутбук, но Чонгук наклонился через столешницу, обхватил ее лицо горячими ладонями и прервал ее долгим, властным, жадным поцелуем. Его губы были настойчивыми, языком он провел по ее нижней губе, заставляя приоткрыть рот, и углубил поцелуй так, что у Ани моментально вылетели из головы все сметы, заводы и контракты. От него пахло морозным воздухом, дорогим парфюмом и легким ароматом мужского геля для душа. Когда он наконец отстранился, Аня тяжело дышала, а ее щеки пылали. — Что это было? — хрипло спросила она, поправляя съехавшие на кончик носа очки. — Компенсация за то, что удалил мой отчет? Чонгук усмехнулся. В его темных зрачках плясали озорные, почти мальчишеские искры, которых она не видела уже несколько недель из-за его чудовищной усталости. — Собирай чемодан, — тихо, но твердо произнес он, глядя ей прямо в глаза. Аня непонимающе похлопала ресницами, пытаясь сфокусироваться. — Чемодан? Куда? Гуки, у тебя же камбэк через три недели! Мы из Сеула сейчас даже в соседний район выехать не сможем, какой чемодан? Завтра у меня зум-колл с инвесторами в десять утра, а у тебя… — Сможем, — перебил он, обходя кухонный остров и вставая прямо перед ней. Он положил руки ей на талию, притягивая ближе к себе, прямо на стуле. — Я выбил нам пять дней абсолютного, неприкосновенного отпуска. Завтра утром безопасники делают нам экспресс-визы. В среду в шесть утра мы вылетаем. Аня замерла. Ее мозг, перегруженный цифрами, отказывался обрабатывать информацию. — Визы? — она нервно сглотнула. — Куда, Чонгук? В Японию? На Гавайи? Зачем визы? Чонгук наклонился и потерся кончиком носа о ее щеку. — Я обещал твоему папе Володе, что приеду знакомиться лично и попробую настоящую русскую водку на настоящем морозе. А Чон Чонгук свои обещания держит всегда. Мы летим в Россию, Аня. Домой. К твоим родителям. Глаза Ани расширились до размеров двух чайных блюдец. Она открыла рот, закрыла его, потом снова открыла, напоминая выброшенную на берег рыбку. — В… в Сибирь? — прохрипела она, чувствуя, как кровь отливает от лица. — В конце ноября?! — Именно туда. — Чонгук, ты спятил! — Аня спрыгнула со стула, отталкивая его, и начала нервно мерить шагами кухню. Сонливость как рукой сняло. — Ты понимаешь, что там сейчас минус двадцать пять градусов?! Минус двадцать пять! Это не сеульская зима, где вы в пуховиках при нуле градусов мерзнете! Там снега по колено! Ты же тропический цветок, ты замерзнешь насмерть еще на трапе самолета! — Я куплю теплую куртку, — невозмутимо пожал плечами Чонгук, скрестив руки на груди и с удовольствием наблюдая за ее паникой. — Какую куртку?! Твои брендовые Balenciaga там промерзнут насквозь за три минуты! — Аня всплеснула руками. — И дело не только в холоде! Мой папа… Чонгук, мой папа — суровый сибирский мужик. Он бывший военный. Он обожает охоту, рыбалку, баню с березовыми вениками и застолья, где водку пьют из граненых стаканов, не закусывая! Как я привезу ему… тебя?! — А что со мной не так? — Чонгук притворно обиделся, выпятив нижнюю губу. — Я накачанный. Я занимаюсь боксом. Я могу выпить много соджу. — Соджу — это лимонад по сравнению с тем, что пьет мой папа! — Аня схватилась за голову. — Господи, HYBE тебя сожрет! Бан Шихёк убьет нас обоих! Как тебя вообще отпустили?! — HYBE уже пьет валерьянку литрами и арендует мне частный самолет, — самодовольно улыбнулся он, подходя к ней и снова ловя в объятия, не давая сбежать. — Донхён-хён выделил двух телохранителей. Мы летим инкогнито. Никто не узнает. А насчет холода… — его голос стал бархатным, интимным. Он прижал ее спиной к своей груди, обнимая сзади и утыкаясь носом в макушку. — У меня есть ты, чтобы меня греть по ночам. Я справлюсь с папой Володей. Я справлюсь с морозом. Я просто хочу побыть с тобой там, где ты выросла. Хочу увидеть твой дом. Аня слушала стук его сердца за своей спиной. Она чувствовала его решимость. Он был абсолютно серьезен, и его было уже не отговорить. Этот безумный, упрямый, невозможный парень действительно продавил всю корпоративную машину HYBE ради того, чтобы познакомиться с ее семьей перед самым важным периодом в своей карьере. Перед мысленным взором Ани вдруг предстала картина: корейская служба безопасности в строгих черных костюмах и солнцезащитных очках, пытающаяся слиться с сибирскими сугробами на фоне панельных пятиэтажек. Это было настолько сюрреалистично, что она не выдержала и истерично хихикнула. Она обреченно вздохнула, развернулась к нему и потянулась за своим телефоном, лежащим на столе. — Господи, помоги мне, — пробормотала она. — У нас разница во времени четыре часа. У них сейчас восемь вечера. Я должна позвонить маме. Она упадет в обморок, когда я скажу, кого именно везу знакомиться, и что мы будем через полтора дня. Чонгук довольно улыбнулся и сел на барный стул, приготовившись слушать. Аня нашла в контактах «Мамуля» и нажала вызов. Гудки шли долго. Наконец на том конце раздался бодрый, родной голос: — Анечка! Доченька! Привет, моя хорошая. Ты чего так поздно звонишь, случилось чего? Аня сглотнула. — Мам, привет. Сядь, пожалуйста. — Я сижу, леплю пельмени на кухне, отец телевизор смотрит. Что такое? Ты заболела? Тебя уволили из твоей Кореи? — Нет, мам, меня не уволили. У меня всё отлично. Я просто хотела сказать… В среду утром мы прилетаем в Красноярск. На пять дней. На том конце повисла секундная пауза, а затем раздался радостный вскрик: — Володя! Володя, иди сюда, Анька летит! — прокричала мама куда-то в сторону, а затем снова в трубку: — Доченька, какое счастье! Но подожди… ты сказала «мы»? Ты летишь не одна? С Полиной? — Нет, мам. Не с Полиной. Я лечу с молодым человеком. Мы хотим… познакомиться. Раздался звук падающей на пол шумовки. — С молодым человеком? — голос мамы дрогнул, в нем смешались восторг и паника. — Аня! С Чонгуком? Аня прикрыла глаза рукой. Чонгук, не понимающий ни слова по-русски, но уловивший интонации, тихо смеялся, глядя на ее мучения. — Мам, успокойся. В трубке послышался тяжелый вздох Елены Николаевны. — Ох, Анька… Вечно у тебя не как у людей. То в Корею эту умотала, теперь вот певцов заморских с охранниками везешь. А ест-то он что? Пельмени будет? Борщ? Он острым там своим желудок не испортил? А отец баню топить собрался, твой Чонгук этот температуру выдержит, не сварится? — Выдержит, мам. Он спортсмен, — Аня посмотрела на виновника торжества. Чонгук послал ей воздушный поцелуй. — Главное, подготовьте теплые вещи. И предупреди папу, чтобы сразу с порога его водкой не поил, он с непривычки умрет. — Ладно, разберемся. Ждем, доченька. Целую! Аня сбросила вызов и бросила телефон на стол. — Ну что? — с любопытством спросил Чонгук. — Она рада? — Она в шоке, — Аня подошла к нему и уткнулась лбом в его плечо. — И она лепит пельмени. Завтра нам предстоит самый безумный день в нашей жизни. Нужно купить тебе термобелье, шерстяные носки и валенки. Иначе главный артист Южной Кореи вернется в Сеул без пальцев на ногах. Следующие сорок восемь часов слились для них в один сплошной, смазанный калейдоскоп суеты. Агентство гудело, когда Аня объявила, что берет экстренный отпуск на пять дней. Полина, узнав о причине, ржала так громко, что распугала стажеров. — Ты везешь Чонгука в Сибирь?! К дяде Вове?! Анька, я умоляю, поставь скрытую камеру! Я хочу видеть лицо Бан Шихёка, когда он узнает, что его главный бриллиант сейчас пьет самогон в бане под Красноярском! Визы были сделаны с беспрецедентной скоростью. Магия денег и влияния HYBE открывала любые двери дипломатических ведомств. Во вторник вечером Аня носилась по торговому центру, скупая самое теплое термобелье, толстые свитеры грубой вязки и огромный, непродуваемый пуховик для Чонгука, который, к его возмущению, был совершенно не стильным, зато гарантировал выживание при минус тридцати. В среду, в пять утра, они прибыли в частный терминал аэропорта Инчхон. Сеул провожал их мелким, противным осенним дождем. У трапа белоснежного бизнес-джета Gulfstream G650 стояли два телохранителя — Минхо и Тэян. Огромные, накачанные парни в черных пальто выглядели так, словно их ведут на расстрел. Они явно прочитали сводку погоды в пункте назначения. Чонгук, одетый в черную маску и надвинутую на глаза панаму (привычка скрываться работала даже здесь), крепко держал Аню за руку. Когда они поднялись по трапу и стюардесса закрыла за ними тяжелую дверь самолета, отсекая шум аэропорта, Чонгук снял маску и шумно выдохнул. Салон джета был роскошным: светлая кожа кресел, деревянные панели, приглушенный свет. Охранники тактично заняли места в хвосте, оставив пару наедине в основной зоне. Аня рухнула в широкое кресло, чувствуя, как отпускает напряжение последних дней. Чонгук сел напротив, вытянул свои длинные ноги и нажал кнопку, опуская спинку сиденья. Самолет вырулил на взлетную полосу и плавно, мощно оторвался от земли, пробивая низкие серые облака Сеула и выходя навстречу восходящему солнцу. Чонгук смотрел в иллюминатор, на залитые золотым светом облака под крылом. Его лицо, еще вчера осунувшееся и серое от усталости, сейчас казалось умиротворенным. Он повернул голову к Ане. — Боишься? — тихо спросил он, протягивая руку через проход и переплетая свои пальцы с её. — Очень, — честно призналась она. — Мой мир и твой мир… они сейчас столкнутся на максимальной скорости. В заснеженной Сибири. — Пусть сталкиваются, — он улыбнулся своей фирменной кроличьей улыбкой, от которой у нее всё еще замирало сердце. — Поспи, Аня. Впереди нас ждет много снега и пельменей. Он прикрыл глаза, и впервые за долгие месяцы на его лице не было ни тени тревоги перед завтрашним днем. Он летел навстречу неизвестности, морозам и русскому тестю, и был абсолютно, безоговорочно счастлив.