Инь и Ян: Выход из тени

Пока в элитном районе Итэвон Аня, замерев у окна, смотрела на кроваво-красный огонек сигареты в машине папарацци, готовясь к холодной корпоративной войне, на другом конце ночного Сеула, в районе Сонсу-дон, полыхал совершенно иной пожар. Сонсу-дон часто называли корейским Бруклином. Бывшие обувные фабрики и склады из красного кирпича теперь скрывали в своих недрах модные кофейни, галереи современного искусства и андеграундные студии. Здесь пахло жареным кофе, сыростью старого бетона и свободой, которой так не хватало вылизанному центру столицы. В одной из таких студий, спрятанной в глубоком подвале без окон, гремел тяжелый, тягучий олдскульный хип-хоп. Басы пульсировали так сильно, что по полу шла легкая вибрация. — Да ёб твою мать! — звонкий женский голос, сорвавшийся на хрип, прорезал музыку. — Ты должен гореть, сука, а не выглядеть как засохшая сопля! Полина, арт-директор, художница и лучшая подруга Ани, с яростью швырнула толстую кисть в пластиковое ведро с водой. Брызги грязной жижи разлетелись во все стороны, попав на ее некогда белоснежный рабочий комбинезон, который теперь напоминал палитру сумасшедшего импрессиониста. Она тяжело дышала, уперев руки в бока и злобно глядя на огромный, два на три метра, холст, прислоненный к кирпичной стене. На холсте взрывалась сверхновая: агрессивные, рваные мазки неоново-розового, кислотно-зеленого и глубокого, как космос, черного. Но чего-то не хватало. Центр композиции был мертвым. Полина выругалась сквозь зубы — на этот раз выдав такую многоэтажную, витиеватую русскую конструкцию, от которой у любого филолога завяли бы уши. Она стерла пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на бледной коже яркую полосу ультрамарина. Ее короткие, небрежно остриженные светлые волосы торчали в разные стороны. Она была хаосом во плоти. Жесткая, бескомпромиссная, с языком острым, как скальпель. Именно поэтому месяц назад менеджмент HYBE, к огромному ужасу их консервативного пиар-отдела, тайно нанял ее для разработки визуальной концепции эксклюзивного мерча. Но не для всей группы. Для одного конкретного человека. Для Чон Хосока. Пока весь мир ждал слащавого, идеального возвращения BTS в 2025 году, J-Hope, главный танцор и теневой лидер группы, втайне готовил капсульный дроп уличной одежды, вдохновленный андеграундом. Ему не нужны были вылизанные корейские дизайнеры, рисующие в векторной графике. Ему нужна была грязь. Нужна была кровь, пот и искренность улиц. Увидев работы Полины на одной из закрытых выставок, Хосок ткнул пальцем в холст и сказал менеджерам: «Мне нужна она. И мне плевать, что она не кореянка и с ней сложно работать». Тяжелая железная дверь студии со скрипом приоткрылась, впуская внутрь сквозняк, пахнущий ночным дождем и выхлопными газами. Полина даже не обернулась. — Я же сказала охране никого не пускать, — бросила она на английском, подхватывая со стола мастихин и банку с неоново-желтым акрилом. — Если это опять стажеры из лейбла принесли мне «правки по цветовой гамме», передайте им, что я засуну эти правки им в… — Стажерам пора спать. Время почти пять утра, — раздался низкий, с легкой хрипотцой мужской голос, перекрывая биты хип-хопа. Полина замерла. Мастихин завис в воздухе. Она медленно обернулась. У входа, прислонившись плечом к металлическому косяку, стоял Хосок. Он выглядел так же, как, вероятно, выглядел сейчас Чонгук в квартире Ани: выжатым досуха. На нем была объемная черная куртка Balenciaga, под которой виднелась промокшая от пота серая толстовка. Черная панама была надвинута низко на глаза, черная маска стянута на подбородок. Но, в отличие от Чонгука, который искал в Ане тишину и убежище, глаза Хосока — темные, острые, как обсидиан — лихорадочно блестели. Ему не нужна была тишина. После четырнадцати часов выверенной до миллиметра, механической, стерильной хореографии в белых залах HYBE ему нужен был хаос. Ему нужен был глоток сырого кислорода. Именно поэтому, выйдя из танцевального зала полчаса назад, он не поехал в общежитие спать. Он велел водителю везти его в Сонсу-дон. Хосок оттолкнулся от косяка и медленно прошел вглубь студии, скользя взглядом по разбросанным банкам с краской, окуркам в пепельнице, эскизам, прикрепленным к стенам кусками скотча. Он втянул носом воздух. Пахло растворителем, крепким кофе и терпким женским парфюмом с нотами табака и ванили. Для него, человека, привыкшего к запаху антисептиков, дорогих диффузоров и стерильной чистоты корейского шоу-бизнеса, этот запах был сродни наркотику. — О, явилось солнце, — усмехнулась Полина, ничуть не смутившись присутствия мировой суперзвезды. Она опустила мастихин и скрестила руки на груди, запачканной краской. — Решил проверить, как я тут трачу твои миллионы вон? Хосок слабо улыбнулся. Его всегда забавляло и одновременно заводило то, как она с ним разговаривала. В ее голосе не было ни капли того священного трепета, с которым к нему обращались стилисты, менеджеры и фанаты. Для нее он был просто заказчиком. Назойливым музой, который мешал ей работать. — Я решил проверить, почему ты кричишь так громко, что слышно даже на улице, — Хосок подошел ближе, останавливаясь в паре метров от холста. Он заложил руки в карманы куртки. — Что-то на русском? Звучало… экспрессивно. — Это заклинание по вызову вдохновения. Иногда работает, иногда нет, — огрызнулась Полина, отворачиваясь к картине. Жесткая складка залегла между ее бровей. — Желтый не ложится. Центр проваливается. Концепт «Jack In The Box» подразумевает взрыв коробки, так? А у меня получается не взрыв, а унылое кислотное болото. Меня это бесит. Она с остервенением зачерпнула мастихином толстый слой желтой краски и с размаху, словно нанося удар ножом, припечатала его к центру холста. Краска легла грубым, неровным шлепком. Полина застонала, закрыв лицо запачканными ладонями. — Блядец, — выдохнула она по-русски. — Всё, я это сожгу. Хосок молча наблюдал за ней. Под светом промышленных ламп он видел, как напряжена линия ее плеч. Видел, как пульсирует жилка на ее шее. В этой девушке в грязном комбинезоне было столько дикой, первобытной энергии, что воздух вокруг нее буквально трещал от статического электричества. Она была настоящей. Настолько пугающе настоящей в этом пластиковом мире, что Хосоку захотелось коснуться ее, просто чтобы проверить, не обожжет ли он пальцы. Он подошел вплотную. Встал за ее спиной так близко, что Полина почувствовала исходящий от него жар. Запах пота, дорогого мужского одеколона и невероятной, подавляющей мужской силы ударил ей в голову. Все привыкли видеть Джей-Хоупа улыбающимся. Милым, громким, вечно смеющимся «солнышком» всея BTS. И только те, кто работал с ним в танцевальном зале, знали Чон Хосока — жесткого, бескомпромиссного лидера, от чьего взгляда стажеры падали в обморок, а мемберы беспрекословно повторяли движение в сотый раз. Сейчас рядом с Полиной стоял именно Чон Хосок. Уставший, опасный, сбросивший маску идола. — Ты слишком много думаешь, — его голос прозвучал низко, почти над ее ухом. От этого звука по спине Полины пробежали мурашки, которые она тут же попыталась проигнорировать. — Я художник, Хосок. Это моя работа — думать о композиции, — огрызнулась она, не оборачиваясь, хотя ее сердце вдруг забилось быстрее ритма в колонках. — Нет, Полина. Твоя работа — чувствовать, — он сделал еще полшага вперед. Его грудь почти коснулась ее спины. — Ты пытаешься контролировать взрыв. Ты пытаешься сделать его правильным. А стрит-арт не бывает правильным. Улица не живет по законам цветового круга Иттена. Полина резко развернулась. Лицом к лицу. Они оказались непозволительно близко. Она смотрела прямо в его темные глаза, и на секунду ей стало не по себе. В них не было и следа усталости. Там горел темный, голодный огонь. — И что ты предлагаешь, мистер Главный Танцор? — с вызовом бросила она, вздернув подбородок. — Станцевать с кисточкой? Вместо ответа Хосок медленно вытащил правую руку из кармана. Его длинные, изящные пальцы с выступающими венами потянулись не к кисти. Он опустил ладонь прямо в открытую банку с неоново-розовым акрилом. Глаза Полины округлились. — Эй! Ты что творишь?! — она инстинктивно перехватила его за запястье. — Это не пальчиковые краски для детсада! И на тебе куртка за три тысячи долларов, идиот! Ее пальцы крепко сжали его руку. Хосок замер. Время в студии словно остановилось, замедлилось до вязкой консистенции того самого акрила. Басы из колонок глухо били по перепонкам. Хосок опустил взгляд на ее руку, сжимающую его запястье. Бледная кожа, перепачканная синей и зеленой краской, на фоне его смуглой кожи и черного рукава Balenciaga. Контраст. Идеальный, безупречный контраст. Затем он медленно поднял глаза на Полину. Улыбка, которая тронула его губы, не имела ничего общего с его телевизионным образом. Это была улыбка хищника, который наконец-то нашел то, что искал. Улыбка мужчины, которому бросили вызов. Он не стал вырывать руку. Вместо этого он неуловимым, плавным движением танцора перекрутил кисть так, что теперь уже он держал Полину за запястье. Крепко. Властно. — К черту куртку, — тихо произнес он по-английски, его голос вибрировал от скрытого напряжения. — К черту правила. Не разрывая зрительного контакта, он поднял свою свободную, перепачканную в густой розовой краске ладонь и медленно, почти гипнотически, провел ей по щеке Полины. Она ахнула, почувствовав холод акрила и влажный жар его пальцев. Краска оставила яркий, неоновый след на ее скуле, смазываясь в уголках губ. — Что ты делаешь? — выдохнула Полина. Вся ее обычная бравада, весь ее русский мат и колючесть куда-то испарились. Она вдруг почувствовала себя так, словно стояла на краю крыши небоскреба, а Хосок предлагал ей шагнуть вниз. — Разрушаю твой контроль, — прошептал он, сокращая последние миллиметры между ними. И он поцеловал ее. Это не было похоже на нежный, спасительный поцелуй Чонгука в заснеженном дворе. Это было крушение поезда. Это был тот самый взрыв коробки, которого она не могла добиться на холсте. Губы Хосока накрыли ее губы жестко, властно, с отчаянной жадностью человека, который умирал от жажды и наконец дорвался до воды. Полина издала глухой звук, среднее между возмущением и стоном, и инстинктивно уперлась свободными руками ему в грудь, собираясь оттолкнуть. Но Хосок не позволил. Он отпустил ее запястье, обеими руками обхватив ее лицо. Его пальцы, перемазанные краской, зарылись в ее короткие светлые волосы, сминая их, пачкая неоновым пигментом. Он целовал ее глубоко, настойчиво, выбивая воздух из легких, заставляя ее тело плавиться, как воск. Вся копившаяся в нем за эти безумные недели тревога, всё давление огромной корпоративной машины HYBE, страх перед грядущим камбэком — всё это выливалось сейчас в эту дикую, первобытную страсть. Он пожирал ее, а она, к своему собственному ужасу, отвечала ему тем же. Жесткость Полины дала трещину. Контроль сорвало. Она с силой сжала пальцы на отворотах его дорогущей куртки, притягивая его еще ближе, и ответила на поцелуй с такой же свирепой яростью. Они шатнулись назад. Хосок прижал ее спиной к огромному холсту. Мокрый, невысохший желтый акрил впечатался в спину ее комбинезона, розовая краска с лица Полины размазалась по губам Хосока. Он оторвался от нее на секунду, тяжело дыша. Его глаза были совершенно черными, грудь ходила ходуном. Розовый неон блестел на его подбородке, делая его похожим на какого-то безумного киберпанк-божества. — Ненавижу вылизанных корейских айдолов, — хрипло прошептала Полина по-русски, глядя на его губы, и сама потянулась к нему, впиваясь ногтями в его плечи. — Я не понимаю ни слова, — так же хрипло ответил он по-английски, подхватывая ее за талию и с силой усаживая прямо на высокий рабочий стол, усыпанный эскизами и тюбиками с краской. Что-то с грохотом полетело на пол, покатились маркеры, но им было плевать. Он встал между ее колен, притягивая ее к себе вплотную. Его руки скользнули под жесткую ткань ее рабочего комбинезона, обжигая горячими ладонями бледную кожу поясницы. Полина выгнулась, судорожно выдыхая, когда его губы спустились на ее шею, оставляя горячие, влажные поцелуи вдоль пульсирующей вены. В этой студии, скрытой глубоко под землей, не было правил. Не было контрактов, не было акций, не было фанатов с камерами. Здесь была только грязь искусства, чистый адреналин и два человека, которые сходили с ума от давления и нашли спасение в хаосе друг друга. Полина зарылась руками в его влажные темные волосы, срывая с него панаму, которая отлетела куда-то в угол. Она целовала его неистово, сминая его губы, кусая до крови, чувствуя вкус соли, ментола и акрила. Он ответил на укус тихим, низким рыком, от которого у нее сжалось всё внутри. Они разрушали друг друга и создавали заново с каждым прикосновением. Хосок, привыкший к тому, что к нему прикасаются либо с благоговением стилисты, либо осторожно менеджеры, сейчас тонул в грубой, честной, почти агрессивной нежности Полины. Ей было плевать на его статус. Ей был нужен он — мужчина из плоти и крови, который прямо сейчас сжимал ее бедра с такой силой, что завтра наверняка останутся синяки. — Ты сумасшедшая, — выдохнул он ей в губы, его руки судорожно блуждали по ее телу, сминая ткань, пачкая ее краской. — А ты эгоистичный придурок, который только что испортил мне холст, — ответила она, задыхаясь, и потянула вниз молнию на его толстовке. Тот час, который они провели в этой студии, не поддавался описанию. Это была битва, это был танец, это был выплеск всего того безумия, которое кипело в них обоих. Они занимались любовью прямо там, на рабочем столе, среди смятых эскизов и раскиданных тюбиков, пачкая друг друга краской, смешивая пот, стоны и прерывистое дыхание с тяжелыми басами хип-хопа. Когда всё закончилось, в студии повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием и тихим шипением колонки, в которой закончился плейлист. Полина сидела на столе, откинувшись на стену. Ее комбинезон был спущен до пояса, белая майка порвана на вороте. Вся ее кожа — на шее, плечах, животе — пестрела неоновыми мазками, следами губ и синяками. Она выглядела как живое, дышащее произведение уличного искусства. Хосок сидел на полу у ее ног, привалившись спиной к ножке стола. Его волосы были взлохмачены и перепачканы розовой и желтой краской. Дорогая куртка Balenciaga, покрытая живописными пятнами, валялась в углу, как половая тряпка. Полина медленно потянулась к карману спущенного комбинезона, нащупала помятую пачку сигарет и зажигалку. Пальцы слегка дрожали — то ли от отхлынувшего адреналина, то ли от мышечного спазма. Она достала сигарету, зажала ее между искусанными губами и щелкнула колесиком. Огонек на секунду осветил ее лицо, покрытое розовыми и синими разводами. Она глубоко затянулась, выпуская в прохладный воздух студии густое облако сизого дыма. — Я выставлю вашему лейблу счет, — хрипло произнесла она, глядя в потолок. — За испорченный стол, за три тюбика итальянского акрила, которые мы раздавили, и за моральный ущерб. Хосок, сидевший на полу, вдруг тихо рассмеялся. Этот смех — низкий, бархатный, искренний — эхом отразился от кирпичных стен. Он откинул голову назад, прислонившись затылком к бетонному столбу, и посмотрел на нее снизу вверх. В его темных глазах не было ни капли сожаления или раскаяния. Только абсолютное, сытое удовлетворение. — Выставь, — ответил он, не переставая улыбаться. — Можешь приписать туда еще и мою куртку. Она всё равно теперь выглядит лучше, чем когда висела в бутике. Он поднялся на ноги. Движения, несмотря на недавнюю ярость, оставались пугающе грациозными — кошачья пластика танцора, которая никуда не исчезала даже после изнурительного секса. Он подошел к столу, забрал у Полины сигарету из пальцев, затянулся сам и выпустил дым в сторону. Полина скрестила руки на груди, пытаясь вернуть себе привычную броню цинизма. Но это было сложно сделать, когда на тебе порванная майка, а прямо перед тобой стоит мировая звезда с твоим собственным неоновым отпечатком на шее. Она привыкла доминировать. В работе, в отношениях, в жизни. Но этот парень с ослепительной улыбкой только что разнес ее контроль в щепки, не оставив камня на камне. — Знаешь, — Полина прищурилась, изучая его лицо. — На экранах ты кажешься таким… безопасным. Лучик солнца, надежда группы, всё такое. Ваши пиарщики — гении. Они продают миру плюшевого медведя, пряча под ним бультерьера. Хосок усмехнулся, возвращая ей сигарету. — Я такой, каким должен быть для них, — он кивнул в сторону невидимого мира за стенами студии. — Идол — это зеркало. Фанаты видят в нас то, что хотят видеть. Но зеркало не может потеть. Зеркало не может злиться. Зеркало не может… хотеть сорвать с кого-то одежду так сильно, что сводит зубы. Он наклонился ближе, упираясь руками в край стола по обе стороны от ее бедер. — А здесь нет зеркал, Полина. Здесь только грязь. И мне это нравится. Он перевел взгляд ей за спину. Туда, где стоял огромный холст. Полина проследила за его взглядом и замерла. Тот самый холст, который полчаса назад она хотела сжечь из-за «унылого болота» в центре. Во время их борьбы и столкновения, когда Хосок впечатал ее в картину, их тела, покрытые свежей краской, смазали композицию. Жесткие, выверенные мазки Полины смешались с хаотичными отпечатками их спин, рук и одежды. Неоново-желтый и ядовито-розовый слились в агрессивный, кроваво-оранжевый вихрь в самом центре. Рваные, дикие следы выглядели так, словно коробка с игрушкой действительно взорвалась, разметав свои внутренности по холсту. Это было грубо. Это было грязно. Это было гениально. — Ты искала взрыв, — тихо сказал Хосок, не отрывая взгляда от картины. — Вот он. Полина медленно выдохнула. Как художница, она понимала: он прав. Это был шедевр стрит-арта. Чистая, неконтролируемая эмоция, застывшая в акриле. — Твою мать, — прошептала она с благоговением. — Это… это охренительно. — Я забираю его. Это будет обложкой для дропа, — безапелляционно заявил Хосок. Он отстранился от стола и начал собирать свою одежду. Надевать перепачканную краской куртку за три тысячи долларов он не стал. Вместо этого он подошел к вешалке у двери, снял оттуда огромную, застиранную черную толстовку Полины с логотипом какой-то русской панк-группы на спине, и невозмутимо натянул ее через голову. Толстовка хранила запах Полины — табак, ваниль и растворитель. Хосок глубоко вдохнул, пряча лицо в воротнике. Его телефон, валявшийся на диване, завибрировал. На экране высветилось имя менеджера. Время: 05:45 утра. Сказка заканчивалась. Карета превращалась в тыкву, а свободный, дерзкий парень из андеграунда снова становился Джей-Хоупом из BTS. Хосок посмотрел на экран, сбросил звонок и натянул на лицо черную маску, пряча неоновые следы на губах. Панаму, найденную под столом, он надвинул на самые глаза. В одно мгновение его тело снова приняло ту закрытую, оборонительную позу, с которой он пришел сюда час назад. Но глаза… Глаза, смотревшие на Полину из-под полей панамы, всё еще горели. — Мне пора, — его голос из-за маски звучал приглушенно. Он подошел к ней, взял ее испачканную руку и поднес к губам, легонько коснувшись костяшек поверх маски. Жест, совершенно не вязавшийся с тем животным сексом, который был между ними только что. — Практика через три часа. Полина кивнула, стараясь выглядеть равнодушной. Она спрыгнула со стола, натягивая верхнюю часть комбинезона на плечи. — Иди, танцуй, Солнышко. И постарайся не спалиться перед стилистами с этими засосами. Мои извинения перед корейской индустрией красоты. Хосок усмехнулся. Он уже взялся за ручку тяжелой металлической двери, когда вдруг обернулся. — Полина. Она вопросительно подняла брови. — Это не было разовой акцией, — его тон стал серьезным, лишенным всякого флирта. Это звучало как факт. Как приговор. — Я приеду снова. Он не ждал ответа. Дверь захлопнулась за ним, оставив Полину одну в гулкой тишине студии, наедине с пульсирующим сердцем, разорванной майкой и шедевром на стене. Она медленно сползла по ножке стола на пол, подтянула колени к груди и зарылась пальцами в волосы. — Пиздец, — прошептала она в пустоту. Полина была не дурой. Она знала правила игры в этом городе. Она видела, через какой ад сейчас проходит Аня, пытаясь удержать в тайне свои отношения с Чонгуком. Аня была стратегом, она умела играть в эти корпоративные шахматы. А Полина? Полина была гранатой с выдернутой чекой. И она только что влюбилась — мать ее, влюбилась! — в парня из той же самой группы. В человека, за которым 24/7 следят миллионы глаз и десятки папарацци. В их с Аней мире и без того всё висело на волоске. Если всплывет правда о Чонгуке — это скандал года. Но если всплывет, что сразу два мембера BTS, перед историческим камбэком, спят с двумя русскими подругами, одна из которых управляет агентством, а вторая рисует им мерч… Это будет не скандал. Это будет конец света. Стереоскопический взрыв, который сметет HYBE с лица земли, а их с Аней превратит во врагов нации номер один. Полина подняла глаза на картину. На этот кроваво-оранжевый, неоновый хаос, рожденный из их страсти. Она понимала, что ей нужно остановиться. Нужно заблокировать его номер, сдать проект через менеджеров и больше никогда с ним не видеться. Это было бы логично. Это было бы безопасно. Но вспомнив, как его руки сжимали ее талию, а губы выжигали на ее коже свое имя, Полина с кривой усмешкой поняла: она ни черта не остановится. Шторм, который надвигался на Сеул, только что получил еще один эпицентр. Тем временем. 06:10 утра. Итэвон. Аня стояла у кофемашины, наблюдая, как черная, густая жидкость медленно капает в чашку. Дом был погружен в тишину. Из спальни не доносилось ни звука — Чонгук спал так глубоко, словно впал в кому. Ее телефон, лежащий на кухонном острове, коротко пискнул. Аня взяла его в руки. Сообщение от главы службы безопасности ее агентства, бывшего офицера корейского спецназа по имени Ким Тэмин. «Госпожа Анна. По вашему запросу. Мы пробили номера того черного минивэна, который дежурил у вашего дома ночью. Это машина зарегистрирована на подставное лицо, но маршрутизация и стиль работы указывают на команду Ли Чонсока — старшего репортера Dispatch. Они работают не по наводке, они пока просто "рыбачат". У них нет фактов. Но они знают, что Чонгук-сси часто ночует вне общежития. Рекомендую усилить протокол контрнаблюдения». Аня закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Значит, не показалось. Красный огонек сигареты был прицелом снайперской винтовки, направленной прямо в сердце их жизни. Она быстро набрала ответ: «Поняла. Тэмин, мне нужны глушилки сигналов на все машины Чонгука, даже на те, которые предоставляет HYBE. И подготовьте мне досье на этого репортера Ли Чонсока. Нам нужно знать его слабые места. Если он приблизится к нашему периметру еще раз — мы нанесем упреждающий удар». Она заблокировала телефон и сделала глоток обжигающего кофе. Горечь осела на языке. Сибирская девочка внутри нее сжалась от страха. Но генеральный директор агентства Анна стояла с прямой спиной. Она не просто так выжила в Сеуле. Она не просто так построила свой бизнес в стране, где иностранкам редко дают шанс подняться выше определенного потолка. Она знала, как уничтожать репутации, и знала, как их защищать. Если Dispatch хотят игры — они получат ее. Она заставит их смотреть в другую сторону. Создаст ложный след. Бросит им кость, чтобы они отвлеклись от главного приза. Дверь спальни тихо скрипнула. Аня обернулась. В проеме стоял Чонгук. На нем были только свободные спортивные штаны, торс обнажен, волосы растрепаны после сна. Он щурился от света кухонных ламп, выглядя до одури домашним, уязвимым и заспанным. Увидев ее, он слабо улыбнулся. Тени под глазами стали чуть менее заметными после трех часов нормального сна. — Почему ты не спишь? — его голос был хриплым, низким. Он подошел к ней, обхватил ее за талию и, не обращая внимания на чашку кофе в ее руках, уткнулся лицом в ее плечо. — Возвращайся в кровать, нуна. Здесь холодно. Это короткое, почти детское «нуна» резануло Аню по сердцу. Он редко называл ее так, только только в те редкие моменты, когда груз его невыносимой славы становился слишком тяжелым, и он хотел просто спрятаться. Сбросить панцирь суперзвезды и стать обычным парнем, которому нужно, чтобы его просто погладили по голове. Аня поставила чашку с недопитым кофе на мраморную столешницу. Осторожно, чтобы не задеть старые спортивные травмы, она обняла его в ответ. Ее пальцы зарылись в его густые, чуть влажные после душа волосы на затылке. — Тебе нужно было поспать еще хотя бы час, — мягко сказала она, чувствуя, как мерно бьется его сердце под ее ладонью. — Не могу. Мозг уже работает. Прокручиваю в голове переход во втором куплете. Мы с Чимином немного сталкиваемся плечами на пятом счете, это выглядит грязно, — пробормотал Чонгук в ее шею. Даже сейчас, стоя на кухне в полусне, его тело на микроуровне реагировало на невидимый ритм — он чуть заметно переносил вес с ноги на ногу, репетируя. Перфекционизм, граничащий с одержимостью. Он поднял голову и посмотрел на нее. Его темные глаза, обычно такие ясные и пронзительные, сейчас были затуманены усталостью, но смотрели с невероятной нежностью. — Ты напряжена, — он провел большим пальцем по ее скуле. — У тебя плечи каменные. Что-то случилось в агентстве? Аня ни на секунду не отвела взгляд. Она не могла позволить ему узнать про Dispatch. Если Чонгук поймет, что за ними началась слежка, он сорвется. Он начнет делать ошибки, попытается защитить ее, начнет ругаться с менеджментом HYBE, требуя усилить ее личную безопасность. А это привлечет еще больше внимания. Перед камбэком его фокус должен быть исключительно на музыке. Она должна быть его тихой гаванью, а не источником паники. — Кризис у женской группы, которую мы ведем, — гладко солгала Аня, чуть улыбнувшись. Ложь далась ей слишком легко, и от этого стало тошно. — Девочку поймали папарацци. Приходится переписывать всю PR-кампанию за сутки. Не бери в голову, Гуки. Я с этим справлюсь. Чонгук нахмурился, в его взгляде мелькнуло сочувствие. Он слишком хорошо знал, что такое быть пойманным в объективы стервятников. — Компании так жестоки к девочкам, — тихо сказал он. — Если бы это был айдол-парень, фанаты бы пошумели и простили. А ее разорвут. Жестокий мир. «Нас тоже разорвут, любимый. Обоих», — подумала Аня, но вслух лишь сказала: — Иди одевайся. Твоя машина приедет с минуты на минуту. Тебе нужно успеть позавтракать в компании перед интервью Billboard. Чонгук тяжело вздохнул, неохотно отпуская ее талию. Секунду он смотрел на ее губы, затем наклонился и поцеловал — глубоко, медленно, словно запасаясь кислородом перед долгим погружением под воду. — Я напишу, как только выберусь с примерки, — пообещал он. Через пятнадцать минут Аня стояла у мониторов системы безопасности в прихожей. Она смотрела через камеры видеонаблюдения, как Чонгук, снова закованный в свою броню из черного оверсайза, панамы и маски, быстро садится в неприметный тонированный фургон на подземной парковке. Фургон плавно выехал за ворота. Улица была пуста. Никаких красных огоньков. Либо Dispatch уже уехали, либо сменили точку наблюдения. Как только машина Чонгука исчезла за поворотом, Аня выдохнула и сбросила маску спокойствия. Ее лицо стало жестким. Глаза — холодными. Она схватила телефон и быстрым шагом направилась в свой домашний кабинет — комнату с идеальной звукоизоляцией. Ей нужен был план. Dispatch работали как акулы: если они почувствовали каплю крови, они не отстанут, пока не вырвут кусок мяса. Если они уже дежурят у ее дома, значит, кто-то слил им наводку. Возможно, кто-то из стаффа HYBE. Возможно, соседи заметили странную активность. Ане нужно было создать информационный шум. Вбросить в медиа-пространство Сеула другую, более сочную сплетню, которая отвлечет папарацци Ли Чонсока от Чонгука хотя бы на эти критические две недели до релиза альбома. Она села в кресло, открыла защищенный мессенджер и нашла контакт Полины. Полина была не просто гениальной художницей. У нее были связи в андеграунде, среди рэперов, уличных танцоров и продюсеров независимых лейблов. В этой тусовке скандалы с запрещенными веществами, драки и измены происходили каждый день. Ане нужна была правдоподобная, грязная наводка на кого-нибудь из средних звезд, чтобы скормить ее стервятникам из Dispatch. Она нажала кнопку вызова. Время было 06:45. Для Полины это обычно означало глубокий сон после ночи в студии. Гудки шли долго. Аня уже собиралась сбросить, когда на том конце раздался щелчок. — Если кто-то умер, скажи сразу, чтобы я не тратила время на соболезнования, — раздался в трубке хриплый, совершенно убитый голос подруги. На заднем фоне Аня услышала чирканье зажигалки. — Поль, это я. Прости, что бужу, но у нас ЧП, — быстро, по-деловому начала Аня, открывая на ноутбуке схему связей корейских медиахолдингов. — Мне срочно нужна твоя помощь. — Аня? — голос Полины вдруг дрогнул. Обычно колючая и дерзкая, сейчас она звучала… испуганно? Это заставило Аню замереть над клавиатурой. — Что с твоим голосом? Ты заболела? В трубке повисла тяжелая тишина. Было слышно только, как Полина судорожно затягивается сигаретой и с шумом выдыхает дым. — Я не спала, — наконец выдавила из себя Полина. — Я в студии. — Отлично, значит, мозг работает. Слушай меня внимательно, — Аня понизила голос. — Под мой дом ночью приезжала наружка Dispatch. Они пасут Чонгука. У них пока ничего нет, но Ли Чонсок копает. Мне нужно отвлечь их. Мне нужен скандал. Желательно уровня А-минус или В-плюс. У тебя в тусовке K-hip-hop сейчас есть кто-то, кто гуляет налево или готовится к громкому разрыву контракта? Я солью эту инфу через левые аккаунты на Reddit и Pann, Dispatch клюнут и перебросят бригады. Снова тишина. Только на этот раз она была такой плотной, что казалась осязаемой. — Полина? Ты меня слышишь? — Ань… — голос Полины был тихим, почти неузнаваемым. В нем больше не было русского мата и вечного вызова. В нем была паника. — Я не думаю… я не думаю, что тебе нужно искать скандал на стороне. Аня нахмурилась. Холодок предчувствия пополз по позвоночнику. — О чем ты говоришь? Полина нервно сглотнула. Сидя на бетонном полу своей студии, завернувшись в черную толстовку, которая всё еще пахла Хосоком, она смотрела на измазанный краской стол. — Ты спрашиваешь, есть ли у меня скандал. Да, Ань. У меня есть скандал. Масштаба А-плюс. Ядерная, блядь, боеголовка. — Поля, не говори загадками. У меня нет времени! — Аня начала раздражаться. — Хосок. Одно слово. Короткое, как выстрел. Аня замерла. Ее пальцы, застывшие над клавиатурой макбука, похолодели. — Чон Хосок? J-Hope? — Аня осторожно произнесла это имя, словно оно было заминировано. — При чем тут он? Я знаю, что ты делаешь для него арт-дирекшн мерча, но… — Он уехал от меня полчаса назад, Ань, — выпалила Полина на одном дыхании, словно срывая пластырь. — Он приехал ко мне в подвал в пять утра. И… мы переспали. Прямо на рабочем столе. Вся студия в краске, я в синяках, а он забрал мою старую толстовку, потому что его куртку мы уделали акрилом. Тишина в кабинете Ани стала абсолютной, оглушающей. Казалось, из комнаты мгновенно выкачали весь кислород. — Что. Ты. Сделала? — по слогам, ледяным, мертвым шепотом переспросила Аня. — Я знаю! Я знаю, что я дура! — сорвалась Полина, ее голос дрожал от адреналина и отчаяния. — Я не планировала это! Он просто пришел, начал меня бесить, потом мы сцепились, и… Аня, это как замыкание. У меня снесло крышу. И у него тоже. Он сказал, что вернется. Аня медленно опустилась спиной на спинку кресла. Комната перед глазами слегка качнулась. Это не просто усложняло ситуацию. Это разрушало саму доску, на которой она собиралась играть в шахматы с Dispatch. Она — русская девушка главного вокалиста и макнэ группы. Полина — ее лучшая подруга, русская художница, которая теперь спит с главным танцором и неофициальным теневым лидером той же самой группы. HYBE — самая параноидальная корпорация в Южной Корее. У них везде уши. У них службы слежки за своими же артистами. У них протоколы безопасности жестче, чем у президента. Если Dispatch или безопасники HYBE сложат два и два… Если они увидят связь между Анной и Полиной (а они увидят, они же постоянно появляются вместе в соцсетях Полины до того, как Аня закрыла аккаунт)… Они решат, что это не случайность. Они решат, что это спланированный корпоративный шпионаж. Что две иностранки внедряются в жизнь главных звезд Кореи перед самым прибыльным камбэком десятилетия. Они не просто уничтожат их отношения. Их обвинят в промышленном шпионаже, сольют их лица в прессу, заблокируют счета и депортируют из страны с волчьим билетом, попутно стерев карьеры Чонгука и Хосока в пыль. Корейские нетизены и фанаты-сасэны не прощают, когда «их мальчиков» забирают иностранки. А когда это выглядит как заговор двух подруг — их просто порвут на куски. В прямом, физическом смысле. — Аня? Скажи что-нибудь, — жалобно позвала Полина. — Матери меня. Кричи. Аня закрыла лицо руками. Она хотела закричать. Хотела разбить ноутбук об стену. Вся ее выверенная, идеальная стратегия защиты рухнула в одночасье из-за слепой страсти в подвале Сонсу-дона. Она потерла виски, глубоко вздохнула и убрала руки от лица. Когда она заговорила, в ее голосе не было ни злости, ни паники. Это был голос генерального директора, оказавшегося в эпицентре идеального шторма. — Ты не должна с ним больше видеться, Поля. — Я… я не могу это обещать, Ань, — тихо, но упрямо ответила Полина. — Ты же знаешь меня. И ты знаешь его. Если он решил, он придет. — Значит, ты не откроешь дверь! — рявкнула Аня, наконец теряя контроль. — Ты хоть понимаешь, что вы наделали?! Dispatch УЖЕ пасут Чонгука! Если они сейчас решат проверить, куда J-Hope катается в пять утра в тонированном минивэне, и увидят тебя… А потом пробьют твою связь со мной… Это конец, Полина. Это конец всему. В трубке послышался тяжелый вздох Полины. Она понимала. При всей своей безбашенности, она не была глупой. — Что нам делать, Ань? Аня посмотрела в панорамное окно кабинета. Солнце медленно поднималось над Сеулом, заливая небосвод над небоскребами кроваво-красным светом. Город просыпался, готовясь к новому дню, полному интриг и новостей. — Ничего. Мы заляжем на дно, — холодно и четко произнесла Аня. — Ты заканчиваешь проект дистанционно. Отправляешь все файлы менеджеру. Меняешь коды доступа в студию. Я усиливаю службу безопасности вокруг своего дома. Мы с тобой не встречаемся и не созваниваемся по обычным линиям. — Ты думаешь, это сработает? Хосок не из тех, кого можно просто заблочить. — Придется, — отрезала Аня. — Потому что если мы этого не сделаем, в 2025 году камбэка BTS не будет. Будет два сломанных парня, две разрушенные жизни и крупнейший скандал в истории К-поп. Она нажала «отбой», бросила телефон на стол и закрыла глаза. Ситуация вышла из-под контроля. Бомба больше не тикала. Она уже взорвалась, просто взрывная волна еще не дошла до них.

***

Здание HYBE. 10:00 утра. Чонгук сидел в кресле гримерной, откинув голову назад, пока два стилиста порхали вокруг него с кисточками, скрывая синяки под глазами толстым слоем консилера. В комнате стоял шум. Звучали фены, хлопали двери, стилисты перекрикивались друг с другом. На диване в углу спал Тэхён, накрывшись курткой с головой. Намджун читал сценарий интервью, шевеля губами. Дверь распахнулась, и внутрь уверенным шагом вошел Хосок. Он выглядел… иначе. Чонгук, приоткрыв один глаз, сразу это заметил. Несмотря на красные от недосыпа глаза, Хосок буквально лучился энергией. Это была не его привычная, отработанная для камер улыбка «Солнышка». Это была какая-то опасная, хищная сытость. На нем была странная, застиранная черная толстовка, которую Чонгук никогда раньше не видел в его гардеробе, переполненном люксовыми брендами. — Хён, — позвал Чонгук хриплым голосом. — Где твоя куртка? Ты же вчера в Balenciaga уезжал из зала. Хосок на секунду замер у зеркала, поправляя волосы. Он поймал взгляд макнэ в отражении. Его губы дрогнули в странной, почти мальчишеской усмешке. — Испортил, — легко ответил Хосок, беря со столика бутылку с водой. — Искусство требует жертв, Чонгук-и. Он отпил воду, и в этот момент толстовка на его шее слегка сдвинулась в сторону. Чонгук прищурился. На смуглой коже Хосока, чуть ниже линии челюсти, виднелось небольшое, но явное пятно. Оно было плохо оттерто влажной салфеткой, и стилисты до него еще не добрались. Пятно было неоново-розовым. И прямо под ним наливался темно-фиолетовый, свежий засос. Глаза Чонгука расширились. Он резко сел прямо в кресле, оттолкнув руку стилиста с пудреницей. Он знал этот цвет. Он знал этот оттенок розового неона — Аня показывала ему фотографии с телефона, смеясь над тем, как ее сумасшедшая подруга Полина разрабатывает мерч для «какого-то сурового рэпера из андеграунда». Пазл в голове Чонгука со звонким щелчком сложился. Он посмотрел на Хосока. Хосок посмотрел на него. В шумной гримерной, полной людей, между двумя мемберами повисло внезапное, тяжелое понимание. Они оба ходили по краю пропасти. И они оба знали, чьи руки держали их над этой бездной. Чонгук медленно откинулся обратно в кресло и закрыл глаза, позволяя стилисту продолжить работу. «Святое дерьмо», — подумал Золотой Макнэ. «Аня меня убьет, когда узнает». Он даже не подозревал, что Аня уже знает. И что прямо в этот момент она готовится к самой страшной войне в своей жизни. Суд присяжных занимал свои места. Треск иллюзий оглушал. Котел взорвался.