Инь и Ян: Выход из тени

Переговорная комната на шестнадцатом этаже штаб-квартиры HYBE была шедевром корпоративного дизайна. Двести квадратных метров, отделанных звукопоглощающими панелями из темного ореха и матовым металлом. Панорамные окна от пола до потолка открывали захватывающий, открыточный вид на реку Ханган и мост Банпо. Воздух здесь всегда был идеально очищен, охлажден до двадцати одного градуса и ароматизирован едва уловимым запахом белого чая. В центре комнаты стоял массивный стол из цельного куска закаленного итальянского стекла, окруженный эргономичными креслами, каждое из которых стоило как подержанный автомобиль. Это было место, где вершились судьбы. Где подписывались многомиллионные контракты, где покупались другие лейблы и где планировалось мировое господство K-pop индустрии. Для Чонгука эта комната всегда была символом успеха их группы. Сегодня она стала его золотой клеткой. Склепом, в котором заживо хоронили его душу. На часах было 14:30. Чонгук стоял у панорамного окна, прижавшись горячим лбом к прохладному стеклу. Он смотрел вниз, на муравьиную суету сеульских улиц, но ничего не видел. Перед его глазами стояло только одно: лицо Ани, когда она отвернулась от него в коридоре пентхауса. Ее слова, хлесткие, как пощечины: «Ты мой актив. Я спасаю свои активы». Он знал, что она лгала. Он понял это там, внизу, в бетонном бункере, когда Бан Шихек швырнул ему в лицо правду о ее депортации. Она знала, что за ней придут. Она знала, что Голубой Дом вмешается. И она сознательно надела маску ледяной стервы, чтобы ему было легче уйти. Она отрезала его от себя, чтобы он не бросился вместе с ней в пропасть. «Улетает. Сегодня в 23:00. Билет в один конец». Эта мысль билась в его висках, как пульс, причиняя почти физическую боль. Каждая секунда, тикающая на дизайнерских настенных часах, приближала момент, когда шасси самолета оторвутся от бетона аэропорта Инчхон, навсегда унося ее из его жизни. Его губа, разбитая в утренней потасовке, запеклась некрасивой темной коркой. Костяшки пальцев были содраны — он бил кулаками по металлическим стенам лифта, пока ехал сюда из бункера. На нем всё еще была та самая черная футболка, которую он натянул утром, и от нее едва уловимо пахло ее духами. Он вдыхал этот запах, как кислород в газовой камере. За его спиной щелкнул электронный замок. Дверь, которую снаружи охраняли двое амбалов, бесшумно отъехала в сторону. Чонгук не обернулся. Его мышцы рефлекторно напряглись, превращая тело в натянутую тетиву. В переговорную вошли двое. Директор PR-департамента Ким и Кан Донхён — старший исполнительный директор HYBE по кризисному менеджменту. Кан был человеком без эмоций, без эмпатии. Бывший корпоративный юрист, он рассматривал артистов исключительно как цифры в таблицах Excel. — Полюбуйся, — вместо приветствия бросил Кан Донхён, бросая на стеклянный стол планшет. Чонгук медленно повернулся. Его глаза, красные от невыплаканных слез и ярости, смотрели исподлобья. На экране планшета в реальном времени обновлялся график корейской фондовой биржи KOSPI. Линия, обозначающая акции HYBE, стремительно летела вниз, окрашивая экран в тревожный красный цвет. — Минус восемнадцать процентов к середине дня, — ледяным тоном констатировал Кан, поправляя идеально завязанный галстук. — Капитализация компании потеряла почти миллиард долларов за восемь часов. Инвесторы обрывают телефоны. Совет директоров требует крови. — Вы уже получили кровь, — хрипло ответил Чонгук. Голос казался чужим, словно кто-то насыпал ему в горло битого стекла. — Я подписал заявление Шихека. Вы выпустили его. Чего вам еще надо? Директор Ким, полноватый мужчина с вечно потными ладонями, нервно откашлялся. — Заявление председателя Бана о том, что ты стал жертвой манипуляций Смирновой, сбило первую волну паники, Чонгук. Корейская публика любит, когда иностранец оказывается злодеем. Это защитило бренд BTS. Но... этого недостаточно для ARMY. — Чего. Вам. Надо? — раздельно, чеканя каждое слово, повторил Чонгук. Кан Донхён подошел к столу и положил на него лист плотной, дорогой бумаги с водяными знаками HYBE и перьевую ручку. — Нам нужно твое личное извинение. Написанное от руки. Мы сфотографируем его и выложим на Weverse вместе с твоим видеообращением, — Кан постучал наманикюренным пальцем по бумаге. — Официальные сухие релизы не успокаивают сасэнов. Фанаты хотят видеть, что их мальчик раскаивается. Что он по-прежнему принадлежит только им. Чонгук медленно подошел к столу. Он опустил взгляд на бумагу. Текст был уже напечатан светло-серым шрифтом — ему оставалось только обвести его ручкой, чтобы имитировать собственный почерк. Обычная практика в индустрии. Он начал читать. «Здравствуйте, это Чонгук. Мне очень жаль, что я причинил боль тем, кто любит меня больше всего — моим ARMY. Я был слеп и неосторожен. Хочу прояснить: Чон Чонгук и Анна Смирнова — просто бывшие коллеги. Между нами нет и не было тех отношений, о которых пишет пресса. Я был обманут, и я усвоил этот урок. Мое сердце, мои мысли и моя жизнь сфокусированы только на вас, моих фанатах...» С каждой прочитанной строчкой в груди Чонгука разгорался темный, удушливый пожар. Они хотели не просто выгнать ее из страны. Они хотели стереть ее из истории. Они заставляли его публично отречься от женщины, с которой он засыпал и просыпался, которую он целовал в макушку, с которой планировал будущее. Они заставляли его назвать их любовь — самой чистой и светлой, что было в его жизни, — "обманом бывших коллег". — Я не буду это писать, — тихо сказал Чонгук. — Будешь, — отрезал Кан Донхён. В его голосе зазвучали металлические, угрожающие нотки. — Ты напишешь это, Чонгук. Ты запишешь видео. Ты наденешь черную рубашку, сделаешь грустное лицо, поклонишься на девяносто градусов и будешь умолять фанатов о прощении. Иначе завтра акции рухнут еще на двадцать процентов, и нам придется отменять мировой тур. — Мне плевать на ваш тур. — А на мемберов тебе тоже плевать?! — повысил голос Кан, опираясь руками о стеклянный стол. — Из-за твоей интрижки с этой русской шлюхой... Воздух в комнате словно сжался. Чонгук поднял глаза. Взгляд, которым он посмотрел на менеджера, заставил директора Кима инстинктивно сделать шаг назад, к двери. В этом взгляде не было человеческого. Это был взгляд хищника, который сорвался с цепи. — Как ты ее назвал? — прошептал Чонгук. Кан Донхён, опьяненный собственной властью и уверенный в своей безнаказанности, презрительно скривил губы. — Я назвал вещи своими именами. Она обошлась компании слишком дорого. Но мы решили эту проблему. Прямо сейчас спецназ пакует ее вещи в Итэвоне. Ее агентство в Сонсудоне в осаде, клиенты разрывают с ней контракты. Она — ликвидированный актив. Отработанный материал. Забудь о ней. Бери ручку и пиши, пока мы не решили повесить на нее еще пару исков за ущерб репутации. Внутри Чонгука лопнула последняя струна. Та самая невидимая нить, которая привязывала его к образу "Золотого Макнэ", послушного мальчика, идеального айдола. «Ликвидированный актив. Отработанный материал». Он не закричал. Зарычал — низким, первобытным, страшным рыком, который вырвался из самых глубин его легких. Чонгук резко отступил на шаг, перенес вес на левую ногу и с разворота, вложив в удар всю свою силу, всю боль, всё свое отчаяние, ударил тяжелым армейским ботинком по массивной ножке стеклянного стола. Удар был такой чудовищной силы, что закаленное итальянское стекло толщиной в два сантиметра не выдержало. Раздался звук, похожий на взрыв гранаты. Стол взорвался тысячами мелких осколков. Они брызнули во все стороны, как ледяная шрапнель, усеивая дорогой ковер, отлетая от стен, царапая кожу. Планшет Кана с графиком акций с грохотом рухнул на пол и разбился. Директор Ким завизжал и закрыл лицо руками, оседая на пол. Кан Донхён отшатнулся, его лицо побелело от ужаса. Он попытался побежать к выходу, но не успел. Чонгук бросился вперед сквозь стеклянный дождь. Он схватил старшего менеджера за воротник его безупречного итальянского пиджака, скомкал ткань в кулаках и с силой впечатал мужчину в звукопоглощающую панель на стене. — Ты закроешь свой грязный рот! — орал Чонгук, брызгая слюной в искаженное страхом лицо менеджера. Его глаза были безумными, зрачки расширились так, что радужки почти не было видно. — Если ты или кто-то в этом гребаном здании еще раз произнесет ее имя... Я убью тебя! Слышишь?! Я переломаю тебе ноги! Кан Донхён захрипел, судорожно цепляясь за стальные руки Чонгука, которые сдавливали его горло. — Охрана... — просипел директор Ким, ползая по полу среди осколков. — Охрана, на помощь! Чонгук занес кулак для удара. Он видел перед собой только цель. Он хотел размозжить это самодовольное лицо. Он хотел причинить им хотя бы малую долю той боли, которую они причинили Ане. В этот момент тяжелые двери переговорной с грохотом распахнулись. Двое охранников, стоявших в коридоре, были буквально отброшены в стороны. В комнату ворвались Намджун и Юнги. Они были на четырнадцатом этаже в студии, когда начался этот ад, и последние два часа пытались пробиться к Чонгуку, но служба безопасности заблокировала им доступ по прямому приказу Шихека. Они прорвались силой, воспользовавшись суматохой. Оценив ситуацию за долю секунды — разбитый в крошку стол, воющего на полу пиарщика и Чонгука, готового совершить уголовное преступление, — они бросились вперед. — Чонгук, нет! — рявкнул Намджун голосом, который перекрывал стадионы. Юнги, несмотря на свою кажущуюся хрупкость, был невероятно быстрым. Он подлетел первым, схватил Чонгука за занесенную для удара руку и повис на ней всем весом. — Отпусти его, Гуки! Стой! — закричал Юнги, впиваясь пальцами в напряженный бицепс макнэ. Чонгук дернулся, пытаясь сбросить Юнги, словно слепого котенка. Он был ослеплен яростью. — Пусти, хён! Я убью эту мразь! Он назвал ее... Он сказал... — Чонгук задыхался от слез и злости. В этот момент подоспел Намджун. Лидер обхватил Чонгука сзади за талию, блокируя его движения, и со всей силы рванул на себя. Втроем они рухнули на пол, прямо на россыпь стеклянных осколков. Кан Донхён, освободившись от хватки, сполз по стене, кашляя и держась за горло. — Держи его, Юнги-я! — рычал Намджун, прижимая вырывающегося Чонгука к полу, не обращая внимания на то, что стекла режут руки сквозь ткань рубашки. Чонгук бился в их руках, как дикий зверь. Он рычал, матерился, пытался выкрутиться. Это была не просто драка. Это была физическая истерика человека, у которого вырвали сердце. — Отпустите меня! Вы не понимаете! Они депортируют ее! Они высылают ее сегодня! — кричал Чонгук, и его голос срывался на детский, беспомощный плач. — Пустите меня к ней! Юнги перехватил лицо Чонгука ладонями, заставляя смотреть себе в глаза. Взгляд рэпера был жестким, но в нем плескалась такая глубинная, братская боль, что Чонгук на секунду замер. — Мы знаем, Гуки. Мы всё знаем, — тихо, но твердо сказал Юнги. — Джин-хён звонил в полицию, он поднял свои связи. Мы знаем про Голубой Дом. Мы всё знаем. Чонгук перестал вырываться. Его тело обмякло, мышцы потеряли тонус. Он тяжело дышал, глядя на своих хёнов. По его щекам текли слезы, смешиваясь с кровью от разбитой губы и капая на белый ковер, усеянный стеклом. Намджун медленно ослабил хватку и сел рядом, тяжело дыша. Он перевел тяжелый, испепеляющий взгляд на Кана Донхёна и директора Кима. — Вон отсюда, — тихо, но так страшно сказал лидер, что оба менеджера вздрогнули. — Намджун-сси, ты забываешься... — попытался сохранить лицо Кан, поправляя разорванный воротник. — Твой мембер только что напал на руководство. Это основание для расторжения... Намджун поднялся с пола. Его рост, его широкие плечи и аура абсолютного, непоколебимого авторитета заполнили собой всю комнату. — Я сказал: пошли вон отсюда, блядь, — Намджун шагнул к Кану. — Если ты сейчас же не выйдешь в эту дверь, я лично выкину тебя в это панорамное окно. И мне плевать, на сколько рухнут ваши гребаные акции. Пошли вон! Кан Донхён посмотрел в глаза Намджуна и понял, что тот не шутит. Пиар-директор Ким уже ползком пробирался к двери. Менеджер попятился, подхватил с пола свой пиджак и выскочил в коридор. Намджун подошел к панели управления, нажал кнопку, и тяжелая дверь с шипением закрылась, отсекая их от внешнего мира. Загорелся красный индикатор — замок заблокирован изнутри. В переговорной повисла звенящая тишина. Слышно было только прерывистое дыхание троих мужчин и хруст стекла под ботинками Намджуна. Чонгук сидел на полу, обхватив колени руками. Он дрожал. Крупная, неудержимая дрожь била его тело, словно он находился на морозе. — Она уезжает, хён... — прошептал он, раскачиваясь из стороны в сторону. — Шихек заставил меня подписать ту бумагу. Он сказал, что если я не подпишу, на нее заведут уголовное дело за шпионаж. Я предал ее. Я своими руками сделал из нее преступницу в глазах людей. Юнги сел прямо на осколки рядом с ним. Он не обращал внимания на то, что острые края впиваются в его черные джинсы. Он молча положил руку на затылок макнэ и прижал его голову к своему плечу. Чонгук вцепился в кофту Юнги и разрыдался. Громко. Навзрыд. Так плачут дети, потерявшиеся в толпе. Так плачут мужчины, понявшие, что проиграли самую важную битву в своей жизни. Намджун смотрел на это, и его сердце сжималось от боли. Он вырастил этого парня. Он помнил его пятнадцатилетним подростком с огромными, испуганными глазами, который боялся петь при других. А теперь этот мальчик умирал на его глазах, раздавленный безжалостной машиной индустрии. Намджун подошел, опустился на корточки перед Чонгуком и взял его за плечи, заставляя поднять голову. — Посмотри на меня, Чонгук. Смотри мне в глаза, — скомандовал Намджун. Чонгук с трудом сфокусировал на нем заплаканный взгляд. — Ты думаешь, мы не понимаем? — голос Намджуна был хриплым, пропитанным горечью. — Ты думаешь, я не хочу прямо сейчас выйти к журналистам внизу, взять микрофон и рассказать им всю правду? Сказать, что наша компания — это сборище лицемеров, а Правительство лезет в наши постели? Ты думаешь, Чимин сейчас не рвет на себе волосы в общежитии, потому что его имя использовали, чтобы добить Аню? Чонгук всхлипнул, мотая головой. — Тогда почему вы меня останавливаете?! — в отчаянии крикнул он. — Пустите меня! Я запишу свое видео! Я скажу, что люблю ее! Пусть меня увольняют, пусть забирают все деньги, я просто поеду в аэропорт и улечу с ней! — Потому что если ты это сделаешь, ты уничтожишь ее, — жестко, как бьют наотмашь, сказал Намджун. Слова лидера заставили Чонгука замереть. — Что?.. — непонимающе прошептал он. Намджун тяжело вздохнул. Он сел на пол напротив макнэ, скрестив ноги. — Чонгук-а. Думай головой, а не кулаками, — Намджун говорил медленно, чтобы каждое слово проникало в затуманенный болью мозг младшего. — Ли Чонсок и Dispatch вскрыли твой дом. Но Голубой Дом вмешался не из-за тебя. Они вмешались из-за Полины и Хосока. Глаза Чонгука расширились. — Да, — кивнул Юнги, подтверждая догадку. — Утром Полина прорвалась в агентство Ани. Под камерами папарацци. Их сфотографировали вместе. Правительство поняло, что у нас ДВА романа с иностранками из одного агентства. Если бы вскрылась еще и связь Джей-Хоупа, акции HYBE не просто упали бы, они бы обнулились. Начался бы правительственный кризис. — Аня поняла это первой, — продолжил Намджун. — Она гениальный пиарщик, Чонгук. Она просчитала ситуацию на десять шагов вперед. Почему, ты думаешь, она так легко согласилась на депортацию? Почему она оттолкнула тебя утром? — Она сказала... что я ее актив... — неуверенно пробормотал Чонгук. — Чушь собачья! — рявкнул Намджун. — Она сказала это, чтобы ты ушел! Если бы ты остался там, если бы ты начал драться с полицией за нее — они бы растоптали ее бизнес в пыль. Они бы конфисковали все ее счета, посадили бы Полину как соучастницу, разрушили бы жизнь Хосока. Аня взяла весь удар на себя. Она стала громоотводом. Она позволила сделать из себя манипулятора и злодейку, чтобы Правительство успокоилось, выслало ее одну и не копало дальше. Чонгук перестал дышать. Пазл в его голове сложился. Ее холодный взгляд. Ее жестокие слова. Ее готовность собрать вещи и уехать в никуда. Она не предавала его. Она принесла себя в жертву. Ради него. Ради Полины. Ради Хосока. Ради всех них. — Боже мой... — Чонгук закрыл лицо руками, содрогаясь от нового приступа боли. Теперь это была не ярость. Это была невыносимая вина. — Что я наделал... Я поверил им... — Она сделала то, что должна была, — тихо сказал Юнги, сжимая плечо Чонгука. — Она поступила как настоящий лидер. Она спасла свою семью. Нас. Намджун подался вперед и взял лицо Чонгука в свои большие, теплые ладони. — Послушай меня внимательно, макнэ, — голос Намджуна был полон отцовской, абсолютной любви и безжалостной реальности. — Если ты сейчас выйдешь из этой комнаты, разобьешь камеры, начнешь орать правду в интернет — ты обнулишь ее жертву. Ты сделаешь так, что всё, ради чего она сейчас теряет свой дом и свой бизнес, будет напрасно. Правительство вернется. И тогда они уничтожат ее по-настоящему. Физически, юридически, финансово. Ты этого хочешь? — Нет... — прошептал Чонгук, глотая слезы. — Нет, хён... — Если ты действительно любишь ее, — продолжил Намджун, глядя ему прямо в душу, — ты должен выжить. Ты должен сыграть в их игру. Чонгук поднял на него покрасневшие, полные муки глаза. — Вы просите меня... прочитать этот текст? — он указал дрожащим пальцем на бумагу, лежащую среди осколков. — Назвать ее бывшей коллегой? — Нет, — Юнги покачал головой. Рэпер дотянулся до листа, скомкал его и засунул в карман своих джинсов. — Мы не просим тебя лгать фанатам. Мы просим тебя стать умнее. Намджун кивнул. — Мы напишем заявление сами. Мы составим его так, чтобы юристы HYBE не придрались, но чтобы Аня, когда прочитает его там, в Москве, поняла: ты не сдался. Мы не будем называть ее "манипулятором" или "коллегой". Мы скажем, что берем таймаут для защиты частной жизни. Ты извинишься перед ARMY за то, что заставил их волноваться, но ты не будешь отрекаться от своих чувств. — Они не пропустят это, — хрипло возразил Чонгук. — Кан Донхён сказал... — Кан Донхён может идти нахер, — спокойно отрезал Юнги. — У нас есть рычаги. У Намджуна есть рычаги. Мы пригрозим Бан Шихеку полным бойкотом группы. Никакого продления контрактов через два года. Никаких сольных релизов. Мы устроим такую тихую забастовку, что акции HYBE превратятся в фантики. Они примут наш текст. Чонгук посмотрел на Юнги, потом на Намджуна. В их глазах он увидел то, что всегда было фундаментом их группы. Братство. Семью. Стену, которую невозможно пробить даже государственным аппаратом. Они не бросили его. Они встали рядом с ним на краю пропасти. — А как же... Аня? — голос Чонгука сорвался. — Она улетает сегодня. В 23:00. Я даже не смогу с ней попрощаться. Я не смогу обнять ее. Она уедет, думая, что я... что я сломался. Намджун тяжело вздохнул, опуская глаза. Это была та часть правды, от которой не было спасения. — Ты не сможешь поехать в аэропорт, Гуки. Там будет сотня журналистов. Если тебя там увидят, сделка с Голубым Домом будет расторгнута. Она должна улететь одна. Чонгук закрыл глаза. Из-под ресниц выкатилась последняя слеза, оставляя мокрую дорожку на щеке. Он вспомнил их первый вечер в доме. Как она готовила рамен. Как смеялась над его шутками. Как спала на его груди этим утром, всего несколько часов назад, в их идеальном микромире. Этот микромир был уничтожен. Сгорел дотла. Но среди пепла, благодаря жестким словам Намджуна и тихой поддержке Юнги, начало зарождаться нечто новое. Это больше не был отчаянный, слепой гнев загнанного в угол мальчика. Это был холодный, расчетливый гнев взрослого мужчины. Он понял правила игры. Айдолы — это товар. Нация — это потребитель. А корпорации и правительство — это надсмотрщики. Чтобы победить надсмотрщиков, нужно перестать быть просто товаром. Нужно стать тем, кто сам диктует правила рынка. Чонгук медленно, опираясь на плечо Юнги, поднялся на ноги. Его мышцы ныли, костяшки саднили, но внутри появилась страшная, ледяная ясность. Он посмотрел на разбитый стеклянный стол. Символ прозрачности и хрупкости его прошлой жизни. — Хён, — Чонгук повернулся к Намджуну. Его голос изменился. В нем пропала истерика. Он звучал низко, глухо и пугающе спокойно. — Да, Гуки? — Я напишу заявление. Я запишу видео, — Чонгук вытер кровь с губы тыльной стороной ладони. — Я поклонюсь в камеру. Я улыбнусь. Я скажу фанатам то, что они хотят услышать, чтобы защитить группу. Я сыграю в их игру. Намджун с облегчением и легкой тревогой посмотрел на макнэ. — Это правильное решение. — Но, — Чонгук поднял глаза на панорамное окно, за которым медленно садилось сеульское солнце, окрашивая небо в кроваво-красные тона. — Скажи Бан Шихеку, чтобы он начинал молиться. Потому что я буду идеальным айдолом. Я принесу им миллиарды. Я стану таким влиятельным, таким неприкасаемым, что через пару лет я смогу купить этот гребаный Голубой Дом. Юнги, стоящий рядом, усмехнулся краешком губ. Это была недобрая, волчья усмешка. — И что ты сделаешь потом? — тихо спросил Юнги. Чонгук прижался лбом к холодному стеклу, глядя в сторону Итэвона. — А потом я поеду в Москву. И заберу свою женщину обратно. В 16:00 золотая клетка открылась. Чон Чонгук вышел из переговорной. Его спина была прямой, а лицо — непроницаемой маской. Начиналась долгая зима.