Инь и Ян: Выход из тени

Воздух в здании HYBE в этот вечер напоминал плотный, удушливый кисель. После взрыва в переговорной и того первобытного ужаса, который Чонгук внушил старшему менеджменту, система безопасности лейбла перешла в режим военного положения. Мемберов изолировали. Их развели по разным комнатам в охраняемом крыле на минус первом этаже, где обычно располагались комнаты отдыха для трейни. У Чонгука забрали всё. Его смартфон, смарт-часы, даже планшет для рисования, на котором был выход в интернет. Двое сотрудников службы безопасности дежурили прямо за дверью его комнаты, еще четверо патрулировали коридор. Менеджер Седжин, с почерневшим от бессонницы и стресса лицом, лично проверил комнату макнэ на наличие любых средств связи. Они боялись его. Боялись, что он в порыве отчаяния доберется до соцсетей и напишет правду. Боялись, что он разрушит ту хрупкую, лживую конструкцию, которую пиар-отдел сейчас судорожно возводил над руинами репутации компании. На часах было 21:15. В соседней комнате Чон Хосок сидел на краю узкой кушетки, ритмично постукивая кроссовком по полу. Его лицо, обычно озаряющее всё вокруг солнечной улыбкой, сейчас было похоже на высеченную из мрамора маску. Хосок был не просто танцором. Он был серым кардиналом группы, человеком с самой острой интуицией и самым холодным рассудком в критических ситуациях. И он понимал то, чего не понимали менеджеры: загнав Чонгука в угол и лишив его связи с Аней в последние часы перед ее депортацией, они не спасали его. Они сжимали пружину бомбы, которая рано или поздно взорвется. А еще Хосок боялся за Полину. Утром, когда их сфотографировали вместе у агентства, его сердце остановилось. Он знал, что Голубой Дом уже в курсе. Он знал, что если он сейчас сделает неверный шаг, Полина станет следующей мишенью. Ее депортируют так же, как Аню, а ее жизнь разрушат. Поэтому Хосок действовал так, как его учили десять лет в индустрии — незаметно. Два часа назад, воспользовавшись суматохой из-за падающих акций и экстренного совещания совета директоров, он проник в раздевалку стаффа. У него был свой человек среди техников сцены — парень, которому Хосок когда-то тайно оплатил операцию для больной матери. Техник без лишних вопросов отдал ему два дешевых кнопочных телефона «раскладушки», купленных в переходе метро на наличные, и две безымянные сим-карты. Один телефон Хосок спрятал в вентиляционной решетке мужского туалета на этом же этаже. Второй телефон он передал Полине через сестру Джиу. Полина должна была поехать в аэропорт. Она должна была прорваться к Ане любой ценой. Дверь в комнату Хосока открылась. На пороге стоял менеджер Седжин. — Хосок-а, — устало произнес менеджер. — Тебе нужно поесть. Мы заказали еду. — Я хочу в душ, хён, — спокойно ответил Хосок, поднимаясь. — Я весь в поту после тренировки. Можно мне пройти в душевую на этаже? Седжин заколебался, но кивнул. Хосок не был бунтарем, он всегда соблюдал правила. — Хорошо. Но охрана пойдет с тобой до двери. Спустя десять минут, стоя под струями горячей воды в душевой кабине, Хосок вытащил из вентиляционной решетки маленькую черную «раскладушку». Он быстро завернул ее в чистое полотенце. Выйдя в коридор, он увидел, что Чонгука как раз выводят из его комнаты, чтобы отвести в туалет. Макнэ выглядел страшно. Бледный как смерть, с разбитой губой, с пустыми, почерневшими глазами. Он двигался как манекен. Когда они поравнялись в узком коридоре, Хосок сделал вид, что споткнулся, и сильно задел Чонгука плечом, роняя на него свое полотенце. Охранники дернулись, но Хосок уже извинялся, похлопывая младшего по груди. — Прости, Гуки, пол скользкий, — громко сказал Хосок. А затем, едва шевеля губами, выдохнул ему прямо в ухо: — В кармане твоей толстовки. Набери Полину в 22:30. Чонгук даже не моргнул. Его рука инстинктивно скользнула в карман черного худи, пальцы нащупали твердый пластик кнопочного телефона. В его мертвых глазах на секунду вспыхнула крошечная искра жизни.

***

Просторная гостиная загородного дома Чонгука, обычно залитая теплым светом и наполненная уютом, сейчас казалась стерильной камерой смертника. Элитная недвижимость в Итэвоне превратилась в золотую клетку. Аня сидела на краю огромного кожаного дивана, обхватив себя руками. Ее личный телефон и ноутбук забрали люди из службы безопасности HYBE еще утром, как только появились первые статьи. Они заблокировали электронные замки на выход. Дом превратился в бункер. В кресле напротив, закинув ногу на ногу, сидел господин Пак — один из "решал" агентства, человек Кана с непроницаемым, каменным лицом. — У нас небольшие изменения в расписании, А-на-сси, — сухо произнес он, проверяя что-то в своем планшете. — Репортеры оцепили оба терминала в Инчхоне. Провести вас незаметно на коммерческий рейс сегодня не выйдет — это вызовет давку и лишние кадры в прессе. Аня подняла на него пустой взгляд. — Ваш вылет откладывается до завтрашнего утра. Мы заказали частный чартер. Однако, — Пак поднял указательный палец, — для прессы, для сасэнов и для вашего окружения вы покидаете страну сегодня вечером. Это погасит волну протестов. Сейчас сюда привезут вашу подругу. Вы попрощаетесь и убедите ее, что прямо отсюда едете в аэропорт. Аня лишь едва заметно кивнула. У нее не было сил спорить. В голове монотонно, как заезженная пластинка, крутились комментарии из интернета, которые ей заботливо показал Пак утром. «Грязная кровь. Русская шлюха. Ты уничтожила его». Входная дверь пискнула. В гостиную в сопровождении второго охранника влетела Полина. За дверью маячила широкая фигура Тэмина, который, судя по всему, привез ее сюда и теперь напряженно ждал на крыльце. Полина была в слезах. Ее макияж размазался, волосы растрепались. Увидев чемодан Ани, который охранники демонстративно выставили в центр комнаты, она бросилась к подруге и упала перед ней на колени, обхватывая ее талию. — Анька... Анечка... — рыдала Полина, утыкаясь лицом в ее свитер. — Боже мой, что они с тобой сделали... Аня не плакала. У нее больше не было слез. Она медленно подняла руку и погладила подругу по голове. Господин Пак внимательно наблюдал за ними, не вставая с кресла. — Тише, Поль. Тише, — голос Ани звучал ровно, как у сломанной куклы. — Как Ая? — Тэмин забрал ее, она со мной, с ней всё будет хорошо, я клянусь, — Полина подняла заплаканное лицо. — Аня, мы будем судиться! Юристы уже готовят бумаги. Мы поднимем международные посольства, мы докажем, что это незаконное удержание! — Не надо, — Аня покачала головой, отыгрывая роль, которую от нее ждали, но вкладывая в нее искреннюю обреченность. — Закрывай агентство, Полина. Забирай деньги, которые остались на счетах, и возвращайся в Москву. Они не дадут вам работать. Я стала токсичным активом. — Плевать на агентство! — выкрикнула Полина, сжимая ее руки. — Аня, ты не можешь просто так сдаться! Чонгук... он сойдет с ума без тебя! При упоминании этого имени по телу Ани прошла крупная дрожь. Словно кто-то провернул нож в открытой ране. Она вспомнила фотографию похоронного венка у здания HYBE. — Я уже свела его с ума. И разрушила его жизнь, — прошептала Аня. — Пусть он забудет меня. Так будет лучше. Машина ждет, Поль. Мне пора. Полина оглянулась на господина Пака, который скучающе смотрел в планшет. Она резко подалась вперед, прижалась губами к уху Ани, делая вид, что крепко обнимает ее на прощание, и быстрым, незаметным движением сунула ей в карман домашних джинсов маленький кнопочный телефон. — Держи его включенным, — жарко зашептала Полина по-русски, пока охранник не видел. — Это чистый номер. Хосок передал. Чонгук позвонит. Он не сдался, Аня! Слышишь? Поговори с ним. Аня вздрогнула, нащупав пластиковый корпус в кармане. Она хотела вытащить его и отдать обратно. Она хотела отрезать этот последний канат, потому что знала: если она услышит его голос, она сломается окончательно. Но пальцы сами судорожно сжали телефон. — Время вышло, — холодно произнес Пак. — Прощайтесь. Полину грубо подняли на ноги. Она тянула руки к Ане, по ее щекам катились черные от туши слезы. — Я прилечу к тебе в Россию! Слышишь, Смирнова?! Я прилечу, как только всё улажу! — кричала Полина, пока охранник выводил ее из дома. — Прощай, Поль. Береги себя, — одними губами ответила Аня. Дверь захлопнулась. Дом снова погрузился в стерильную тишину. Пак удовлетворенно кивнул и вернулся к своему планшету. Аня осталась сидеть на диване. Она вытащила из кармана дешевую «раскладушку». На маленьком монохромном экране светилось время: 22:28. Господин Пак мгновенно вскинул голову. Его глаза сузились, он поднялся с кресла, протягивая руку: — Что это? Отдайте телефон, А-на-сси. Немедленно. Аня инстинктивно прижала аппарат к груди, но затем медленно подняла взгляд на охранника. В ее глазах была пугающая, ледяная решимость. — Это Чонгук, — тихо сказала она. — Он всё равно найдет способ связаться со мной. Дайте мне ответить. Я сделаю всё, как вы хотите. Пак замер. Он был профессионалом и понимал: если девчонка сама разобьет айдолу сердце, это сработает в тысячу раз надежнее любых запретов компании. Он медленно опустил руку и сделал шаг назад. — Говорите по-корейски. Громко. Если скажете хоть слово лишнего — я вырву его у вас из рук, — предупредил он, складывая руки на груди. Аня смотрела на телефон, как на взрывное устройство. В 22:30 аппарат в ее руке тихо, но пронзительно завибрировал. На экране высветился неизвестный номер. У Ани перехватило дыхание. Пальцы онемели. В горле встал ком из непролитых слез, желчи и абсолютной безысходности. Под пристальным, сканирующим взглядом Пака она нажала зеленую кнопку и поднесла пластик к уху. — Алло... — выдохнула она. — Аня... — его голос. Хриплый, надломленный, отчаянный. Один лишь звук его голоса пробил ее ледяную броню насквозь. Аня зажмурилась, впиваясь ногтями свободной руки в бедро, чтобы не закричать в голос от той боли, которая разорвала ее грудь. — Гуки... — прошептала она, глотая слезы. — Девочка моя. Родная моя... — Чонгук дышал тяжело, прерывисто. На фоне было тихо, он явно прятался где-то в здании компании. — Я здесь. Я с тобой. Пожалуйста, скажи, что ты в порядке. Скажи, что они не тронули тебя. Он говорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что связь оборвется в любую секунду. Аня посмотрела на господина Пака. Охранник чуть кивнул, ожидая ее хода. Она должна была сыграть этот спектакль. Ради него. — Я сижу в изоляторе в аэропорту, — произнесла Аня. Ее голос звучал пусто. Это была пугающая пустота выгоревшего леса. — Через десять минут посадка. Меня депортируют, Гуки. Я улетаю. — Я знаю. Намджун-хён всё мне объяснил. Я знаю, почему ты утром так сказала. Я знаю, что ты взяла вину на себя ради меня, ради Полины, ради нас... — Чонгук всхлипнул. Самый популярный артист Азии плакал в дешевый телефон, забившись в угол в охраняемой комнате. — Аня, прости меня. Прости, что я поверил им. Прости, что не смог защитить тебя от этой грязи. — Тебе не за что извиняться, — Аня уставилась в панорамное окно гостиной, за которым сгущалась тьма. — Ты ни в чем не виноват. — Послушай меня, — его голос вдруг обрел жесткость, ту самую упрямую, мужскую силу, которую она так любила в нем. — Я сейчас сыграю в их игру. Я запишу это гребаное заявление для фанатов. Я скажу им то, что они хотят услышать. А потом я буду работать. Я буду молчать и делать деньги. Я заработаю столько, что смогу выплатить любые неустойки. Я вырвусь отсюда, Аня. Слышишь? Дай мне год. Максимум два. Я прилечу за тобой в Москву. Жди меня. Просто дождись. Аня слушала его, и ее сердце превращалось в кровавое месиво. Он был таким искренним. Он был готов положить свою жизнь, свою мечту на плаху ради нее. И именно поэтому она должна была остановить его прямо сейчас. Если он останется с ней — пусть даже тайно, строя планы на побег, — он будет изъеден изнутри. Он начнет ненавидеть сцену, ненавидя фанатов, ради которых должен притворяться. Сасэны почувствуют фальшь. Они не оставят его в покое. Чтобы Чонгук выжил в этой мясорубке, он должен по-настоящему отпустить ее. Она посмотрела на Пака. Тот одобрительно прищурился. — Нет, Гук, — тихо, но твердо сказала Аня. На том конце провода повисла тяжелая, звенящая пауза. — Что... что значит «нет»? — растерянно спросил Чонгук. Аня закрыла глаза. Сейчас она должна была сделать самое страшное в своей жизни. Она должна была вколоть ему яд, который убьет их любовь, но спасет его самого. — Ты не должен никого обманывать, Гуки. HYBE правы. — Аня, о чем ты говоришь? У тебя шок... Они запугали тебя... — Я прочитала комментарии, Чонгук, — перебила она его. Ее голос не дрожал. Он был холодным и режущим, как край разбитого стекла. — Я видела тренды. Я видела похоронные венки у здания твоего лейбла. Я видела, как ARMY жгут твои фотографии. — Мне плевать на них! — сорвался на крик Чонгук. — Мне плевать на эти венки! Я хочу быть с тобой! — А мне не плевать! — рявкнула Аня в трубку. Слезы обжигали лицо, но она заставляла свой голос звучать жестоко, зная, что за каждым ее словом следит безжалостный надзиратель. — Мне не плевать, Чон Чонгук! Это дело всей твоей жизни! Ты отдал сцене свою кровь, свой пот, свое детство! А теперь из-за моей глупой самонадеянности тебя хотят вышвырнуть из группы! — Аня... пожалуйста... не делай этого... — Послушай меня! — она судорожно вдохнула воздух, пытаясь подавить рвущиеся наружу рыдания. — Они уничтожат мое агентство. Они разрушат жизнь Хосока и Полины. Это эффект домино, Гук. И падаем мы все из-за того, что ты не можешь отпустить меня. — Я не могу... — он плакал, задыхаясь. — Я умру без тебя. Аня, я не умею дышать без тебя. Эти слова били ее под дых. Она хотела крикнуть: «Я не в аэропорту! Я в твоем доме! Приди за мной!» Но Пак сделал предупреждающий шаг вперед, напомнив ей о реальности. — Ты научишься, — ледяным тоном ответила она. — Ты — Золотой Макнэ. Выпускай заявление. Скажи, что мы расстались. Скажи, что ты ошибся. Отрекись от меня публично. — Я не предам тебя! — взревел Чонгук. — Ты предашь меня, если потеряешь сцену! — Аня перешла на отчаянный крик. — Ты слышишь меня?! Если ты сломаешься, если ты уйдешь из музыки ради меня — я никогда себе этого не прощу! Я буду ненавидеть себя! И в конце концов я возненавижу тебя за то, что ты заставил меня нести эту вину! На том конце повисла страшная тишина. Было слышно только его прерывистое, хриплое дыхание. Она ударила в самое больное место. Она использовала его главную фобию — страх разочаровать. — Гук... — голос Ани внезапно смягчился. — Я больше не могу бороться. Я устала. Корея победила. — Не говори так... — простонал он. — Я уйду в тень, — шептала она, глядя прямо в глаза господину Паку, который теперь едва заметно ухмылялся, наслаждаясь этой драмой. — Я буду смотреть все твои концерты. Я буду слушать каждую твою песню. Я буду любить тебя так сильно, как никто и никогда в этом мире тебя не любил. Но я буду делать это издалека. В темноте, где нас никто не найдет. — Аня... — Ты должен спасти группу, Гуки. Ты принадлежишь им. Ты принадлежишь миллионам людей. Я не имею права забирать у них солнце только потому, что мне холодно. — Аня, умоляю... — он плакал так горько, как плачут над гробом. — Я не хочу быть солнцем для всех. Я хочу быть просто твоим... Аня посмотрела на свои наручные часы, затем перевела мертвый взгляд на охранника. Пора было заканчивать. — Объявили мою посадку. Офицер уже здесь, — громко, чтобы было слышно в трубку, произнесла она. — Нет! Стой! Аня, не клади трубку! Пожалуйста, поговори со мной еще минуту! Просто скажи, что мы увидимся! Соври мне, блядь, просто соври! — кричал Чонгук, срывая голос. По щекам Ани катились крупные, непрекращающиеся слезы. Она улыбнулась. Жалкой, сломанной улыбкой. — Спокойной ночи, мой Золотой Макнэ, — прошептала она. — Пожалуйста, сияй ярко. — Аня! Я люблю... Она нажала красную кнопку. Экран погас. Голос Чонгука исчез, сменившись мертвой тишиной роскошной гостиной. Аня стояла неподвижно несколько секунд. Затем она разжала пальцы, и дешевый кнопочный телефон со стуком упал на стеклянный журнальный столик. Она оставила его там, как надгробие на могиле своей любви. Господин Пак медленно похлопал в ладоши. Звук был сухим и издевательским. — Браво, А-на-сси. Вы оказались куда умнее, чем я думал. Это было идеально. Аня не посмотрела на него. Внутри нее всё выгорело. Осталась только звенящая, вечная пустота. — Я хочу побыть одна, — мертвым голосом сказала она, разворачиваясь в сторону лестницы. — До завтрашнего рейса. Она медленно, словно призрак, поднялась на второй этаж. Она зашла в свою светлую студию, где они когда-то смеялись и пили чай. Захлопнула дверь, сползла по ней на пол и включила принтер, чтобы распечатать те самые комментарии, которые только что заставили ее убить собственную душу.

***

На минус первом этаже здания HYBE, в темной комнате, Чонгук сидел на полу, вцепившись побелевшими пальцами в телефон. Из динамика доносились короткие гудки. Бип. Бип. Бип. Каждый этот звук был ударом молотка, забивающим гвозди в крышку его гроба. Он не кричал. Он не крушил мебель. Сил на ярость больше не было. Он медленно опустил руку с телефоном. Его глаза, сухие и черные, как бездна, смотрели в стену. «Я не позволю тебе потерять сцену из-за меня. Ты принадлежишь им». Ее слова были пропитаны ядом жертвенности. Она отрезала себе руки, чтобы он мог летать. Она добровольно шагнула в костер общественного презрения, лишь бы он остался стоять на Олимпе. Чонгук поднял глаза к потолку. Он понял. Она хотела, чтобы он был идеальным айдолом? Она считала, что он принадлежит нации? Она хотела, чтобы он сиял для фанатов, пока она гниет в изгнании? Хорошо. Он даст им то, чего они хотят. Он даст им самого безупречного, самого покорного, самого улыбчивого кумира в истории индустрии. Он станет машиной. Монстром, лишенным человеческих чувств, питающимся их обожанием и конвертирующим это обожание во власть. Он сыграет эту роль так гениально, что они сами отдадут ему ключи от своих корпораций. А когда он станет неприкасаемым... когда он станет настолько влиятельным, что ни один Голубой Дом не посмеет ему указывать... Тогда он разрушит их всех. До основания. Дверь в комнату открылась. На пороге стоял Намджун. Лидер посмотрел на ссутулившуюся в темноте фигуру макнэ. — Гуки... — тихо позвал Намджун. Чонгук медленно повернул голову. Его лицо было спокойным. Пугающе спокойным. На нем больше не было следов слез. Взгляд стал острым, холодным и расчетливым. — Вызывай Кана Донхёна, хён, — голос Чонгука звучал ровно, без единой эмоции. — Скажи ему, пусть готовит камеры. Намджун нахмурился, чувствуя, как по спине ползет холод. — Что ты собираешься делать? Чонгук поднялся с пола. Он выпрямился во весь свой рост, расправляя широкие плечи. В этот момент в нем умер тот мальчик с кроличьей улыбкой, которого знал весь мир. — Я собираюсь сказать фанатам, что я совершил ошибку, — ответил Чонгук, глядя сквозь лидера. — Я собираюсь сказать им, что Анна Смирнова меня обманула. Что мы расстались. И что я принадлежу только ARMY. Намджун сглотнул. — Гуки... ты уверен? Это... это убьет ее там, в Москве. — Это спасет группу, — отрезал Чонгук фразой, которую вколотила в него Аня. Он прошел мимо Намджуна в коридор, навстречу ослепительным вспышкам софитов, камерам и своей золотой клетке. Двери за ним захлопнулись. Где-то высоко в ночном небе над Желтым морем набирал высоту рейс Сеул — Москва, унося с собой единственного человека, который делал Чон Чонгука живым. Корея спасла свой актив. Но она потеряла его душу.