Инь и Ян: Выход из тени

Коридор, ведущий к студии звукозаписи на минус первом этаже, казался бесконечным. Яркие флуоресцентные лампы на потолке жужжали с противным, стерильным звуком, высвечивая каждую трещину на сером бетоне стен. Обычно это место было наполнено жизнью: здесь бегали стаффы с кофе, смеялись мемберы, рождались мелодии, которые потом пели стадионы. Сегодня этот коридор был дорогой на эшафот. Чонгук шел вперед. Его шаги были тяжелыми, размеренными, как у солдата, идущего на расстрел. Слева от него бесшумной, мрачной тенью скользил Намджун. Лидер не произносил ни слова, но его напряженная челюсть и сжатые кулаки выдавали ту колоссальную внутреннюю борьбу, которую он сейчас вел. Впереди, у тяжелой звукоизоляционной двери студии, уже суетилась команда пиар-отдела. Кан Донхён, успевший сменить порванный пиджак на новый, с безупречной осанкой давал указания оператору. Внутри была выставлена кольцевая лампа, стул с черной обивкой и суфлер, на котором уже белым по черному горел текст покаяния. Текст, который должен был стереть Анну Смирнову из реальности. «Я буду любить тебя тайно. Я уйду в тень...» Слова Ани, сказанные ею несколько минут назад по дешевому кнопочному телефону, всё еще звучали в голове Чонгука. Они не просто звучали — они пульсировали в его венах вместе с кровью, они разъедали его нейроны, как концентрированная кислота. Десять минут назад, сидя на полу в темноте, он решил, что сыграет в эту игру. Он решил, что станет идеальным монстром индустрии, заработает абсолютную власть и когда-нибудь, через годы, вернет ее. Но чем ближе он подходил к студии, чем яснее видел объектив камеры, смотрящий на него черным немигающим оком, тем сильнее менялось что-то внутри него. «Я буду твоим грязным секретом. Я не позволю тебе потерять сцену из-за меня». Ее жертвенность была прекрасной. Она была кинематографичной, возвышенной, достойной античной трагедии. И она была абсолютно, тотально неприемлемой. Шаг. «Мы просто коллеги» — так он должен сказать на камеру. Шаг. Она прямо сейчас сидит в самолете, прижавшись лбом к холодному иллюминатору, высланная из страны как преступница. Шаг. А он сядет на этот стул под софитами, поклонится под углом в девяносто градусов и скажет миллионам людей, что они были правы. Что она — злодейка, а он — слепой дурак. В этот момент, за пять метров до двери студии, химический состав крови Чон Чонгука изменился. Вся та ярость, которая заставляла его разбивать стеклянные столы и кидаться на менеджеров, испарилась. Она не ушла, нет. Она не растворилась в воздухе от бессилия. Под давлением тех страшных, жертвенных слов Ани она кристаллизовалась. Мгновенно сжалась, превратившись в абсолютный, звенящий лед. Чонгук остановился. До двери студии оставалось три шага. Кан Донхён, увидев, что макнэ замер, раздраженно щелкнул пальцами, подгоняя стафф. — Быстрее, быстрее! Свет поправьте! — скомандовал пиарщик и повернулся к Чонгуку, натягивая на лицо фальшивую, сочувствующую улыбку. — Чонгук-сси, мы готовы. Текст на суфлере. Вам нужно просто прочитать его с правильной интонацией. Немного сожаления, немного раскаяния. Вы справитесь, вы же профессионал. Чонгук смотрел на Кана, но не видел его. Перед его глазами стояло лицо Ани. Ее уставшие, голубые глаза. «Я буду твоим грязным секретом». Она готова была стать тенью. Готова была позволить миру считать себя расчетливой стервой, использовавшей наивного мальчика. Готова была смотреть, как он улыбается с экранов, зная, что за эту улыбку она заплатила своей жизнью, своим домом, своей честью. И всё ради чего? Ради того, чтобы акции компании завтра утром поползли вверх? Ради того, чтобы кучка фанатичек, возомнивших себя его хозяйками, удовлетворенно погладила свое эго? Если он сейчас сядет на этот стул и прочитает текст Кана Донхёна — он убьет ее по-настоящему. Не физически. Он убьет в ней ту женщину, которую полюбил. Он подтвердит, что она — ничтожество, не стоящее того, чтобы за нее боролись. А еще он убьет себя. Тот мальчик, который искренне любил музыку и верил в своих фанатов, умрет прямо в этой студии, под этими софитами, произнося слова лжи. И родится послушный, выпотрошенный изнутри идол-марионетка. — Гук? — Намджун, почувствовав резкую перемену в ауре младшего, положил руку ему на плечо. — Что случилось? Нам нужно покончить с этим. С другой стороны коридора, из полумрака, бесшумно выступил Юнги. Он всегда появлялся тогда, когда ситуация выходила из-под контроля. Юнги встал рядом с Намджуном, скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжелым, понимающим, но непреклонным. — Давай, мелкий, — тихо сказал Юнги, и в его голосе слышалась усталость человека, который видел слишком много сломанных судеб в этом здании. — Это дерьмовый пластырь, но его нужно сорвать быстро. Ради всех нас. Чонгук медленно перевел взгляд с пиарщика на своих хёнов. Людей, которых он называл своей семьей больше десяти лет. Людей, которые вырастили его. Он любил их. Но сейчас, глядя на их смирившиеся, покорные лица, он чувствовал лишь холодную, горькую пустоту. Они смирились. Они позволили системе сожрать их юность, их свободу, их право на нормальную человеческую жизнь. Они привыкли считать, что этот роскошный бетонный бункер — и есть весь мир, а любовь фанатов — единственное солнце, которое им разрешено видеть. Чонгук медленно, почти нежно, снял со своего плеча тяжелую руку Намджуна. Лидер вздрогнул, словно его ударило током. В этом простом жесте макнэ не было ни капли агрессии, но в нем была такая сокрушительная, абсолютная отстраненность, что Намджуну стало по-настоящему страшно. — Гук... — начал было лидер, но осекся, встретившись с его взглядом. В глазах Чонгука, всегда таких выразительных, всегда полных либо щенячьего восторга, либо обжигающей боли, сейчас не было ничего. Только две бездонные, скованные вечной мерзлотой полыньи. В них отражались белые лампы коридора, но свет не проникал внутрь. — Я не буду этого делать, хён, — голос Чонгука звучал ровно. Он не сорвался, не дрогнул. Это был голос взрослого мужчины, который принял решение и больше не нуждался ни в чьем одобрении. Кан Донхён, чье терпение уже было на исходе, раздраженно цокнул языком и шагнул вперед, преграждая ему путь к отступлению. — Чонгук-сси, прекратите этот детский сад! У нас горит график! Акции компании... — Заткнись, — не повышая голоса, бросил Чонгук. Пиарщик поперхнулся воздухом. Он привык к истерикам артистов, привык к слезам, уговорам, даже к брошенным в стену телефонам. Но он никогда не сталкивался с таким парализующим, мертвым спокойствием. — Выключи камеру, Кан, — Чонгук даже не смотрел на него. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь толпу стаффа, сквозь стены здания. — Если через десять секунд эта лампа всё еще будет гореть, я разобью ее о твою голову. — Чонгук! — рявкнул Юнги, делая шаг вперед и хватая младшего за локоть. — Не будь идиотом. Остынь. Ты думаешь, нам это нравится? Ты думаешь, Намджуну легко? Но другого выхода нет! Мы должны защитить группу. Если ты сейчас пойдешь на принцип, ты потянешь за собой нас всех! Чонгук медленно повернул голову к рэперу. Он посмотрел на руку Юнги, сжимающую его локоть, а затем поднял глаза на его бледное, измученное лицо. — Другой выход есть всегда, Юнги-хён, — тихо, с пугающей ясностью произнес Чонгук. — Просто вы слишком долго сидите в этом бункере и забыли, как он выглядит. Юнги опешил. Хватка на локте макнэ ослабла. — Вы думаете, что защищаете меня, вырывая мне сердце? — продолжил Чонгук, и в его ровном голосе впервые проскользнула злая, циничная усмешка. — Вы думаете, что я выйду на сцену, спою "Magic Shop", скажу фанатам, как сильно я их люблю, а потом вернусь в пустую квартиру и буду счастлив? Я не машина, хён. И я больше не ваша покорная кукла. Он вырвал свою руку из пальцев Юнги. Развернулся и, чеканя каждый шаг, пошел прочь от студии звукозаписи. В противоположную сторону. К лифтам. — Гук! Куда ты?! — крикнул ему вслед Намджун, делая шаг за ним. — Охрана! Остановите его! Двое секьюрити в черных костюмах, дежурившие у лифтов, дернулись наперерез, скрещивая руки на груди. Чонгук не сбавил шаг. Он шел прямо на них, как танк. — Отойдите, — бросил он, даже не глядя на охранников. В его тоне была такая первобытная, звериная угроза, что инстинкт самосохранения заставил обоих мужчин рефлекторно сделать шаг в сторону. Они были наняты, чтобы защищать его от фанатов, а не бороться с ним самим. Чонгук нажал кнопку вызова VIP-лифта. Двери из полированной стали мгновенно разъехались. Он шагнул в кабину, развернулся и нажал кнопку шестнадцатого этажа. Этажа, где располагался кабинет Бан Шихёка и зал заседаний совета директоров. Двери начали закрываться. Последним, что Чонгук увидел на этом этаже, были растерянные, испуганные лица Намджуна и Юнги. Они остались там, внизу. В своей безопасной, привычной клетке. Лифт бесшумно пошел вверх. Чонгук смотрел на свое отражение в зеркальной панели кабины. У него была разбита губа, под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени от бессонницы, волосы растрепались. Но он не выглядел сломленным. Наоборот. Впервые за эти адские сутки он почувствовал, как в груди расправляется туго свернутая пружина. Аня хотела спасти его, принеся себя в жертву. Она думала, что, став его «грязным секретом», она сохранит ему крылья. Глупая, наивная, невероятно сильная и невероятно слабая женщина. Она не понимала главного: без нее эти крылья ему были не нужны. Небо, в котором он летал без нее, было черным и безжизненным. И если индустрия требовала от него такой платы за право стоять на сцене — он готов был сжечь эту сцену дотла. Дзинь. Лифт остановился на шестнадцатом этаже. Двери открылись, впуская Чонгука в царство абсолютной тишины, дорогого дерева, пушистых ковров и холодного корпоративного расчета. Здесь пахло хорошим парфюмом, натуральной кожей и деньгами. Большими деньгами. В приемной генерального директора дежурили еще трое охранников и личный секретарь Шихёка. Увидев макнэ, выходящего из лифта в черном мятом худи, секретарь побледнел и вскочил из-за стола. — Чонгук-ним! Вы не можете туда! У председателя экстренное совещание с акционерами... Чонгук проигнорировал его. Он прошел мимо стола секретаря, не сбавляя скорости. Охранники попытались преградить ему путь, но он просто сгреб одного из них за лацканы пиджака и с неожиданной, пугающей силой швырнул в сторону. Он подошел к массивным дубовым дверям кабинета генерального директора. Не постучав, он навалился на них плечом и распахнул настежь. Двери ударились об ограничители с таким грохотом, что звук эхом разнесся по всему этажу. Внутри просторного кабинета с панорамными окнами, открывающими вид на ночной Сеул, царило напряженное оживление. За длинным столом для переговоров сидели Бан Шихёк, генеральный директор Пак Дживон и еще трое пожилых мужчин в дорогих костюмах — члены совета директоров. На огромном плазменном экране светились графики падения акций, переплетающиеся с мониторингом трендов в Твиттере. Они пили виски из тяжелых хрустальных стаканов, обсуждая, как именно будут продавать миру раскаяние своей главной звезды. Когда дверь с грохотом распахнулась, все разговоры мгновенно смолкли. Пять пар глаз уставились на тяжело дышащего, взъерошенного парня на пороге. Бан Шихёк медленно поставил стакан на стол. Его лицо, обычно добродушное, сейчас выражало крайнюю степень недовольства. — Чонгук? — голос основателя HYBE был обманчиво мягким. — Почему ты здесь? Кан Донхён доложил, что ты должен быть в студии и записывать видео. Чонгук переступил порог. Он медленно подошел к длинному столу, остановившись напротив Бан Шихёка. Он не кланялся. Не опускал глаз. Он смотрел прямо на человека, который десять лет назад нашел его, пятнадцатилетнего подростка, и вылепил из него идола. — Видео не будет, — произнес Чонгук. Голос прозвучал негромко, но в идеальной акустике кабинета каждое слово упало, как свинцовая гиря. Пак Дживон, сидевший справа от Бан Шихёка, нервно поправил галстук. — Что значит "не будет"? — процедил Пак. — Чонгук, ты понимаешь, в каком положении мы находимся? Из-за твоей интрижки с этой иностранкой мы теряем миллионы вон каждый час! Твои фанаты громят входы в компанию! Мы смогли договориться с Голубым Домом, мы устранили проблему, мы депортировали ее... Тебе нужно просто извиниться и закрыть этот вопрос! Услышав слово "устранили", Чонгук почувствовал, как лед внутри него трескается, выпуская наружу черное пламя. Но он не позволил себе сорваться. Он стиснул челюсти так сильно, что на скулах заходили желваки. Он оперся обеими руками о полированную поверхность стола из красного дерева, нависая над сидящими директорами. Его взгляд, черный и острый, как обсидиан, медленно прошелся по каждому из них, задержавшись на Бан Шихёке. — Вы устранили проблему? — повторил Чонгук. Губы растянулись в жутковатой, ледяной ухмылке. — Вы вышвырнули из страны женщину, которая спасла вашу задницу, Пак Дживон-сси. Женщину, которая отмыла репутацию вашего лейбла после скандалов с сасэнами в прошлом году. Вы уничтожили её жизнь, отобрали у неё дом и бизнес, и смеете называть её "проблемой"? — Чонгук, следи за языком! — один из пожилых акционеров, с седыми висками и высокомерным лицом, ударил кулаком по столу. — Ты забываешься! Ты артист этой компании, а не её хозяин! Ты обязан подчиняться контракту! Чонгук медленно повернул голову к акционеру. — Контракту? — переспросил он, и в его голосе зазвучал откровенный, ядовитый сарказм. — Тому самому контракту, который приносит вам восемьдесят процентов прибыли, пока вы просиживаете штаны в этих креслах и пьете виски? Вы хотите поговорить о контрактах? Хорошо. Давайте поговорим. Он резко выпрямился. — Я не подпишу ваше жалкое заявление, — каждое слово Чонгук чеканил, вбивая их в тишину кабинета, как гвозди. — Я не скажу ни одного слова раскаяния. Я не назову её "ошибкой". И если вы, Кан Донхён или кто-либо другой из пиар-отдела посмеете выпустить текст от моего имени... Он сделал паузу, обводя взглядом застывших директоров. — Если вы опубликуете эту ложь, я завтра же выйду в прямой эфир в Weverse. Я выйду в эфир со своего личного аккаунта, к которому у вас нет доступа. И я назову вас лжецами на весь мир. В кабинете повисла мертвая, звенящая тишина. Было слышно только тихое гудение вентиляции. Бан Шихёк побледнел. Он знал Чонгука с пятнадцати лет. Он знал его страхи, его комплексы, его маниакальное стремление быть идеальным для всех. Он знал, что макнэ скорее сломает себе ногу на сцене, чем подведет группу. Но сейчас перед ним стоял незнакомец. Мужчина, в глазах которого не было ни страха, ни сомнений. Только стальная, смертоносная решимость человека, которому нечего терять. — Ты не посмеешь, — прохрипел Пак Дживон, но в его голосе сквозила паника. — Ты убьешь группу. Ты убьешь мемберов. Ты похоронишь всё, над чем вы работали десять лет. Твои фанаты никогда не простят тебе предательства! — Мои фанаты? — Чонгук усмехнулся. И эта усмешка была страшнее крика. — Если мои фанаты готовы растоптать меня за то, что я полюбил живого человека... если они готовы отправлять похоронные венки женщине, которая делала меня счастливым... значит, я никогда не знал своих фанатов. А они никогда не знали меня. Я не их ручной питомец. Я человек. И я не позволю вам приносить её в жертву ради ваших акций. Он снова наклонился к столу, упираясь взглядом прямо в глаза Бан Шихёка. Основатель лейбла молчал, напряженно вглядываясь в лицо своего лучшего артиста, пытаясь найти там хоть каплю блефа. Но блефа не было. — У вас есть двадцать четыре часа, — чеканя слоги, произнес Чонгук. — Двадцать четыре часа на что? — тихо спросил Бан Шихёк. — У вас есть двадцать четыре часа, чтобы подключить лучший юридический отдел HYBE. Вы свяжетесь с полицией, вы наймете частную охрану. Вы сделаете всё, чтобы защитить агентство Полины и оставшихся сотрудников Ани от сасэнов и журналистов. Вы зачистите интернет от угроз в её адрес. Вы публично пригрозите судебными исками каждому, кто посмеет травить её бизнес. Чонгук выпрямился, засунув руки в карманы худи. Его поза была расслабленной, но от него исходила такая аура власти, что директорам казалось, будто это он сейчас увольняет их, а не наоборот. — Если завтра под окнами её офиса будет стоять хоть один грузовик с протестами... если хоть один ублюдок из прессы посмеет написать статью, порочащую её имя... Он сделал глубокий вдох, его глаза потемнели еще больше. — Я пакую чемоданы. Я собираю вещи, выхожу через парадную дверь этого здания и официально, на весь мир, отказываюсь выходить на сцену мирового тура. Один из акционеров охнул, схватившись за сердце. Пак Дживон вскочил с кресла. — Ты сошел с ума! — заорал Пак, теряя контроль. — Ты подпишешь себе смертный приговор! Мы засудим тебя за срыв контракта! Ты будешь выплачивать неустойку до конца своих дней! Мы сотрем твое имя из индустрии! Ты станешь изгоем в собственной стране! — Судите меня, — спокойно, даже лениво ответил Чонгук. — Забирайте все мои деньги. Отбирайте авторские права. Стирайте мое имя. Можете объявить меня врагом нации. Мне плевать. Он развернулся и медленно пошел к дверям. У самого выхода он остановился, бросив взгляд через плечо на остолбеневших, раздавленных его ультиматумом мужчин. — Я потерял сегодня свой дом, — тихо, но отчетливо сказал макнэ. — Во второй раз я его не предам. Я не позволю вам сделать из меня чудовище, которое она будет презирать. Время пошло, господа. Двадцать четыре часа. Он вышел из кабинета. Тяжелые дубовые двери с громким, оглушительным стуком захлопнулись за его спиной. Этот звук прозвучал как выстрел в закрытом помещении. Он ознаменовал конец эпохи. Конец Золотого Макнэ, покорного мальчика, идеального солдата корпорации. Система, которая думала, что поглотила его целиком, только что подавилась. Макнэ больше не подчинялся. Он объявил войну. Чонгук вернулся на минус первый этаж. Намджун и Юнги всё еще стояли у лифтов, окруженные охраной. Они выглядели как люди, ожидающие взрыва бомбы. Увидев Чонгука, выходящего из кабины, Намджун бросился к нему. — Гук! Что ты наделал?! — лидер схватил его за плечи, вглядываясь в лицо. — Что ты сказал Бан PD? Чонгук аккуратно, но твердо отстранил руки Намджуна. Он посмотрел на своих хёнов. В его взгляде больше не было пустоты. Там горел холодный, ровный огонь. — Я сказал им правду, хён. То, что мы все должны были сказать им много лет назад, — ответил Чонгук. Юнги недоверчиво прищурился. — Ты поставил им ультиматум? — догадался рэпер. — Мелкий... ты понимаешь, что они тебя сожрут? У них неограниченный ресурс. Они подключат прессу, они выставят тебя безумцем, они уничтожат твой имидж за сутки. — Пусть попробуют, — уголки губ Чонгука дернулись. — Я не буду записывать видео. Я иду в свою комнату. И если хоть кто-то из пиар-отдела попытается ко мне зайти — я за себя не ручаюсь. Он прошел мимо них, направляясь к своей изолированной комнате. Войдя внутрь, он запер дверь на замок, проигнорировав протестующие крики охраны снаружи. Он подошел к узкой кушетке и тяжело опустился на нее, закрыв лицо руками. Адреналин, который поддерживал его в кабинете директоров, начал отступать, оставляя после себя сосущую пустоту в желудке и ноющую боль в груди. Он сделал это. Он перешел черту невозврата. Он только что положил на плаху дело всей своей жизни, карьеру, за которую проливал пот и кровь с пятнадцати лет. Он поставил на кон всё, что имел, ради женщины, которая в этот самый момент летела на другой конец света, уверенная, что он от неё отрекся. Чонгук вытащил из кармана худи черный кнопочный телефон. Тот самый, по которому он в последний раз слышал её голос. Он смотрел на маленький пластиковый корпус, и его пальцы дрожали. — Я не отпустил тебя, Аня, — прошептал он в тишину комнаты, гладя большим пальцем экран. Слезы, которые он запретил себе проливать при менеджерах и директорах, всё-таки прорвались, обжигая лицо. — Я никогда тебя не отпущу. Он лег на кушетку, свернувшись калачиком, и прижал холодный пластиковый телефон к груди, туда, где рвалось на части сердце. Он будет бороться. Он заставит эту индустрию уважать его правила. Он защитит её наследие здесь, в Корее, даже если ради этого ему придется сжечь HYBE до основания. А потом, когда он закончит... «Я приеду за тобой, — думал он, закрывая глаза и проваливаясь в тяжелое, болезненное забытье. — Жди меня. Просто дождись».