Фактор риска

За бумажкой о его временной нетрудоспособности пришлось ехать в медсанчасть, когда ему уже стало намного лучше. Правда, справку выдали ровно на пятнадцать дней. — Ты, блять, с ума сошёл? Мы поедем продлевать! Времени хуй да нихуя прошло! — откровенно кричит Антон. — Почему сразу? Я сяду себе спокойно в отделе, буду дела заполнять. На выезды, так и быть, не поеду, — спокойно отвечает Арсений. — Ясен хуй, ты никуда не поедешь! — Пасмурнен, — вставляет Арсений только ему понятную шутку. — Что, блять? Короче, мы поедем в санчасть, и это нахуй не обсуждается. Ты куда так рвёшься вообще? Зарплату платят, на гражданке, вон, в твоём случае только проценты бы получил. Отдыхаешь, восстанавливаешься, я тебе пяточки тру периодически. Тебе чего не хватает? Смертей и разорванных кишечников? Этого Арсений и сам понять не может. Действительно, ему дома хорошо, он уже и не вспомнит, когда такой длительный период просто лежал. Просто отчего-то ему не нравится быть неспособным на обычную, полноценную жизнь. Даже если это означает, что ему почти ежедневно будут «тереть пяточки». Не сказать, что он скучает по запаху папок с материалами дел, печатей, кабинетов, просто… Что-то в этом ему кажется неправильным.

***

Без Антона не спится теперь вообще — если раньше он мог хотя бы выпить какой-нибудь успокаивающий чай и сильно захотеть, то получалось. Сейчас же он терпеливо дожидается его каждый день. С ним спокойнее. Ещё одно важное изменение — после всего, что произошло, Арсению больше не нравится засыпать, когда Антон обнимает его сзади. Несмотря на всю защищённость такой позиции, он просто не может. Навевает неприятные воспоминания. Поэтому с момента, когда ему наскучило спать в позе трупа и рана достаточно затянулась, маленькой ложкой стал Антон, а Арсений теперь трётся об его спину добротной такой щетиной. Сбрить её из-за пореза пока по-нормальному не получается — решил оставить как есть. Так спать даже лучше — он и не думал, что может быть настолько приятно ночью обвивать руками и ногами что-то большое и тёплое, хоть Антон и ненамного больше него по пропорциям. Антону, если доверять его словам, тоже так нравится больше. Не доверять повода нет, просто Арсению кажется, что он слишком много для него делает и порой чересчур пренебрегает своими потребностями. Арсению быстро становится перед ним неудобно, несмотря ни на серьёзность того, что произошло, ни на то, что Антон его любит — и это, вообще-то, служит оправданием для всего, что он делает не в угоду себе. Потому что очень сильно любит. «Девятнадцать-ноль-два» — так они решили окрестить нападение. Он много думает. Благо, времени на это освободилось предостаточно. Думает о том, насколько на его ментальное здоровье это «Девятнадцать-ноль-два» повлияло. Антон об этом речи не заводит, но очень явно хочет — конечно, хочет — чтобы Арсений поскорее поправился. Ни к какому выводу, кроме того, что вспоминать это всё ужасно неприятно, он так и не приходит. Решает отложить этот вопрос на потом, когда он вернётся в социум и к любимой, но порой очень жестокой по отношению к нему работе.

***

Вспоминать по-прежнему тяжело. Но вникнуть в то, как разрешилось дело, Арсению приходится. Так как он начинал расследовать эту серию, без его подписи документы не обойдутся. Антон рассказывает ему всё, чего он не знал, но видно невооружённым глазом, как сильно он опускает детали, что в следствии вообще-то недопустимо. Из его речи под названием «Введение Арсения Попова в курс дела, избегая всех нахуй подробностей любыми доступными способами» — так он обозначил этот перфоманс у себя в голове — он узнаёт, что серийник умер на месте от выстрела в голову. Освидетельствовали его оставшиеся в зоне происшествия оперативники. По словам Антона, это был обычный мужик лет сорока, очевидно, любитель молоденьких студенточек. На вопрос о том, не выглядит ли Арсений случайно как молоденькая студенточка, Антон не ответил. О настоящем мотиве такого поведения убийцы они уже не узнают. — Сам понимаешь, его уже не допросить, — с горечью говорит Антон. С запозданием, но до него доходит осознание, что дело закрыто. И не кем-то там, а Арсением Сергеевичем Поповым. Всё-таки им. Его подпись красуется в самом низу, материальное тому подтверждение. Теперь можно будет дать журналистам информацию в общих чертах, чтобы они обеспечили непременный показ в новостях статьи о том, что жителям больше ничего не угрожает. Это «ничего» уже как месяц с лишним никому не угрожает, но официальная документация всё ещё важна, а добраться до отдела, чтобы наконец подтвердить этот факт, Арсению удалось только сейчас. Свой день рождения в этом году он отметил так, как не отмечал, наверное, с детства. Все последние разы он выпадал на рабочие дни, а из-за того, что сейчас Арсений находился в режиме энергосбережения, перемещаясь в основном до туалета и обратно, возможность появилась. Антон тогда ввалился домой с кучей шаров и наверняка дорогим тортом — он на вид был не из «Пятёрочки» под домом, а будто целенаправленно заказанный у кондитера. Хороший был день. Весь вечер, перешедший незаметно в ночь, они с Антоном уплетали этот торт, без конца разговаривая и смеясь со всякой ерунды. Но свои остроумные каламбуры ерундой Арсений бы не назвал никогда. Антон продолжает беспокоиться, но Арсений искренне отвечает, что он в порядке, а затянувшийся на шее порез, на который Антон почему-то всегда бросает сочувствующий и виноватый взгляд, уже совсем скоро превратится в еле заметный шрам. А шрамы, между прочим, мужчину украшают. Поэтому он через время будет с гордостью носить его на себе, не пытаясь чем-то скрыть. А тем, кто будет про него спрашивать, совершенно не обязательно рассказывать о событиях «Девятнадцать-ноль-два».

***

Полноценно вернуться к работе оказалось сложнее, чем Арсений представлял. Он чувствует себя как-то слишком не в своей тарелке. Даже такие когда-то привычные поцелуи в курилке сейчас не могут единомоментно воткнуть его обратно в служебные будни так, чтобы всё стало хоть чуточку более узнаваемо. Сначала ему показалось, что кто-то слегка переставил все предметы на его столе. Он спросил Антона, как, по большому счёту, единственного, кто имел к нему полноправный доступ, — он ответил, что ни листочка на его месте не касался. Хотел, чтобы Арсения, выздоровевшего и с новыми силами, работа встретила так же, как он её временно покинул. А оно вот как, всё равно что-то не так, жаль. Потом он обратил внимание на настенные часы, спросил у Димки Позова — он сказал, что они висели тут ещё до того, как Сергей Александрович стал начальником отдела. А это уж очень давно. В буфете булки лежат как-то странно. Арсений помнит, что с мясом, луком, яйцом и всем остальным, что не сладкое, лежали слева, а вишня и яблоко — справа. Мелочь, но когда-то, стоя в очереди, он же это запомнил. Значит, действительно что-то поменялось. Антон говорит, что ватрушки и слойки не обязаны лежать в строго определённом порядке и вполне могут изменять своё местоположение в зависимости от того, куда Ларисе Васильевне заблагорассудится их положить. — Арс, даже в «СанПиНе» такой хуйни не прописано. Доедай и пойдём, пораньше с обеда вернёмся. В кабинете Антона не поменялось ничего. Арсений в своём пытливом настроении тщательно просматривает каждый уголок. Ну не может же быть такого, что везде что-то не так, кроме этого места! — Товарищ капитан, что вы всё вынюхиваете? Ходите, приглядываетесь, — Антон с любопытством щурит глаза. — Да так, держу всё под контролем. Я же старше вас по званию, обязан следить тут за всем. — Если честно, я начинаю прям переживать. Арсений, сядь, ради бога, — Антон хватает его за плечи и достаточно настойчиво ведёт к креслу. — Расслаблять тебя буду. Арсений послушно садится. Он, как никогда прежде, верит, что Антонов ритуал на него подействует, и его хоть немного отпустит, потому что весь день «вынюхивать» его и самого уже порядком заебло. Хочется, чтобы было как раньше, а обстановка кричит о том, что как раньше не будет уже никогда. — Как раньше не будет уже никогда, — еле слышно вторит своим мыслям Арсений. — Что? — Да ничего. Я готов, — он отъезжает от стола подальше и усаживается в кресле поудобнее. Антон начинает: проводит тёплой ладонью по его щеке, а потом и вовсе обхватывает его лицо руками, наклоняется, соприкасаясь своим лбом с арсеньевским, и говорит: — Посмотри на меня. Всё же хорошо? Ты жив, скоро будешь полностью здоров. — У тебя два глаза как один. — Не перебивай, я то же самое вижу, да, смешно. Так вот, — Антон возвращает серьёзное лицо, — эта хуйня заживёт, а про «Девятнадцать-ноль-два» мы забудем, как будто это был страшный сон. Тем более, что произошедшее во многом осталось только между нами. Оперов мы не считаем, а медики и начальство знают всё только в общих чертах, — он медленно опускает ладони на его предплечья, а затем и вовсе сплетает его пальцы со своими, — я очень тебя люблю, Арсений, — Антон переходит на шёпот, — ты главное помни, что я рядом с тобой буду всегда. Вообще всегда, — мягко целует в губы, — а теперь давай, вдох, — Арсений вдыхает, — и вы-ыдох. Пойдём дальше работать. — Я тоже тебя люблю, — так же шёпотом произносит он. Отстраняется Антон тогда, когда у капитана полиции с уже почти шестилетним стажем в глазах стоят слёзы.

***

Спустя две недели количество странностей не уменьшилось, а только возросло. Арсений всё ещё списывал это на то, что он просто от всего отвык, а Антон настоял на том, чтобы его переселили со всеми документами и его родным принтером к нему в кабинет — как выяснилось опытным путём, это единственное место в офисе, где он чувствует себя лучше, чем где-либо ещё. Для этого, к несчастью, пришлось немного повздорить с Русланом Белым — он за своё место держался, как за тростинку, если бы он висел над обрывом, и меняться решительно не хотел, даже ради благих целей. Арсений не знает, что именно Антон ему сказал, но в конце концов от насиженного кресла тот отцепился, и теперь капитан имеет полное право тут находиться. Сергей Александрович вошёл в положение во всём, в чём смог. И дела Арсению в работу давал без особой жестокости, и на выезды его никто не возьмёт в ближайшее время, даже если он попросится. Уже не из-за травмы, а из-за внезапно съехавшей кукухи. Никак он не может объяснить то, что во всём теперь видит что-то большее, чем просто форточку или шкаф с папками, на котором, собственно, нихуя, кроме этих самых папок, и не стоит. Самое страшное, что уже середина апреля, а он из-за «Девятнадцать-ноль-два» на месяц просрочил ежегодный служебный поход по врачам. Причина была веская. И он бы не боялся так — он за шесть лет выучил уже и список врачей, и даже номера кабинетов, — если бы не помнил, что посетить в том числе нужно психиатра-нарколога, а от его ментального здоровья, судя по всему, даже шифера не осталось. Всё съехало вместе с его крышей. Можно продолжать надеяться, что все вопросы от врача — чисто для проформы, он спокойно наплетёт той женщине что-нибудь, что первое придёт в голову, как и было раньше. Но головой он для себя понял — как раньше не будет уже никогда. Посему, наряду с общей встревоженностью и внимательностью к деталям, на подкорке появляется волнение ещё и за это.

***

Арсений возвращается в кабинет, шурша парой листочков в руках. Неожиданно на своём привычном месте находится Антон, закинувший руки за голову и задумчиво смотрящий в потолок. — У тебя же вызов сейчас должен быть, ты откуда тут? — О-о-оттуда, где берёзки в ря-я-яд! — внезапно напевает Антон. — Там нашли, кого привлечь, я тут остался. Чем занят, что выдали? — Мне на диспансеризацию уже давно пора, я только от Сергея Александровича, — Арсений кладёт листы к себе на стол. — Завтра утром поеду, встану пораньше. Надеюсь, не разбужу тебя. — Да если и разбудишь — ничего страшного. Дашь почитать? — Антон протягивает руку, и Арсений вкладывает в неё кипу документов. — Ух, ебать. Ты читал? — Да я так, только по факторам риска прошёлся быстренько. А что там такого? — «Рекомендована консультация врача психиатра-нарколога для оценки психоэмоционального состояния в связи с перенесённой травмой и стрессом». Это не ежегодная хуйня, тебя из стационара туда направили. Щас просто заодно туда пойдешь, — он читает дальше, — От Бурунова тут тоже подарочек. «Заторможенность, проявление немотивированной подозрительности» и гиперви… Чего, блять? Гипервиги… лантность. Ебать, я чуть рот не сломал. Загугли, что это. Арсений ничему из этого не удивлён. Тут ежу понятно, что он себя необычно ведёт, а Сергей Александрович в особенности забеспокоился после «Девятнадцать-ноль-два». — Арс, ты там только лишнего не наговори случайно. Мало ли, — он передаёт стопку обратно Арсению. — Лужа от морса — это полная хуйня. Тут дело посерьёзнее. *** — Как вас зовут? Какое сегодня число? — задаёт вопросы всё та же женщина в годах. За это время цепочка на её очках даже не выцвела — не поменялось вообще ничего. Не постарела, не помолодела. Та же бабка. Вот и снова Арсений здесь. Остальных врачей он уже прошёл — порядок был ничем не регламентирован, поэтому он выбрал оставить психиатра на самый конец. Осознанно. — Арсений Сергеевич Попов, восемнадцатое апреля две тысячи двадцать шестого года, — уверенно говорит он. — Вы — капитан полиции, правильно? Как спите перед сменами, по сколько часов? — мягко говорит врач. — Именно так. Сплю по мере возможностей, в последнее время даже больше, чем раньше. Часов по шесть-семь. — Снится что-нибудь? Про службу, про коллег, про ваши расследования? Над этим Арсений думал, пока пытался проанализировать своё состояние. Ему не снится ничего уже довольно давно. Либо он просто свои сны не запоминает. Но он бы, наверное, запомнил, если бы мозг решил рассказать ему про «Девятнадцать-ноль-два» ещё раз, только изнутри? Запомнил бы. Скорее всего, такой сон отпечатался бы в его голове так же хорошо, как и тот, который он видел пару лет назад. В нём куда-то далеко и в сторону единственного источника света от него удалялся Антон. А он сам рвал и метал, пытаясь догнать его или как-нибудь окрикнуть. И чёрта с два у него что-нибудь получилось — он вообще ненавидит историю с тем, что во сне ни бегать, ни орать во всё горло не получается. Он тогда проснулся в мятых и мокрых от пота простынях, и оказалось, что Антон просто встал ночью попить воды на кухне. А его башка, очевидно, решила, что раз со спины нет никакого защитного барьера, то можно начинать бить тревогу. Он сильно скучает по объятиям со спины. — Нет, не снится, — говорит правду Арсений. — Ага. А что вас сейчас больше всего беспокоит? Паника, безнадёжность, апатия? Может, внезапные вспышки агрессии, раздражительность? — задаёт она наводящие вопросы. А Арсений сидит, и его эти варианты ни на что не наводят. Он вспоминает слова Антона о том, что ему лучше не наговорить лишнего сейчас. Он и сам понимает, чем это всё может для него обернуться. Пока что Арсений действительно не способен на выезды и следственные действия, и он очень рад, что его смогли ограничить в них без каких-либо формальных бумаг. Но он, как-никак, капитан полиции, и он рассматривает перспективу в скором времени вернуть себе былую моральную устойчивость — даже если она никогда достаточно устойчивой не была. Он же как-то справлялся. Но, может, ему смогут оказать помощь? Сколько случаев уже было, когда сотрудников полиции травмировали какие-либо события? Неужели не существует никаких легальных механизмов для того, чтобы им стало легче? Арсений проигрывает в дискуссии с самим собой. Всю ответственность за то, что ему придётся сказать, он в полной мере осознаёт. Поэтому собирается с мыслями и говорит. Говорит про то самое, завешенное тысячей балахонов на полке шкафа его сознания, «Девятнадцать-ноль-два». Он впервые за эти два месяца произносит вслух слова «нападение с ножом». В процессе рассказа указывает на свой шрам. Зеркало для этого не нужно, он знает, что начавшая понемногу светлеть полоска, непривычно идущая мимо его «колец Венеры», всё ещё на своём месте. Ублюдок, видимо, перед тем, как наносить увечья на жертв, их каким-то образом обезвреживал, посему на Арсении, которого пришлось херачить ножом здесь и сейчас, порез такой быстрый и ровный. Он говорит про свою паранойю — а никак иначе своё поведение он назвать не может — говорит про предметы, сдвинутые по всему участку как будто нарочно, чтобы Арсений усомнился в своей адекватности. Не упоминает только то, что ему спокойно в кабинете у Антона — слишком уж скользкая дорожка. Слова заканчиваются, и под конец своей пламенной речи Арсений гаснет. Озвучить то, что какое-то время лежало и пылилось где-то у него в голове, не имело целительного эффекта. Он замолкает и даёт понять, что это всё. — Смотрите, Арсений Сергеевич. Я вам дам тестик, пройдёте его сейчас и потом приходите через недельку ещё раз, по тому же направлению. Все документы приносите обязательно. Пока ставлю подозрение на посттравматическое стрессовое расстройство, — до обидного сухо и профессионально заключает женщина-психиатр. Арсений жалеет, что доверился ей так безосновательно. *** Он добирается до отдела поникшим и отчего-то расстроенным. Погода тоже сегодня не благоволит: от метро ему приходится чуть ли не бежать, чтобы не так сильно промокнуть. Он непременно заглядывает в кабинет к начальнику, сообщает о том, что сегодня ему выдали не все документы о прохождении диспансеризации. Сергей Александрович даёт ему указание приносить бумаги тогда, когда они будут «в полном составе», и Арсений уходит восвояси. Антон в кабинете не обнаруживается, и этому факту Арсений огорчается ещё больше. Нет ни одного человека в мире, кто смог бы привести его в чувства хотя бы до конца этого злосчастного дня так, как это сделал бы его возлюбленный. После многочисленных осмотров в этот раз он заехал домой заново ополоснуться и нормально позавтракать. А ещё это был хороший повод не шляться по медорганизации в полицейской одежде — он смог неспешно переодеться из гражданки в служебную форму и поехать в участок так, как надо. По помещению он ходит как неприкаянный. Наверное, это из-за эмоционального состояния, но Арсений не может найти себе места и уж тем более взяться за разрешение дел, выверенной стопочкой лежащих на столе рядом с принтером. Вместо этого он садится в кресло Антона, надеясь, что воспоминания помогут ему заземлиться. Арсений действительно немного расслабляется. Медленно дышит, прикрывает глаза, чтобы ничего не отвлекало, кладёт руки на подлокотники. А потом слышит какой-то монотонный, периодичный и невероятно раздражающий звук. Кулер капает. Только Арсений встаёт, чтобы разобраться, в чём дело, принтер Антона совершенно неожиданно начинает работу. Загорается маленький экранчик, после чего лист заглатывается устройством и через пару секунд выплёвывается сверху. Арсений с опаской берёт бумагу, переворачивает, а потом его пригвождает увиденным к полу. На листке по диагонали бордовыми и алыми тонами напечатана расширенная посередине линия. Слишком поздно он понимает, что линия — точь-в-точь такая же, как у него на шее, а принтеры в отделе все чёрно-белые. Арсений опешивает — это мягко сказано. — Что же, блять, с тобой происходит, — говорит он своему отражению в застеклённом шкафчике, нашаривает пальцами кобуру, отточенным движением вынимает табельное, снимает с предохранителя и наставляет пистолет на дверцу. Нет больше ни единого места, где ему было бы спокойно. Их с Антоном кабинет был последним. В ушах звон настолько сильный, что он не слышит ничего, кроме собственного, ускоряющегося с каждой секундой сердцебиения. Руки дрожат с такой амплитудой, что он боится неосознанно всё же спустить курок. Этого не может быть, этого всего просто не может быть. Его ладонь накрывает чужая, он переводит взгляд от дверцы шкафа направо, а потом сквозь шум слышит Антоновы слова: — Опусти пистолет, Арсений. Всё хорошо, — низким, уверенным тоном говорит он, — Ты меня слышишь? Опусти. Он отмирает. Трясётся всем телом, оседает на пол и делает, наверное, первый полноценный вдох за последние несколько минут. Окончательно приходит в себя Арсений только тогда, когда вливает в себя залпом стакан воды и опирается на стену позади. Он смотрит в серьёзные и тёмные даже в свете люминесцентных ламп глаза Антона, сидящего рядом с ним на корточках. Антон смотрит на него в ответ. Держит руку на его плече в успокаивающем жесте. — Я не сумасшедший, — Арсений переводит дыхание и говорит единственное, что крутится в голове. — Я знаю. — Это всё случайность. Этого не должно было случиться. — Я знаю. Помолчи, побереги силы, Арс. Всё уже хорошо. Арсений ему не верит.

***

О произошедшем отдел узнал быстро. И будет гудеть, скорее всего, ещё долго. Арсений об этом не беспокоится, он больше переживает за то, что оружие у него изъяли. В их с Антоном кабинете теперь стоит тяжеленный, металлический и выглядящий совершенно чужеродно сейф, где под кодовым замком лежит его табельное. Слава богу, протокол на него составлять не стали. Состава преступления не было — он не направлял пистолет на человека. В противном случае это считалось бы превышением самообороны, даже если бы он не выстрелил. Да и марать репутацию отдела не хотелось никому, особенно Сергею Александровичу. Бурунов позвал его к себе сразу же, как только обо всём узнал. — Арсений, ты же понимаешь, что не предпринять ничего я не могу. Видимо, рановато я допустил тебя до службы, — он складывает руки перед собой на столе. — Давай так. Посидишь дома, придёшь в себя, я всю документацию тебе оформлю. А твоими делами займётся Позов. Он в последнее время почти ничего серьёзного не расследует. — Подождите, вы что, отстраняете меня от службы? — наверное, Арсений произнёс это чересчур громко, — На сколько? — он не вынесет снова так долго находиться дома! — Успокойся, послушай! Ты уже достаточно долгое время мой подчинённый. Разве ты не можешь понять, что я это делаю не для того, чтобы от тебя избавиться? Ты думаешь, я горю желанием лишить своего сотрудника оружия? — он делает паузу, вздыхая, — Я о тебе беспокоюсь, Арсений. И Антон Андреевич о тебе беспокоится, судя по всему. Бегает ко мне, спрашивает про тебя. — Это он вам сказал, чтобы меня отстранили? — он говорит это и сам не верит своим словам. — Ни в коем случае, это целиком и полностью моё решение. Всего четыре месяца, не больше, чтоб ты не забыл дорогу до отдела насовсем. А потом сбегаешь на ВВК и вернёшься к службе. — Сергей Александрович, я не знаю, как это произошло, — понижает градус напряжения Арсений, — Я очень хочу надеяться, что ваше решение неокончательное и что у меня ещё есть возможность реабилитироваться в ваших глазах. — Ты предметов боишься, Арсений, — перебивает его начальник, — Неживых вещей. Из кабинета не вылезаешь днями не потому, что дел по горло, а из-за страха. Мне все твои дела приносит Шастун. Тебе кажется, я ничего не замечаю? Ты ошибаешься, — Бурунов играет бровями.

***

Равнодушие — всё, что осталось у Арсения. Ничего более. Антон продолжает аккуратными вопросами со сглаженными углами спрашивать, что же всё-таки это было. А у Арсения не находится ответов — у него пару дней назад отобрали то, на чём держалась вся его жизнь. Он ведь действительно верил, что пройдёт какое-то время — может, не месяц и не два, но всё же — и станет полегче. Верил, что Антон вернёт его к реальности, что спасёт ему жизнь так же, как спас в «Девятнадцать-ноль-два». А теперь — это конец. Но если «Девятнадцать-ноль-два» было тем, что Арсений разделил с Антоном и собирался унести с собой в гроб, до визита к психиатру, то «Восемнадцать-ноль-четыре» останется при нём навсегда. Теперь уж точно, он об этом позаботится. Состояние аффекта, шок или обыкновенный русский «ахуй» — Арсений не знает, что это было. О логическом объяснении можно забыть, а в том, что он стал свидетелем чего-то паранормального, он сомневается. Слишком хорошая почва была для того, чтобы его разум взял и придумал и капающий кулер, и принтер, и тот лист бумаги. Возможно, даже пришедшего так удачно на помощь Антона. Всё это вполне может быть плодом его воображения. Он не уверен ни в чём из того, что произошло за эти два месяца. А жизнь продолжает идти — Антон каждое утро целует, делает им двоим завтрак и исправно ходит на службу. И по-прежнему позволяет, несмотря на устаканивающуюся тёплую погоду, плотно оплетать себя всеми конечностями по ночам, даже если так засыпать намного жарче. Они всё равно потом разлепляются по разным сторонам кровати. Единственное, возвращается он с каждым днём всё позднее и позднее. Наверняка Сергей Александрович и на него повесил часть арсеньевских дел. Арсений, когда уже подостыл к ситуации, понимает, что злиться на начальника не стоит, что он желает ему добра, что Антон тут ни при чём, что так будет лучше… Что Бурунов, блять, целенаправленно лишил его работы на какой-то срок! И срок этот ещё такой — четыре месяца. Почему не три или, на крайняк, три с половиной? Почему надо было ставить именно четыре, чтобы ему пришлось потом идти на комиссию? Вот так вот Призвание, с большой буквы, предало его, размазало по стенке, нанесло увечья и оставило лежать полуживой оболочкой от тела на кровати сутками напролёт. Но жизнь продолжается. Хоть и совершенно непохожая на ту, которая была у него последние шесть лет.