Фактор риска

— Тёмная но-о-очь, только пули свистят по степи… — напевает себе под нос Арсений. У Антона последние пару дней эта песня не вылезает из головы совершенно. Видимо, поэтому он решил давать Арсению знать всякий раз, когда она у него проигрывается, и, никого не стесняясь, петь её вслух. Сам он пока не пришёл. Арсений в ожидании перемерял квартиру шагами, перемыл посуду и пересмотрел всё, что лежало в папке «Посмотреть позже». Сегодня как-то особенно тяжело найти что-то, что отвлекло бы его от самокопания, которое по количеству раз за день, когда он возвращается к одному и тому же, превратилось из восьми в знак бесконечности. Он с выдержкой девушки солдата ждёт. Ужасное, по правде говоря, сравнение. Он больше похож на кота, который не понимает, что хозяин ушёл, и сидит на дверном коврике в надежде, что он весь день стоит там и вернётся с минуты на минуту. Жалкое зрелище. Как и всё, во что превратилась жизнь Арсения. Благо, на коврике он пока не сидит. Разве что на том, который для занятий спортом — ещё одна активность, которую Арсений придумал себе, чтобы коротать дни. На улицу он не выходит, зону комфорта не покидает совсем. Его «отпуск» оплачиваемый, но деньги ему тратить некуда и не на что. Поэтому всё с зарплатной карточки в день поступления моментально переводится на счёт Антона. А ещё ему очень стыдно. Антон для него делает слишком много. Слишком много для того, кто сам себя в это болото загнал. Он следит за тем, чтобы Арсений завтракал и ужинал вместе с ним, покупает продукты и что-то для дома, всегда спрашивает, чем он занимался, пока Антон был на службе, каждый день рассказывает, что делал сегодня в отделе, приносит передачки от Димы Позова и даже один раз от Руслана. Они тогда вдвоём сидели и думали, как проверить, не отравлены ли яблоки ядом, которым Белый плевался в них с утра до ночи в участке. Всё это выглядит так, будто он больной, но он вот он — отжимается по пятьдесят раз, держит их с Антоном квартиру в чистоте и вообще занимается теперь многим из того, на что раньше физически не хватало времени и сил. А мог бы вообще спиться с горя. Признаться, поначалу он был к этому близок. Разговоры про отдел его не расстраивают, наоборот — он чувствует свою причастность и что он не так уж и много упускает. Первое время Антон молчал — не знал наверняка, стоит это делать или нет. А потом обмолвился как-то за ужином, получил в ответ ворох вопросов и понял, что говорить можно и нужно. Но Арсений всё равно переживает. За Антона, не за себя. В скважине прокручивается ключ, на пороге появляется Антон. Сначала фуражка, натянутая по глаза, а потом и он сам. Мрачный донельзя. С полурасстёгнутой рубашкой и оттянутым от ворота галстуком. Разувается, не здороваясь, переодевается почему-то не в домашнее, а в гражданское. Фуражку оставляет и натягивает ещё сильнее на лицо. Садится в мягкое кресло, откидывается на спинку и молчит. Арсению это всё не нравится. Антон домой таким смурным не возвращался даже после самой тяжёлой смены. — Одевайся, — стальным тоном, всё ещё не показывая глаз. — Что? — Ты не знаешь, что значит одеваться? Собирайся, напяливай кофту со штанами, кроссовки обувай или что ты там хочешь. — Антон, я не могу. — Я, нахуй, не знаю, что я с тобой сделаю, если ты щас не оденешься. Я жду внизу, у тебя времени — пока не докурю, — раздражённо бросает он, кидает всё-таки фуражку на то же кресло, но в лицо его вглядеться Арсений не успевает — он уже скрылся за входной дверью. Вот так дела. Хлопок двери оставляет после себя только звон в ушах. Арсений не припомнит, чтобы он когда-либо так за Антона пугался. Он же сам не свой. Неожиданно для самого себя он начинает прокручивать последние дни, думает, не сказал ли чего такого. Но если бы он сказал, расстроил или обидел, Антон бы дал об этом знать. Тем не менее он собирается, причём как можно быстрее, компенсируя время, которое потратил на то, чтобы оценить обстановку и понять, что это, блять, вообще было. У него даже вещи не поглажены за ненадобностью. Все, кроме формы, которая висит в шкафу и ждёт своего часа. Натыкается на чёрные штаны, а рядом находит и серую футболку с непонятным по сей день рисунком. На секунду его окунает в приятные воспоминания — долгожданный отпуск, без всяких кавычек и условностей, и те самые полдня, которые он, хоть и с не очень удачным концом, но провёл так, как ему хотелось. Жаль, что сейчас всё по-другому. На улице ночью наверняка прохладно, приходится за чем-нибудь залезть на Антонову половину гардероба, и он, к своему удивлению, находит вполне приличную олимпийку. Надо её у Антона будет потом обязательно свистнуть с концами. Уже у двери у него возникают трудности. Он мир вне квартиры видел только через окно последние три с хуем месяца. Выходить смысла не было. И потому что страшно, и потому что после его апатичных настроений на начальных этапах все бытовые поводы перешли в обязанности Антона, даже выбрасывание мусора. И ведь не позвонишь же ему сейчас. Чтобы переступить через порог, ему приходится переступить через самого себя. Через страхи и грёзы, которыми собственноручно наполнил их жилище. Через почти физическую боль, которую копил внутри слишком долго. Это и был его план. Кинуть Арсения, как ребёнка на глубине, чтобы взял и поплыл к берегу сам. Правда, его берег сейчас — Антон, который ждёт внизу и, судя по тому, как долго Арс бегал по квартире в поисках вещей, курит уже где-то четвёртую подряд. Арсений набирает в грудь побольше воздуха и перешагивает. Прокручивает некогда привычным действием ключ, сбегает по ступенькам и выходит. Не верит в то, что делает, но всё равно выходит. Антон действительно ждёт его у подъезда. Грузно сидит на лавочке и держит в руках тлеющую саму по себе сигарету. Не ушёл и не обманул. Арсений надеется, что он бы не сделал так никогда. — Привет, — мнётся Арсений, подходя ближе. Антон мгновенно встаёт и бросает сигарету в урну. — Ты прости меня, я что-то совсем уже ахуел, — Арсений недоумевает. — Прям проси, что хочешь. — Случилось чего? Антон, ты меня напугал пиздец, — он наконец выдыхает. — Прощаешь? — Антон взволнованно смотрит и, наконец, даёт заглянуть себе в глаза. Всё с ним хорошо. И с глазами тоже: как всегда, отливают успокаивающей зеленцой. — Прощу. Только скажи, что происходит. — Я домой ехал, сижу, думаю о тебе. Не то, чтобы это был единственный раз, когда я о тебе за сегодня думал, я о тебе думаю, не переставая, уж поверь. И чё-то еду и понимаю, что уже всего ничего осталось до ВВК, а тебе как будто не легче. Либо мне всё это кажется, и ты всё-таки иногда вылезаешь наружу, ничего мне не рассказывая. И вроде уже не то, что было первые несколько недель, но тоже не особо радужно. Ты же не выходишь по какой-то причине. Я так расстроился, пиздец. Понял, что надо тебя вытаскивать. Прости, что только сейчас попытался, надо было намного раньше это сделать, — он шмыгает носом, — Ты как, нормально? Никакой хуйни не видишь? Арсений впервые за несколько минут Антонова повествования отрывается от его глаз и осматривается по сторонам. Каштаны под окнами не изменились — всё так же раскачиваются на ветках в салатовой колючей оболочке, а ближе к осени созреют, и дети пойдут собирать их в целлофановые пакеты. Арсений и сам так делал в детстве. Он уже видел их сегодня днём, правда в свете солнца, а не ослепляющих дворовых фонарей, больше похожих на прожекторы. Даже в прятки теперь невозможно поиграть. На детской площадке еле слышно скрипят от ветра качели. Скромный продуктовый магазинчик тоже никуда не делся и никак не изменился. Разве что краска на поручнях крыльца облупилась, по-хорошему надо её обновить. Арсений приходит к выводу, что всё в порядке. И у него в мыслях, и снаружи. И самое главное, что рядом с ним Антон, переплетающий холодные, пахнущие табаком пальцы с арсеньевскими, ещё не успевшими остыть после тёплого помещения. — Всё в порядке, — вторит он своим мыслям и покрепче сжимает родную ладонь. — Точно-точно? — На удивление, — Арсений пожимает плечами и улыбается этой мысли. Небо ясное. Если немного постараться и всмотреться в него получше, можно разглядеть звёзды. Арсений скучал по звёздам. И по прохладному, мягко обдувающему лицо ветру. И по прогулкам с Антоном тоже, невероятно, до жути сильно скучал. — Смотри, я за тобой слежу, — шуточно настороженно говорит Антон. Но, возможно, не так уж и шуточно, Арсений в каждом его действии и слове видит, как сильно тот за него переживает. — Слижешь, конечно, — добивает он игрой слов, чем окончательно убеждает Антона в том, что всё хорошо. И заставляет восхищённо улыбнуться — эту его улыбку Арсений знает. Ночные улочки умиротворяют. Арсений не спрашивает даже, куда они идут — он наслаждается каждым шагом по асфальту. Своими ногами. Сам. Ничего не боясь и, самое главное, не видя доказательств своих опасений. Он не выходил как раз потому, что на улице слишком много отвлекающих факторов — поводов для очередного витка в матрице его головы и создания визуальных приколов. Арсений в процессе саморефлексии за почти четыре месяца понял только одно — он теперь профессионально замечает то, что поменялось, и не распространяется эта вещь только на их квартиру, где он бывал ежедневно и до отстранения. Посему, там нечему было видоизменяться — он помнит местоположение каждого предмета, а если оно меняется, то особых поводов для переживаний нет. Он знает наверняка, что вещью мог пользоваться Антон, и любая тревога отступает. Антон его только успокаивает, никак не может служить поводом для беспокойства. А беспокойство, в свою очередь, как раз увеличивает шансы начать видеть что-то не то. Арсений думает, что может и к лучшему, что у него забрали оружие. Так или иначе, чувствовать кобуру и всегда помнить, что пистолет при тебе — это, наверное, тоже стресс. Ему так легче. Но по работе он скучает в том числе. Возможно, даже слишком. Зато больше не бунтует, смирился и отбросил мысль о том, чтобы без предупреждения заявиться в отдел. Лицо Бурунова при виде него он представлял не раз. Ни в один из них оно, конечно, не было радостным. Антона тоже расстраивать не хотелось. Он думал, сказал бы он ему предварительно о задуманном, или пришёл бы сюрпризом для него тоже. Но тогда в голове всплыло очень расстроенное его поступком Антоново лицо, а после этого о том, чтобы действительно это сделать, он уже не думал. Лица вообще, по его мнению, представлять гораздо информативнее, чем думать о самих последствиях деяния. Там и эмоции собеседника, и его собственная ответная реакция представляется быстрее и ярче. А последствия могут быть разными. О тысячи и одном исходе событий думать ещё утомительнее. — Не холодно? Бля, ну как же классно на тебе смотрятся мои шмотки. Только эта олимпийка, по-моему, не такая уж прям тёплая. — Ошибаешься, она греет ещё как. — Потому что моя? — предполагает Антон. — Потому что твоя, Шаст, — улыбается Арсений. Антон так или иначе задумчив, но Арсений на каких-то иных вибрациях чувствует, что ему тоже нравится всё, что происходит. Они непозволительно редко гуляли вместе даже пока Арсений работал, не считая поездки домой. Да и та чаще была раздельной, чем в тепле машины с тихо играющим радио или песней, которую он бы попросил Антона включить. А он бы обязательно включил, даже если это Продиджи, которых он не то, чтобы слушает. Но однажды они ехали зимним вечером под «Снег в океане», а Антон без конца повторял, что эта песня про него и его глаза. Тёплое воспоминание. — Давай постоим пообнимаемся, умоляю, — нарушает Антон тишину улицы. Если честно, тишину нарушают и заебавшие невероятно мотоциклисты, но рёв моторов улице идёт, а с удалением байкеров звук растворяется и возвращает стрёкот сверчков обратно. Ох, как бы он злился, если бы вместо прогулки сейчас пытался уснуть дома. Просьба не удивляет, а скорее умиляет. Он чувствует, как Антоновы руки ложатся ему на плечи, чувствует его дыхание на не особо-то и прикрытой олимпийкой шее, в ответ кладёт руки ему на спину и медленно, почти незаметно, ведёт ими то вверх, то вниз, поглаживая. Вот так становится даже теплее, чем от мысли о песне Лазарева. — Есть одна хуйня, — Антон говорит еле слышно, почти прямо Арсению в ухо, — Которая меня ебануто расстраивает. А мы же о «Девятнадцать-ноль-два» не говорим почти, но, чтобы это рассказать, мне надо, короче, упомянуть то, что случилось. Я могу? — Можешь, конечно, — Арсений вообще, совершенно, абсолютно не хочет, чтобы то, что Антона гложет, осталось неозвученным. Что он сейчас думает о «Девятнадцать-ноль-два», Арсений сформулировать не может. Казалось бы, и времени прилично прошло, но ещё не столько, чтобы перестать использовать эвфемизмы. Или придумать какой-то другой, ближе к сути. Или окончательно избавиться от расхлёбывания последствий этого «Девятнадцать-ноль-два». «Восемнадцать-ноль-четыре» — это же тоже последствие, оно случилось исключительно из-за «Девятнадцать-ноль-два». Блять, да как они вообще додумались назвать эти события так по-ублюдски? — Я просто… прокручиваю периодически тот день. Не могу не прокручивать, оно само прям кадрами появляется перед глазами. И не думать не могу тоже, хотя вспоминать пиздец как больно. Понятия не имею, почему моя психика не захотела вымещать это из бошки, как какое-то максимально травмирующее событие. Может, потому что оно случилось не напрямую со мной. Но видеть всё со стороны был полный пиздец, каково было тебе я вообще боюсь представить, — он в чувствах обнимает Арсения ещё крепче, — Но я думаю только о том, что я мог бы, — Антон шмыгает носом, собираясь с мыслями, — Что я мог бы успеть, и ничего бы не случилось, и я вообще хуй знает где были мои глаза в этот момент. Или эти пидорасы, которые с нами на место приехали, нахуя они там, если не для таких случаев? — он чуть повышает голос, но не так, чтобы Арсения оглушить, — Блять, нападение на сотрудника! С этой хуйнёй ещё, что это было, нож-бабочка? — Да, — шепотом подтверждает Арсений. — Вот. И среди бела, сука, дня. Я поверить в это не могу до сих пор. И во всё, что случилось потом, тоже не могу, понимаешь? Как будто это всё — страшный сон, который должен был произойти не с нами, а… — по надрывному голосу и олимпийке, которая где-то на плече ни с того ни с сего намокла, Арсений понимает, что Антон плачет. И от этого осознания сердце сжимается невероятно сильно, а всё, что он может сделать — начать гладить по спине чуть активнее и прижать к себе ещё крепче, чем было. — Не думай, Антон. Мы справимся. Ты мне сам об этом сказал, помнишь? — он делает паузу, — И знаешь, мне кажется, никакое оцепление из старушек ход событий бы не изменило. Так должно было случиться. А теперь имеем то, что имеем, — он не перестаёт проводить руками по его спине, — Пойдём домой понемногу. Арсений в глубине души надеется, что вот такой он — поломанный, доставляющий определённого рода неудобства — это не навсегда. Он сегодня совершил очень важный для себя шаг. Вполне себе буквальный. И что это, если не доказательство того, что рано или поздно всё наладится. Просто не сейчас, сейчас ещё не время. *** Квартира встречает почти такой же уличной свежестью из-за оставленных открытыми окон. Сон не идёт, поэтому они обоюдно решают недолго посидеть на кухне, чтобы поговорить ещё. Нечасто всё-таки это выходит. — Я как бы привык, что тебя в отделе нет, а вроде всё ещё хочу тебе булочку из буфета притащить. Знаешь, такая мысля мимолётная, а потом я вспоминаю, что и как, — Арсений в ответ на такое откровение умилённо улыбается, — Руслан на своё место обратно метит, прикинь? Ахуевший, — он звучно отхлёбывает из кружки чай с мятой, — Я ему сказал, чтобы ебало сильно не разевал, там твой сейф как подтверждение стоит. — Ну прям мой сейф, — цепляется за слово Арсений. — А чей? Твой сейф, там твоё имущество внутри. То, что ты пароль не знаешь, ничего не значит. — Ладно, мой, — соглашается в конце концов Арсений. Время близится к полуночи, поэтому, убрав чашки, они всё-таки решают залезть в кровать. Арсений убирает покрывало куда-то в ноги, и ему неожиданно приходит идея. Свою готовность к ней он оценить пока не может, но… Не попробуешь — не попробуешь, верно? — Шаст. — М? — А можешь лечь, как раньше? Антон не торопится, смотрит поначалу с недоверием, но в глазах Арсения видит уверенность. А потом забирается ближе к стенке, осторожно прижимается к его спине, накрывает их обоих одеялом и, наконец, перекидывает руку через торс Арсения, пока тот машинально обхватывает ладонь своей. Арсения мурашит от того, как давно они так не лежали. — Нормально? — доносится откуда-то сзади. — Не то слово. Что-то между «восхитительно» и «ебать, как же я скучал», — Антон понимающе смеётся. Арсений уверен, что он скучал не меньше. А ещё он уверен в том, что ему всё нипочём, пока есть Антон. А Антон будет всегда — он Арсения в этом убедил железобетонно. *** Всё-таки Арсений больше привык держать в руках уголовные дела, чем медицинские карточки, заключения и эпикризы. Ведомственная поликлиника от обычной отличается тем, что её работники так или иначе связаны с Министерством. Большинство из них — сотрудники или бывшие сотрудники в звании. Бабушки в очередях тут если и есть, то тоже обязательно уважаемые люди. Арсений, может, уже даже и не вспомнит, каково было в гражданских, но уверен, что не так нервно. Атмосфера давит, здесь всё по-другому. Чужих тут не найти — на входе контрольно-пропускной пункт, где Арсений назвался, предъявил привычно документы и только потом попал на территорию. Длинный, уходящий куда-то в бесконечность коридор не вызывает абсолютно никакого желания туда идти, но Арсений собирается с мыслями и шагает вперёд. Заходит сначала к окулисту — узнаёт, что зрение слегка упало. Это ему сказали ещё на диспансеризации. Перспектива ещё раз по кругу проходить тех же врачей, которых он посещал совсем недавно, не радовала. Но он пришёл сюда с надеждой, предварительно заглянув к Бурунову за направлением на ВВК. Начальник встретил его радушно, приободрил и сказал, что ждёт его скорейшего возвращения на службу. Хорошо, что он не решился тогда прийти в отдел, неприятная была бы история. Антон с утра переживал не меньше, чем сам Арсений. Собирался как-то суматошно, всё время вился рядом жизнерадостным щенком и лез целоваться, даже пока Арсений пытался попасть ногой в штанину. День важный, день очень значимый и, откровенно говоря, пиздец какой долгожданный. Антон это тоже чувствует. И, как кажется Арсению, даже сейчас как-то фантомно его возлюбленный присутствует рядом и мысленно поддерживает. Это и держит его сейчас на плаву, как всегда. Потом Арсений идёт к стоматологу, там ему говорят, что с зубами всё в порядке. И хорошо, этого ему ещё не хватало. Следом заходит к хирургу, который весьма придирчиво осматривает шрам на шее, крутит его голову в разные стороны и заключает, что подвижность в порядке. Арсений заглядывает ещё к паре специалистов и с тяжестью в груди понимает, что из списка остался только психиатр. В этот раз он не планировал оставлять его на самый конец, просто, наверное, это стало какой-то его личной традицией, которую подсознательно не захотелось нарушать. Сейчас Арсений думает, что лучше бы отстрелялся в самом начале, чтобы не пришлось сейчас стоять, как пятиклассник перед медпунктом, где сегодня делают манту. Арсений заходит. Терпит как всегда сомнительные вопросы про его собственное имя, про день недели, звание, службу в общих чертах. Терпит вопросы про причины направления его на комиссию. Когда дело доходит до ситуации с пистолетом, отвечает честно, что находился в состоянии изменённого сознания на почве стресса и недавней на тот момент угрозы жизни. Озвучивает сам, что на диспансеризации выявили подозрение на ПТСР, хотя врач и так видит это в его документах. Прочитать по её лицу не получается ничего. Вот тут-то и не возникает сомнений в том, что женщина служила, причём достаточно долго. С таким непоколебимым выражением лица она сидит от начала приёма и до его конца. Следующее его испытание в этом, по ощущениям, бесконечном, как коридор поликлиники, дне — сама комиссия. Арсений даже не стал считать её за ещё один этап — осталось всего-то занести всё, что он насобирал по разным врачам «наверх», получить заключение, а потом возрадоваться от того, что всё закончилось. И его нескончаемое самокопание, и попытки найти, чем заняться, и переживания за день «икс», который, собственно, сейчас и происходит. В голову закономерно приходят вопросы о том, каково будет, когда он вернётся на службу. Бурунов на недавней встрече окончательно уверил его в том, что всё в порядке, и Арсений вот-вот снова сможет и дела своими руками потрогать, и почитать их, и даже написать по ним стабильно те же сорок рапортов в сутки, которые Сергей Александрович от него уже с нетерпением ждёт. Он думает о том, что снова сможет находиться с Антоном в одном пространстве весь день, если не нужно будет никуда выезжать. И если Руслан всё же не отобьёт своё место обратно. Вот этого не хотелось бы совершенно, он хоть и за короткое, но всё-таки какое-то время работы на месте Белого понял, что хочет, чтобы всё было именно так, и ничего менять обратно он не стал бы ни за что. Но самое главное — уйдёт, наконец, жрущее его изнутри чувство собственной ненужности. Непригодности, неспособности и ещё несколько слов, начинающихся с «не». Это всё — просто этап в жизни. Который, признаться, позволил Арсению многое в своей жизни и службе переосмыслить. Тянуть уже некуда и совершенно не хочется. Он поднимается на нужный этаж, перепрыгивая ступеньки через одну. Заседание комиссии проходит закрыто — он об этом предварительно читал. Он читал ещё и о том, что она может быть собрана аж на следующий день после донесения Арсением всех документов. Но Арсению повезло, его там уже ждут. Он даже представить не может, каково бы ему было сидеть в напряжении целые сутки. Арсений пару раз стучит в белую деревянную дверцу, она отворяется, и сравнительно молодая девушка в халате забирает у него всё, что он таскал в руках на протяжении мучительно долгого дня. Дверь перед ним немедленно закрывается. Ну всё. Он остаётся ждать приговора. Садится на железные стулья и ищет, чем занять руки. Папок и больничных карточек уже нет — они там. Антон будет очень за него рад. Он был рядом все эти четыре месяца, он всё видел и понимал. И Арсений уже может представить, как тот будет счастлив, когда он окажется на своём законном месте, достанет из того сейфа принадлежащее ему по праву табельное, а сам сейф они наверняка выкинут к чертям собачьим, чтобы не напоминал лишний раз о том, почему он там стоит. Он ждёт ещё немного, а затем дверь открывается снова, чем нехило так его пугает. — Возьмите, будьте добры, — говорит та же девушка, протягивая ему документы, в числе которых находится и то самое заключение. — Спасибо большое, — на автомате отвечает он. Арсений, довольный собой, спускается по лестнице и поправляет воротник кителя. Прийти на это мероприятия в служебной форме было его осознанным решением — дело-то важное. Его напрямую никто не уведомлял о том, что форма обязательна, но он подумал, что это будет как минимум символично. *** Домой Арсений добирается уже вечером. Оказалось, Антон сегодня задерживаться не стал, и чёрт его разбери, действительно сегодня не задержали или он нарочно ушёл, оставив всё на завтра, под предлогом того, что сегодня решается Арсова судьба. — Ну, как прошло? — встречает его Антон на пороге, и Арсений даже удивляется тому, как в самом деле давно он не возвращался позже него. — Замечательно, но долго — пиздец, — он отдаёт бумаги ему, — Там такое гнетущее всё, я пересрал просто пока сидел по очередям. Сегодня поздно уже, я Бурунову завтра всё отдам, положи куда-нибудь на видное место. Прикинь, завтра вместе поедем на работу, как в старые добрые, — Арсений моет руки от всякого больничного дерьма чуть тщательнее, чем обычно, — Антон? Антон стоит, не шевелясь. Почему-то всё ещё держит бумажки в руках. Что-то такое он уже видел, пора бы ему научиться читать важные документы сначала самому. Арсений подходит ближе, не отказывает себе в том, чтобы положить на его широкую спину ладонь. А потом смотрит в лист и не верит тому, что только что прочитал. — «Категория Д». Чёрным по белому. Пиздец, — Антон поворачивается и смотрит на него растерянными глазами, — Ты знал? — Понятия не имел. Мне его отдали и всё, я поехал, — Арсений забирает у него заключение и читает сам. «Посттравматическое стрессовое расстройство…» — это не новость, это он знает — «…с выраженными стойкими психическими нарушениями…», «Изменение личности органического генеза…», — Блять, ого. — Вот и я о том же. Ого, — Антон откладывает остальные бумаги и садится в кресло. Ему эта новость, очевидно, тоже далась тяжело. — Я не годен. Прям с концами. Они посчитали, что я всё-таки ёбнулся, — Арсений от эмоций начинает наворачивать круги по комнате, — Шаст, я тебе клянусь, даже намёка не было на такой исход, пока я там сидел отвечал на вопросы. — Сергей Александрович в ахуе будет, — севшим голосом озвучивает свои мысли Антон. На службу он не вернётся. Не заберёт из сейфа пистолет, не возьмёт в руки ни одного дела, не напишет ни единого рапорта, не выедет с Лёхой на очередной обыск, не сядет в «Ладу Веста», не откроет с рабочего компьютера «Консультант Плюс», не постоит с Антоном в курилке. Больше никогда. Это конец. На его службе, на том самом Призвании с большой буквы сегодня был поставлен крест. *** Они едут молча. Магнитола в машине тоже молчит — музыку решили не включать. «Утро вечера мудренее» в их случае не помогло. Шок от заключения после сна не прошёл. Собирались они вдвоём с крайне мутно соображающими головами, а дорога до отдела сейчас кажется нескончаемой. На двери кабинета Бурунова висит бессменная табличка, чуть ниже которой Арсений стучит. — Войдите. — Сергей Александрович, ознакомьтесь, пожалуйста, — Арсений с лицом, не выражающим ничего, протягивает ему заключение. Он читает. Вдумчиво читает документ от начала до конца, а потом меняется в лице и жестом предлагает Арсению присесть. — Ох, Арсений. Нехорошо оно получилось, нехорошо. Ты прости меня, — с ноткой грусти говорит он. Арсений не считает, что виноват Сергей Александрович. Обстоятельства, «Девятнадцать-ноль-два», возможно, он сам. Но не начальник. — Я на вас обиды не держу. Так случилось. — Так случилось, — вторит он Арсению, встаёт и подходит ближе, — Ты не отчаивайся, сынок. На гражданке тоже нескучно. Займёшься любимым делом, жизнь заиграет другими красками. Арсений не помнит, обнимался ли он хоть раз с Буруновым, но тем не менее, сейчас они и вправду стоят и обнимаются. Его слова впервые за последние сутки вернули Арсения из какого-то коматозного состояния в реальность, и он понял, что окончание службы — хоть и такое внезапное, незапланированное, в чём-то болезненное и неожиданное — это не конец света. Это начало чего-то нового. Это возвращение к давно забытой, совершенно обычной гражданской жизни. — Спасибо вам за всё. Вы за эти годы стали для меня как отец, — на эмоциях говорит Арсений. — Ну не выдумывай уж, — он приободряюще хлопает его по плечу и отходит, — Сходи в кассу, там тебе всё выплатят. И, получается, можешь быть свободен? — Бурунов многозначительно улыбается и кивает Арсению на прощание. Арсений выходит из кабинета начальника, видимо, уже навсегда. Под дверью его ждёт Антон, который коротко интересуется, как всё прошло, и отдаёт ключи от машины, чтобы Арсений поехал домой на ней, а потом зачем-то сам заходит к Сергею Александровичу. Он идёт по отделу и с какой-то целью пытается запомнить максимально возможное количество деталей этого места. Вот коридор к буфету, куда он решает не заходить, чтобы не проверять лишний раз, правильно ли лежат слойки и сосиски в тесте. Вот поворот в курилку, где он имел возможность ненадолго уединиться с любимым человеком. Вот кабинет, в котором он прослужил шесть лет, следующий — тот, где провёл гораздо меньше, но с Антоном. Он заглядывает и в кассу к бухгалтерам, у которых раньше получал зарплату. Арсений выходит из здания, где по-прежнему справа от входа красуется ржавый след, привычно идёт на парковку, садится за руль. И понимает, что едет он сейчас не домой. Он едет в мир, где в его жизни больше не будет смертей, человеческих утрат и горечи страданий. По крайней мере так близко, как они были на его службе в органах внутренних дел. Всё только начинается. *** После всех переживаний Арсений неожиданно для себя уснул, судя по болящей пояснице, прямо в кресле. А судя по поцелуям, которыми с нежностью покрывается его лицо, Антон уже успел вернуться домой. — Привет. Прости, что разбудил, — он осторожно поглаживает Арсения по щеке большим пальцем, — Я с новостями. Правда, чтобы их осознать, тебе надо раздуплиться немного. Чай будешь? Арсений пока не «раздуплился» от слова совсем. Какие такие новости он тоже пока не представляет. — Буду, — заторможенно отвечает он. Антон тараторит что-то про день, про Ларису Васильевну, которой он сообщил об уходе Арсения, а она пожелала ему огромной удачи и счастья в дальнейшем. Рассказывает про Руслана, который дорвался-таки и переехал обратно к Антону в кабинет, про Лёху, который даже чуть-чуть расстроился, потому что «Арсений пиздато оформлял протоколы, эх, потеряли мы опытного следака». «Опытный следак» внимательно слушает, и с каждым следующим антоновым словом наполняется благодарностью к бывшим коллегам. Надо было, наверное, зайти к ним всем, попрощаться лично. Сейчас уже будет немного не то. Но, кто знает, может, ещё увидятся когда-нибудь. — А что за новость-то? — припоминает ему Арсений. — А, точно, — Антон отхлёбывает уже остывший чай с мятой, — Я ушёл в отставку. — Что. — Ага, — беззаботно бросает Антон. Раздуплиться однозначно надо было. — Подожди, блять, что? Что ты сделал? — Ушёл в отставку, Арс. Написал рапорт тогда же, утром. Правда ещё месяц надо будет отработать, а потом уже всё, — у Арсения вытягивается лицо. Он в свою-то принудительную отставку ещё не успел до конца поверить, а тут такое, — Ну ты чего, — он поднимается, встаёт вплотную и обхватывает арсеньевское лицо ладонями, попутно разглаживая морщинки на его лице, — Теперь всё вообще по-другому будет, я тебе обещаю. — Ты это из-за меня? — Ну, в том числе, конечно, да. Из-за тебя, из-за кого же ещё. А был ли вообще другой вариант? — Был. — Ну, это да, был. Но ты сам подумай, — он проводит аккуратно пальцами по его плечам, — Ты бы хотел, чтоб было так, как вот эти четыре месяца? Я вот нет. Я тебя хочу видеть чаще, чем утром и вечером. Я вообще хочу постоянно с тобой быть. А если я сутками на службе, то это полная хуйня. — А Бурунов что сказал? — А он, кстати, меня поддержал. Мне последний год вообще кажется, что он начал что-то насчёт нас подозревать. Расстроился, единственное, что в один день проебал сразу двух ценных сотрудников. Но, я думаю, ничего страшного. У нас хоть и дефицит кадров, но, может, скоро возьмут каких-нибудь молодых-зелёных и скинут на них половину дел. Справятся. — Бля, ну ты хоть советуйся в следующий раз. Это ж всё-таки не то же самое, что хлеб в магазине взять нарезной или целый. — Я понимаю. Но я боялся, что ты мне не дашь этого сделать. А так, да, сказал уже, когда назад дороги нет, прости. Но так ведь будет лучше, разве нет? Арсений если и злится, то совсем незначительно, только за то, что Антон ничего ему не сказал и такое важное решение принял в одностороннем порядке. Но логику в его словах он видит, поэтому улыбается и увлекает Антона в очень даже согласный с его рассуждениями поцелуй. Так будет лучше.