Затеряться в её смертельной красоте

      Прошло две недели. Две долгие, серые недели, которые тянулись как резина, и каждый день казался копией предыдущего. Снег в Сейворте всё ещё падал, но уже не так густо, а редкими, ленивыми хлопьями, которые таяли на асфальте, не успев лечь белым покрывалом. Город постепенно возвращался к жизни, но эта жизнь была другой. Той, в которой больше не было тайн, не было страха, не было Хелен. Слухи расползлись быстро. Мгновенно. Как лесной пожар, который начинается с одной искры и в считанные часы охватывает всё вокруг. Школа гудела. Коридоры наполнились шёпотом, и каждый раз, когда Ривен проходила мимо, голоса стихали, а взгляды становились тяжёлыми, липкими, как патока. Её провожали глазами. Кто-то с жалостью, кто-то с любопытством, кто-то с откровенным ужасом. Она стала главной темой разговоров. Той, о ком шептались за спиной, той, чьё имя произносили с придыханием и содроганием. "Та самая девушка, чья подруга оказалась серийным убийцей..." "Она жила с ней под одной крышей..." "Её брат приводил ту психопатку в дом..." "Они встречались. Представляешь? Она была влюблена в монстра..."       Ривен слышала эти слова. Они просачивались сквозь стены, сквозь закрытые двери, сквозь шум перемен и звонки уроков. Она пыталась не обращать внимания, но не могла. Слова въедались в кожу, как кислота, оставляя невидимые, но болезненные ожоги. Кира и Сэди старались быть рядом. Они сидели с ней на уроках, обедали вместе, провожали до дома. Они не говорили о Хелен. Не спрашивали, как она. Просто были рядом. И этого было достаточно. Почти.       Роберт узнал обо всём из новостей и от полицейских. Он сидел в своей комнате, когда по телевизору показали репортаж о серии убийств, о девушке, которую застрелили полицейские, и о том, что она оказалась той самой, кого он привёл в дом своих родителей. Его лицо побледнело, когда он увидел её фотографию — ту самую, с голубыми глазами и бледной, фарфоровой кожей. Он смотрел на неё, на это лицо, которое так часто целовал, на эти глаза, в которые так любил смотреть, и не мог поверить. Она была монстром. И он привёл её в свой дом. К своей семье. К своей сестре.       Роберт не выходил из комнаты два дня. Он сидел в темноте, смотрел в стену и думал о том, как легко его обманули. Как он поверил в её идеальную улыбку, в её мягкий голос, в её нежность. Как он позволил ей войти в их жизнь. Как он не заметил того, что было очевидно для всех, кроме него. Когда он наконец вышел, он был другим. В его глазах, обычно уверенных и самонадеянных, появилась та же тень, которая уже жила в глазах Ривен. Тень вины и стыда. Родители тоже были в шоке. Миссис Уинтерс плакала, когда узнала правду. Она сидела на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и повторяла снова и снова: "Я впустила её в наш дом. Я разрешила ей остаться. Я думала, она хорошая девочка..." Мистер Уинтерс молчал. Он стоял у окна, глядя на заснеженный сад, и в его глазах застыла та самая тяжесть, которую невозможно измерить словами. Он не винил жену. Не винил Роберта. Но он винил себя. За то, что не почувствовал опасности. За то, что не защитил свою семью.       Прошла неделя. Потом вторая. Разговоры об убийствах постепенно стихали, но не исчезали полностью. Они остались где-то на периферии, в тех самых уголках сознания, куда люди прячут то, что боятся вспоминать. Ривен ходила в школу. Делала вид, что слушает учителей. Делала вид, что всё нормально. Но внутри неё была пустота. Та самая, которую она носила в себе с той ночи, когда Хелен упала, и кровь окрасила белые ступени психиатрической больницы в красное. Она любила её. Она продолжала любить её, даже после всего. Даже после того, как узнала правду о Логане, Джейке и Тайлере. Даже после того, как увидела, что Хелен сделала с Эллиотом. Даже после того, как Хелен попыталась убить её и её друзей. Любовь не исчезла. Она осталась где-то глубоко внутри, свернувшись колючим, болезненным клубком, который нельзя было вырезать, нельзя было забыть, нельзя было перестать чувствовать.       Эллиот всё ещё был в больнице. Его состояние постепенно улучшалось, и врачи говорили, что он идёт на поправку. Но они также сказали, что он навсегда останется хромым. Колено было сломано со смещением, и операция не смогла полностью восстановить его. Эллиот воспринял эту новость с той же тихой, философской отрешённостью, с которой относился ко всему в своей жизни. Он не злился. Не плакал. Он просто кивнул и сказал: "Это могло быть хуже. Я мог умереть".       Друзья навещали его каждый день. Кира приносила его любимый мятный чай и шутила, что теперь он "официально самый медленный хромой философ в городе". Сэди приносила книги и читала ему вслух, когда он не мог уснуть. Ривен сидела рядом с ним, держала его за руку и молчала. Она не знала, что сказать. Слова казались ей пустыми, бессмысленными. Но Эллиот понимал. Он сжимал её руку в ответ и улыбался своей слабой, почти невидимой улыбкой. — Ты справишься, — сказал он однажды, когда они остались вдвоём. — Мы все справимся. — Откуда ты знаешь? — спросила Ривен, и голос её дрогнул. — Потому что мы уже справились, — ответил Эллиот. — Мы выжили. Всё остальное — просто время.       Ривен смотрела на него, на его бледное, исхудавшее лицо, на его вечно кривые очки, на его слабую, но тёплую улыбку, и чувствовала, как внутри неё медленно, очень медленно, начинает разгораться что-то тёплое. Не надежда. Не облегчение. Просто... жизнь. Та самая, которая не закончилась, несмотря ни на что.       В школе к ней начали привыкать. Шёпот стал тише, взгляды не такими тяжёлыми. Некоторые одноклассники даже пытались заговорить с ней, но Ривен избегала их. Она не хотела объяснять. Не хотела рассказывать. Она хотела просто забыть. Но забыть не получалось. Хелен была повсюду. В её воспоминаниях, в её снах, в том, как падал снег за окном, в том, как улыбались незнакомые люди. Она видела Хелен в каждой мелочи. В запахе мятного чая, который Кира приносила в больницу. В тихом смехе Сэди, когда та читала Эллиоту вслух. В том, как Роберт смотрел на неё с виной и болью, которую не мог скрыть. В том, как мама обнимала её чуть дольше обычного, словно пыталась защитить от того, что уже случилось. Ривен знала: она никогда не сможет забыть Хелен. Но она начала понимать, что сможет жить с этой памятью. Несмотря на всё. Вопреки всему.       Однажды вечером, когда снег за окном перестал падать, и луна вышла из-за облаков, Ривен сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела на пустую улицу. В руках она держала старый блокнот, тот самый, в котором когда-то рисовала женский профиль. Она открыла его на той самой странице и посмотрела на рисунок. Девушка смотрела куда-то в сторону, и в её глазах, даже нарисованных, был тот самый холодный, ледяной свет, который Ривен так хорошо знала. Она провела пальцем по линии скулы, по изгибу шеи, по мягким, почти невесомым волосам. И улыбнулась. Не счастливо. Не грустно. Просто... приняв. Как принимают дождь, когда понимают, что он не кончится. Как принимают зиму, когда знают, что она пройдёт, но весна будет другой. Она закрыла блокнот и убрала его в ящик стола. Завтра она снова пойдёт в школу. Завтра она снова увидит друзей. Завтра она снова будет жить. И, возможно, когда-нибудь она сможет вспоминать Хелен без боли. Без слёз. Просто как часть своей жизни. Часть того, что сделало её сильнее. Даже если эта сила была куплена такой высокой ценой.       На следующее утро Ривен пришла в школу раньше обычного. Она хотела избежать толпы в коридорах, избежать взглядов, избежать шепота, который всё ещё преследовал её, как тень. Но школа была уже полна. Голоса, смех, хлопанье дверей, запах кофе из учительской — всё это казалось ей чужим, отстранённым, будто она смотрела на чужую жизнь через мутное стекло. Она прошла по коридору, стараясь не смотреть по сторонам, и вошла в класс литературы. Здесь было тише. Несколько учеников уже сидели на своих местах, кто-то листал учебник, кто-то переписывал домашку, кто-то просто смотрел в окно на серое, зимнее небо.       Ривен скользнула к своей парте, в самый конец класса, у стены, где её почти не было видно. Она всегда сидела там. С тех пор как всё случилось, это место стало её убежищем. Местом, где она могла спрятаться от всего мира. Она достала тетрадь, положила ручку на парту и уставилась в одну точку на доске, где учительница ещё не написала ни слова. Мысли её были далеко. Она думала о том, как странно устроена жизнь: ещё месяц назад она сидела здесь, в этом же классе, и не знала, что Хелен существует. Не знала, что её жизнь перевернётся. Не знала, что она будет любить и ненавидеть одновременно. Не знала, что будет сидеть здесь, в этом же классе, и чувствовать пустоту, которую ничем нельзя заполнить.       Дверь класса с шумом открылась, и ввалились Кира и Сэди. Они были, как всегда, вместе, и их появление нарушило тишину, которая царила в классе. Кира несла банку энергетика, Сэди — свою неизменную чашку кофе с собой. Увидев Ривен в углу, они переглянулись и направились к ней. Кира плюхнулась на стул рядом с Ривен, закинув ногу на ногу. Сэди села с другой стороны, поправляя французскую косу, которая, как всегда, норовила рассыпаться. — Привет, — сказала Кира, открывая банку с громким шипением. — Ты рано. — Не хотела толкаться, — пожала плечами Ривен, не поднимая глаз. Сэди наклонилась к ней, понижая голос до шёпота: — Рив, ты слышала новости? Ривен подняла голову. В глазах Сэди была тревога, та самая, которую она научилась узнавать за последние недели. Та, которая появлялась, когда что-то шло не так. — Какие новости? — спросила Ривен, чувствуя, как внутри неё разливается холод. Кира отставила банку и тоже наклонилась к ней, почти касаясь плечом. — Полиция снова ходит по школе, — сказала она, и голос её был тихим, но напряжённым. — Допрашивают всех. Снова. Учителей, учеников, охранников. Всех, кто хоть как-то был связан с Хелен. — Что? — Ривен почувствовала, как сердце пропускает удар. — Но они же уже всё знают. Они были там. Они видели... — Они ищут что-то ещё, — перебила Кира. — Я слышала, как миссис Бейкер говорила с завучем. Говорят, они нашли какие-то новые улики. Или что-то, что не вяжется с официальной версией. Ривен сжала ручку так сильно, что побелели костяшки. Она смотрела на своих подруг, на их встревоженные лица, и чувствовала, как внутри неё поднимается тот самый липкий, холодный страх, который она так старательно пыталась забыть. — Что они ищут? — спросила она, и голос её дрогнул. — Не знаю, — честно ответила Сэди. — Но они снова допрашивают Роберта. И твоих родителей. И... — И нас, — закончила Кира. — Они хотят поговорить с нами. Со всеми. Опять. Ривен откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В голове шумело. Она думала о Хелен, о той ночи, о её ледяных глазах, о её голосе, который шептал: «Ты моя. Ты всегда была моей». Она думала о том, сколько ещё тайн осталось нераскрытыми. Сколько ещё боли, которую нельзя высказать вслух. — Нам нужно поговорить, — сказала она, открывая глаза. — Всем вместе. Не здесь. Кира и Сэди переглянулись. — Где? — спросила Сэди. — В закусочной, — ответила Ривен. — После уроков. Там, где нас никто не услышит. Кира кивнула, и в её глазах мелькнула знакомая искра. Та самая, которая появлялась, когда она чувствовала, что грядет что-то важное. — Договорились, — сказала она. — После уроков. В «Корице». — Там и встретимся, — кивнула Ривен.       Она взяла ручку и попыталась сосредоточиться на уроке, но мысли снова убегали в прошлое. Она вспоминала, как Хелен смотрела на неё в тот первый вечер, когда они встретились на лестнице. Как её пальцы коснулись её локтя, когда Ривен споткнулась. Как она прошептала: «Осторожно». Вспоминала, как Хелен стояла на кухне в темноте, босая, в кремовой ночной рубашке, и говорила: «Не бойся. Ведь мы вместе». Вспоминала, как она целовала её на парковке, как обнимала в машине, как обещала защищать. И она снова почувствовала ту же боль. Ту же пустоту. Но к ней примешивалось что-то ещё. Что-то новое. Желание понять. Желание двигаться дальше. Не забыть. Просто принять.       Уроки тянулись медленно. Каждый звонок казался вечностью. Ривен сидела, смотрела на доску, но не видела ни единого слова. Она думала о том, что скажет подругам в закусочной. О том, что полиция могла найти. О том, как жить дальше, когда тень прошлого всё ещё висит над ней, как тяжёлое, серое облако. Когда прозвенел последний звонок, она быстро собрала вещи и вышла из класса, не оглядываясь. Кира и Сэди догнали её уже в коридоре, и они вместе направились к выходу из школы. Снег всё ещё падал, редкими, ленивыми хлопьями, и улица была пустой, безмолвной. Они шли молча, каждый думал о своём, но их объединяло одно — они знали: сегодня что-то изменится. Возможно, навсегда.       «Корица» встретила их теплом и запахом свежемолотого кофе. Внутри было тихо, и в дальнем кабинете, о котором говорила Кира, действительно никого не было. Они сели за круглый столик у окна, откуда была видна заснеженная улица, и заказали чай и кофе. Когда официантка ушла, Кира посмотрела на Ривен. — Ну, — сказала она, — выкладывай. Что ты думаешь? Ривен взяла в руки чашку с горячим чаем, чувствуя, как тепло разливается по замёрзшим пальцам. — Я думаю, — начала она медленно, — что мы должны быть готовы. К чему бы это ни привело. Полиция ищет что-то, чего мы не знаем. И если они найдут это, всё может измениться. — В каком смысле? — спросила Сэди, и голос её дрогнул. — В том смысле, что Хелен могла сделать что-то, о чём мы не знаем, — ответила Ривен. — Что-то, что не даёт им покоя. И если это всплывёт, мы снова окажемся под ударом. Кира сжала чашку и посмотрела в окно на падающий снег. — Тогда мы будем готовы, — сказала она твёрдо. — Мы уже прошли через худшее. Остальное мы переживём. Вместе. Ривен посмотрела на неё, на Сэди, на их лица, которые стали такими родными за последние недели, и почувствовала, как внутри неё медленно, очень медленно, разгорается что-то тёплое. Не надежда. Не облегчение. Просто... уверенность. В том, что она не одна. В том, что они справятся. Что бы ни случилось.