Когда-то в Великобритании/ Once Upon A Time At The Britain

В то утро дождь пришел неожиданно. Еще на рассвете небо было ясным, обещая теплый, солнечный день, но уже к девяти часам с востока потянулись тяжелые, свинцовые тучи, затягивая небосклон плотным, непроницаемым полотном. Луи, проснувшись рано, долго стоял у окна, глядя, как сад постепенно темнеет, как ветер начинает шевелить кроны деревьев, срывая первые, еще робкие листья. Он думал о Маргарет. Он думал о ней каждое утро, но сегодня эта мысль была какой-то особенно навязчивой, почти болезненной. Он не мог объяснить себе почему. Просто в груди было тепло и тревожно, как перед грозой. Он спустился к завтраку, но Маргарет там не было. Шарлотта объяснила, что они с подругой засиделись допоздна вчера, разговаривая о чем-то, и Маргарет попросила принести завтрак в комнату. Джордж, услышав это, мягко улыбнулся и сказал, что ей нужно отдыхать, она еще не привыкла к лондонскому ритму. Луи промолчал, но встал из-за стола раньше обычного, сославшись на головную боль. Головы у него не болела. Просто не хотелось сидеть рядом с братом, который говорил о Маргарет с такой нежной заботой, словно имел на это полное право. Он бродил по коридорам, сам не зная, куда идет. Дом казался ему чужим в это утро — слишком большим, слишком тихим, слишком наполненным тенями. Он заглянул в библиотеку, в музыкальную гостиную, в малую столовую — нигде никого. Только слуги, бесшумно скользящие по своим делам, да портреты предков, провожавшие его осуждающими взглядами. Луи уже хотел подняться к себе, когда, проходя мимо зимнего сада, заметил два силуэта у высокого окна. Он остановился, спрятавшись за колонной. Шарлотта и Маргарет сидели за маленьким столиком, накрытым белой скатертью, с фарфоровым чайным сервизом, который Луи узнал — мать использовала его только для самых дорогих гостей. Шарлотта что-то рассказывала, оживленно жестикулируя, а Маргарет слушала, слегка склонив голову, и улыбалась той особенной, тихой улыбкой, которая появлялась на ее лице только когда она чувствовала себя в безопасности. За стеклом окна начинал моросить дождь — сначала редкие, тяжелые капли, потом все чаще, чаще, пока не затянул окно мутной, дрожащей пеленой. Луи смотрел на Маргарет, и ему казалось, что он видит ее впервые. Не ту, которая была на обедах и приемах, не ту, которая смеялась над его неуклюжестью, а другую — домашнюю, уютную, почти обычную. Она держала чашку обеими руками, грея ладони, и на ее лице было выражение безмятежности, которого Луи никогда раньше не замечал. Шарлотта наклонилась к ней, что-то прошептала, и Маргарет рассмеялась — тихо, счастливо, и этот смех отозвался где-то глубоко в груди Луи, хотя он не слышал ни звука. Он стоял за колонной, чувствуя себя шпионом, вором, который украл чужое счастье, и не мог заставить себя уйти. Ему хотелось быть там, рядом с ними, сидеть за этим столиком, слушать этот смех, смотреть на этот свет, падающий из окна, несмотря на дождь. Но он знал, что не имеет права. Шарлотта была сестрой, Маргарет — гостьей, а он был просто третьим лишним, который всегда появляется не вовремя. Дождь тем временем усиливался. Луи отошел от колонны и побрел дальше, не зная, куда деть себя. Коридоры тянулись бесконечной чередой, картины на стенах сменяли одна другую, но он не видел ничего. Перед глазами все еще стояла Маргарет — ее улыбка, ее руки, обнимающие чашку, ее смех, которого он не слышал, но чувствовал всем телом. Он не заметил, как оказался в восточном крыле, где редко бывал. Здесь было тише, темнее, и только шум дождя, барабанящего по высоким окнам, нарушал безмолвие. Луи шел медленно, почти крадучись, сам не зная, что ищет. Или кого. Он нашел ее в малом белом зале — том самом, где иногда играли на рояле, когда собиралась семья. Дверь была приоткрыта, и Луи, прежде чем войти, замер на пороге. Маргарет сидела на высоком стуле у закрытого рояля, спиной к нему. На полированной крышке инструмента лежал лист чистейшего пергамента — такого белого, что казалось, он светится в сером свете дождливого дня. В руках она держала перо. Луи затаил дыхание. Он видел перья раньше — у отца в кабинете, у секретарей, когда они писали письма. Но это перо было особенным. Оно было сделано из большого, тщательно обработанного пера какой-то крупной птицы — может быть, лебедя, может быть, гуся. Перья были белыми, идеально ровными, бережно уложенными, словно веер, и они поблескивали в скудном свете, проникавшем сквозь тучи. Наконечник пера был остро выструган, и Луи вспомнил, как несколько дней назад, проходя мимо библиотеки, видел Маргарет за маленьким столиком с перочинным ножом в руках. Она аккуратно подрезала перо, проверяя остроту на кончике пальца, и лицо ее было сосредоточенным, почти суровым. Тогда Луи подумал, что это странное занятие для гостьи королевского дворца, но ничего не сказал. Теперь он понял: она дорожила этим пером. Оно было не просто инструментом, а чем-то личным, может быть, памятью о чем-то или о ком-то. Маргарет не видела его. Она сидела неподвижно, склонившись над пергаментом, и перо ее руки двигалось плавно, словно танцуя. Луи не мог разобрать, что она пишет — или рисует, он не был уверен. Но в том, как она водила пером, чувствовалась такая сосредоточенность, такая отрешенность от всего вокруг, что ему показалось, будто он подсматривает за чем-то сокровенным, запретным. Ему следовало уйти. Он знал это. Но ноги не слушались. Он смотрел на ее спину, на изгиб шеи, на то, как прядь темных волос упала на щеку, и она машинально убрала ее, не поднимая головы. Он смотрел на ее руки — тонкие, бледные, с длинными пальцами, которые держали перо так, словно это было самое драгоценное, что у нее есть. И в этом наблюдении было что-то мучительное и сладкое одновременно, как если бы он пил горький шоколад, зная, что следующая ложка будет последней. Дождь за окном усилился. Где-то вдалеке прогремел гром, и Маргарет вздрогнула, подняла голову. Луи отступил в тень, но было поздно — она обернулась, и их взгляды встретились. — Ваше Высочество, — сказала она, и в ее голосе не было испуга, только спокойное удивление. — Вы давно там стоите? Луи шагнул вперед, чувствуя, как краска заливает лицо. — Простите, я не хотел… — Он запнулся, не зная, как объяснить свое присутствие. — Я проходил мимо и увидел свет. Дверь была открыта. — Я не закрывалась, — Маргарет смотрела на него с легкой усмешкой, но в глазах ее не было насмешки. — Вы входите. Луи вошел, чувствуя себя неуклюжим и огромным в этом маленьком, светлом пространстве. Он подошел ближе, стараясь не смотреть на пергамент, но не удержался — взгляд упал на лист. Маргарет не пыталась его спрятать. На белом поле был нарисован конь — летящий, с развевающейся гривой, почти невесомый. Рисунок был выполнен тушью, легкими, воздушными штрихами, и в нем чувствовалось такое движение, такая жизнь, что Луи на мгновение показалось, будто конь сейчас сорвется с листа и умчится прочь, туда, где бушует гроза. — Это Гектор? — спросил он, узнавая стать и мощь вороного жеребца. — Вы узнали, — Маргарет улыбнулась, и в этой улыбке было что-то детское, почти гордое. — Я хотела сделать подарок Шарлотте. Она так любит его. — Вы рисуете, — сказал Луи, и это прозвучало как утверждение, хотя он не знал, почему удивлен. В ней было столько граней, что каждая новая открывалась как неожиданность. — Немного, — ответила Маргарет, откладывая перо на специальную подставку. — Это помогает мне думать. Как вашему брату — лошади, как Шарлотте — прогулки. А мне — бумага и перо. Она говорила о Джордже так естественно, так спокойно, что у Луи сжалось сердце. Он шагнул ближе, рассматривая рисунок, и заметил, что в углу листа что-то написано — мелко, аккуратно, незнакомыми буквами. — Это по-русски? — спросил он. — Да. — Маргарет не стала уклоняться от ответа. — Название. Я всегда называю свои рисунки. Этот — «Вольный». Луи повторил слово про себя, пытаясь запомнить его звучание. Вольный. Свободный. Это подходило Гектору. И ей самой, подумал он, глядя, как она бережно приглаживает перья на своем инструменте. Это перо, этот рисунок, эта комната, полная серого света и шума дождя — все в ней было вольным, даже когда она сидела неподвижно. — Вы очень талантливы, — сказал он. — Я не знал, что вы еще и художник. — Я много чего не показываю, — ответила Маргарет, и в ее голосе прозвучала легкая грусть. — Иногда лучше быть просто гостьей, чем… всем сразу. Они замолчали. Гром прогремел снова, ближе, и в зале на мгновение стало светло, как днем, а потом снова темно. Маргарет вздрогнула, и Луи заметил, как ее пальцы сжались на коленях. — Вы боитесь грозы? — спросил он мягко. — Нет, — ответила она, но ее голос дрогнул. — Просто… напоминает. О том, что осталось далеко. Луи хотел спросить, что именно, но не решился. Вместо этого он сделал то, что хотел сделать с того самого первого дня, когда сбил ее с ног на вокзале, — он сел на стул напротив, сложил руки на коленях, как ученик перед учителем, и сказал: — Я должен извиниться перед вами. Еще раз. И не только за вокзал и за обед. Маргарет подняла брови. — За что же еще? — За все, — выдохнул Луи. — За то, что в первый день был груб. За то, что не смог вовремя остановить Вика. За то, что на обеде устроил скандал. За то, что в библиотеке вел себя как ребенок. За то, что… — Он запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. — За то, что я не такой, каким должен быть. Не такой, как Джордж. Не такой, каким вы, наверное, хотели бы видеть кого-то в этом доме. Маргарет смотрела на него, и выражение ее лица менялось — от удивления к задумчивости, от задумчивости к чему-то более мягкому, почти нежному. — Ваше Высочество, — сказала она тихо, — вы не должны извиняться за то, что вы — это вы. — Но я все порчу, — возразил Луи. — Каждый раз, когда пытаюсь быть лучше, я делаю только хуже. Я думал, что если буду рядом, если покажу, что я не только тот мальчишка, который бегает за собакой, то… Он осекся, поняв, что сказал лишнее. Маргарет наклонила голову, и в ее глазах мелькнуло любопытство. — Какой мальчишка? — спросила она. Луи молчал, проклиная себя за несдержанность. Он хотел сказать ей все — о Шотландии, о той встрече, о том, как искал ее все эти годы. Но страх был сильнее. Если она не помнит, он покажется ей сумасшедшим. Если помнит, но не придает значения, он будет уничтожен. Он сжал руки так, что костяшки побелели. — Я просто… — начал он, но голос сорвался. — Ваше Высочество, — Маргарет накрыла его руку своей — легким, едва заметным движением, но Луи почувствовал тепло ее пальцев, как удар тока. — Я не знаю, что вы пытаетесь мне сказать. Но я вижу, что это важно для вас. И я хочу, чтобы вы знали: я не жду от вас, что вы будете кем-то другим. Джордж — это Джордж. Шарлотта — это Шарлотта. А вы — это вы. И, может быть, именно это и нужно. Луи поднял на нее глаза. Она смотрела на него спокойно, без тени кокетства или жалости. Просто смотрела, и в этом взгляде было что-то, что заставило его сердце биться ровнее. — Вы правда так считаете? — спросил он хрипло. — Я так говорю, — ответила она. — И я не говорю того, чего не считаю. Они сидели в полумраке, залитом серым светом дождя, и Луи чувствовал, как напряжение, которое он носил в себе все эти дни, постепенно отпускает. Не полностью, но достаточно, чтобы сделать вдох полной грудью. — Можно я посмотрю? — спросил он, кивнув на пергамент. — Поближе? Маргарет кивнула, и Луи пододвинул лист к себе. Рисунок был еще красивее, чем он думал сначала. Каждый штрих, каждая линия дышали движением. Луи заметил, как тщательно проработаны мышцы коня, как переливается его грива, как блестят глаза, полные ветра и свободы. — Это удивительно, — сказал он искренне. — Вы должны показать это Шарлотте. Она будет в восторге. — Я покажу, — Маргарет улыбнулась. — Когда закончу. И когда дождь кончится. Гроза всегда навевает грусть, а рисунок должен дарить радость. — Вы часто рисуете в грозу? — спросил Луи. — Часто, — призналась она. — В Москве, когда шел дождь, я садилась у окна и рисовала. Город, людей, лошадей. Все, что видела. Это помогало мне не чувствовать себя такой… одинокой. Она сказала это просто, без пафоса, но Луи услышал в ее словах эхо той же тоски, которую носил в себе сам. Одиночество в толпе. Ожидание чего-то, что не приходит. Или приходит, но не тогда, когда нужно. — Вы и сейчас одиноки? — спросил он тихо. Маргарет посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — Я здесь, — сказала она наконец. — В чужой стране, среди чужих людей. Но ваша семья… — она сделала паузу, — ваша семья сделала все, чтобы я чувствовала себя как дома. Особенно Шарлотта. И Джордж. Она произнесла имя брата так, что Луи снова почувствовал укол ревности. Но теперь, после этого разговора, после того, как она коснулась его руки, после того, как сказала «вы — это вы», ревность казалась чем-то мелким, недостойным. — Джордж — хороший человек, — сказал он, и это было правдой, даже если она жгла. — Он всегда знает, что нужно сказать, как сделать. Он… — Он не вы, — перебила Маргарет, и Луи показалось, что он ослышался. — Простите, я не то хотела сказать. Я хотела сказать, что вы — разные. И это хорошо. Мир был бы скучным, если бы все были одинаковыми. Она отвернулась, принимаясь собирать перья и пергамент, и Луи заметил, что ее руки слегка дрожат. От холода? От чего-то еще? Он не знал. Но он знал, что сейчас, в этом полумраке, под шум дождя, между ними произошло что-то важное. Что-то, что не нужно было называть словами. — Мисс Свон, — сказал он, когда она уже встала, чтобы уходить. Она обернулась. — Можно, я буду называть вас Маргарет? — спросил он. — Когда мы одни? Она помолчала, и Луи уже пожалел о своей смелости. Но потом она улыбнулась — той улыбкой, которую он видел утром в зимнем саду, когда она смеялась над словами Шарлотты. — Если вы позволите мне называть вас Луи, — сказала она. — Договорились, — ответил он, и в груди его разлилось такое тепло, что дождливый день перестал казаться серым. Она вышла, унося с собой пергамент, перо и ту тихую, светлую тайну, которая родилась между ними в этом зале. Луи остался один, глядя на закрытый рояль, на пустой стул, на дождь, который все еще барабанил по стеклу. Он чувствовал, что сегодня произошло что-то, что изменило его. Не драматично, не громко, а тихо, как капли, падающие на землю и прорастающие чем-то новым. Он подошел к роялю, провел рукой по его гладкой крышке, там, где только что лежал пергамент. И вдруг заметил — на полировке осталось маленькое белое перышко, отколовшееся от пера, которым она рисовала. Луи поднял его, поднес к свету. Оно было легким, почти невесомым, и в нем, как в зеркале, отражался серый свет дождливого дня. Он спрятал перышко в нагрудный карман, ближе к сердцу, и вышел из зала. В коридоре ему встретился Вик, которого слуга вывел на прогулку, но пес, увидев хозяина, радостно бросился к нему, разбрызгивая воду с мокрой шерсти. Луи наклонился, потрепал его за ухом. — Знаешь, Вик, — сказал он тихо, — кажется, я начинаю понимать, почему ты так рвался к ней тогда, на вокзале. Пес лизнул его в щеку, и Луи, смеясь, отстранился. Он чувствовал себя легким, почти счастливым, хотя дождь все еще лил, а небо было серым. Потому что она назвала его по имени. Потому что она сказала, что он — это он, и этого достаточно. Потому что в его кармане лежало маленькое белое перышко, которое, может быть, ничего не значило, но для него значило все.