Когда-то в Великобритании/ Once Upon A Time At The Britain

Тот вечер начался необычно. Луи, измученный редкими, но оттого не менее утомительными занятиями, которые отец настойчиво рекомендовал не забрасывать даже на отдыхе, поднялся к себе сразу после обеда. Голова гудела от цифр и дат, глаза слипались, и он, войдя в свою комнату, даже не зажег свет, а просто рухнул на кровать, чувствуя, как тело проваливается в мягкую, спасительную темноту. Он не заметил, что дверь в комнату была открыта, не заметил, что в коридоре пахнет иначе, не заметил ничего — только усталость, которая навалилась на него тяжелым, свинцовым одеялом. Внизу, на террасе, Маргарет сидела в одиночестве. Маэстро спал у ее ног, свернувшись маленьким черным клубочком, а она, откинувшись на спинку плетеного кресла, закинула ноги на столик, перекрестив их в лодыжках. Юбка ее платья задралась выше колен, обнажив бледную, почти светящуюся в сумерках кожу, но она не замечала этого — или не придавала значения. В руке у нее была чашка с остывшим уже кофе, на столе лежал раскрытый блокнот, и она время от времени проводила по бумаге кусочком угля, оставляя быстрые, уверенные штрихи. Пейзаж за окном менялся: солнце садилось, и небо окрашивалось в глубокие, густые тона, которые невозможно было передать ни одной краской, но Маргарет пробовала, и у нее почти получалось. — Маэстро, — сказала она, не глядя на щенка, — ты знаешь, что такое свобода? Нет, ты не знаешь. Ты родился во дворце, среди слуг и портретов. Для тебя свобода — это побегать по саду, пока тебя не позовут обратно. Щенок пошевелил ухом, но не проснулся. Маргарет усмехнулась, допила кофе и поставила чашку на стол. — А для меня свобода — это вот это, — она обвела рукой горизонт, где небо уже начинало темнеть. — Когда можно сидеть, как хочется, когда никто не смотрит, когда можно говорить с собакой, потому что с ней проще, чем с людьми. Ты не перебиваешь, не споришь, не ждешь, что я скажу то, что от меня ждут. Ветер, который весь день был ласковым и теплым, вдруг изменился. Маргарет почувствовала это первой — волосы шевельнулись, зашелестели страницы блокнота, и чашка, которую она забыла убрать, качнулась на столе. Она подняла голову. Небо на западе, еще минуту назад розовое и золотое, теперь наливалось свинцовой тяжестью, и тучи, которых она не замечала раньше, ползли от горизонта, затягивая небосклон плотным, непроницаемым полотном. — Похоже на шторм, — сказала она Маэстро, и в ее голосе не было тревоги, только любопытство. — Ты когда-нибудь видел шторм, маленький? Щенок проснулся, поднял голову, принюхался и тихонько заскулил. Маргарет наклонилась, погладила его, успокаивая. — Не бойся. Это просто ветер. И дождь. И море, которое решило напомнить, кто здесь главный. Она убрала ноги со стола, спрятала блокнот под накидку, чтобы не намок, и откинулась на спинку кресла, наблюдая. Ветер крепчал с каждой минутой. Он рвал листву с кустов, гнал по песку сухие водоросли, свистел в щелях террасы, и этот свист был похож на музыку — дикую, первобытную, не подчиняющуюся никаким правилам. Потом пошли тучи. Они неслись низко, почти касаясь крыш, и в их глубине вспыхивали молнии — сначала далекие, едва заметные, потом все ближе, все ярче. Дождь начался внезапно. Сначала это были редкие, тяжелые капли, которые оставляли темные пятна на каменных плитах террасы, потом они застучали чаще, быстрее, и вот уже ливень обрушился на землю сплошной стеной, за которой не было видно ни моря, ни неба, ни горизонта. Маргарет встала, подошла к краю террасы, подставила лицо дождю. Вода стекала по щекам, по шее, по рукам, холодная, живая, и она улыбалась, чувствуя, как внутри нее поднимается что-то огромное, невыразимое. — Маэстро, — сказала она, обернувшись к щенку, который дрожал под стулом, — я сейчас вернусь. Она не знала, зачем делает это. Просто ноги сами понесли ее вниз, по мокрой траве, к морю, которое уже не было спокойным. Волны вздымались все выше, с грохотом обрушивались на берег, и белая пена летела вверх, смешиваясь с дождем. Маргарет бежала к каменной косе, той самой, где сидела в первый день, и теперь, когда волны накатывали на нее, вода доходила ей до колен, холодная, соленая, живая. Она стояла на краю, глядя в темноту, откуда доносился гром и шум, и в этом шуме ей слышался зов — далекий, протяжный, похожий на пение. Киты. Она слышала о них, но никогда не думала, что услышит сама, здесь, у английского берега, в бушующем море. Маэстро, забыв о страхе, бежал за ней по мокрым камням, и Маргарет, наклонившись, подхватила его на руки. Щенок дрожал, но не скулил, только прижимался к ней, и она чувствовала, как бьется его маленькое сердце. — Ты смелый, — сказала она ему, прижимая к груди. — Как и я. Или такой же глупый. Не знаю. Она стояла на косе, пока темнота не стала совсем непроглядной, пока дождь не промочил ее до нитки, пока волны не начали подниматься выше, угрожая смыть ее с камней. Тогда она развернулась и побежала обратно, держа Маэстро на руках, чувствуя, как ветер толкает в спину, как вода хлещет по лицу, как сердце колотится в груди в унисон с громом. В доме ее встретила Шарлотта. Она стояла в прихожей, с полотенцем в руках, и лицо ее было одновременно рассерженным и испуганным. — Ты сумасшедшая! — крикнула она, набрасывая полотенце на плечи Маргарет. — Совсем сумасшедшая! Бегать под шторм, лезть в воду, да еще с собакой! Ты могла утонуть! — Не могла, — ответила Маргарет, дрожа от холода, но улыбаясь. — Я хорошо плаваю. — Плавает она! — Шарлотта, не в силах сдерживаться, рассмеялась, и в этом смехе смешались облегчение и ужас. — Иди наверх, переоденься, пока не простудилась! Я велю приготовить какао. Живо! Маргарет, все еще смеясь, побежала по лестнице, держа мокрого Маэстро на руках. Она не зажгла свет в коридоре — знала, где ее комната, знала, где дверь, знала, что внутри все равно темно, а лампу зажжет, когда переоденется. Она вошла, поставила щенка на пол, закрыла дверь и только тогда повернулась к столу, где стояла масляная лампа. Луи проснулся от света. Он не сразу понял, где находится. Голова была тяжелой, глаза слипались, и он видел все как сквозь туман — размытые очертания, неясные тени, свет, который плясал на стенах. Он подумал, что это сон. Что он все еще спит, и ему снится комната Маргарет, и она сама, мокрая, с распущенными волосами, которые прилипли к щекам, с платьем, которое облепило тело так, что видно каждую линию. Она не заметила его. Она стояла у стола, зажигая лампу, потом повернулась, чтобы закрыть шторы, и Луи видел, как свет скользит по ее фигуре, высвечивая мокрую ткань, прилипшую к груди, к бедрам, к ногам. Она была прекрасна. Не той спокойной, сдержанной красотой, которую он видел каждый день, а другой — дикой, свободной, как шторм, из которого она только что выбежала. Маргарет расстегнула платье, и оно упало к ее ногам влажной, тяжелой тканью. Она осталась в комбинации — тонкой, белой, почти прозрачной от воды, — и Луи, глядя на нее сквозь полудрему, чувствовал, как его сердце бьется где-то в горле, как кровь стучит в висках, как он не может отвести взгляд. Она наклонилась, чтобы поднять платье, и в этом движении было что-то такое естественное, такое простое, что он забыл, кто они, где они, почему он здесь. А потом она повернулась, чтобы снять комбинацию, и Луи вдруг понял — это не сон. Это реальность. Она здесь, она рядом, она раздета, и он смотрит на нее, и это неправильно, это нельзя, это… Он вскочил с кровати так резко, что Маргарет вскрикнула, прижав руки к груди. Он не видел ее лица — он уже бежал к двери, распахнул ее, вылетел в коридор, не помня себя. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь, и он мчался по лестнице вниз, к Шарлотте, к свету, к безопасности, подальше от той комнаты, от того мгновения, от той женщины, которая стояла перед ним в одном белье, мокрая, дрожащая, прекрасная. Он влетел в гостиную, где Шарлотта разливала какао в большие глиняные кружки. Она подняла голову, и по его лицу, по его дыханию, по тому, как он вцепился в спинку кресла, она поняла, что что-то случилось. — Луи? Что с тобой? — Ничего, — выдохнул он, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Ничего. Я просто… я спал. И проснулся. И испугался грома. Шарлотта посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказала. Она только протянула ему кружку. — Пей. И садись. Шторм будет долгим. Он сел, обхватив кружку руками, чувствуя, как дрожь постепенно уходит. Наверху хлопнула дверь, потом послышались шаги, и через минуту Маргарет спустилась вниз. Она была одета в сухой домашний халат, волосы ее были наскоро вытерты полотенцем, но все еще влажны, и она, войдя в гостиную, не глядела на Луи. — Ты сумасшедшая, — повторила Шарлотта, протягивая ей кружку. — Я уже говорила? — Говорила, — Маргарет села на диван, закуталась в плед, который Шарлотта ей подала, и взяла какао обеими руками. — Но это было прекрасно. Шторм, море, волны. И киты. Я слышала китов. — Китов? — Шарлотта села рядом с ней, тоже закуталась в плед. — Ты уверена, что это были не галлюцинации? — Уверена, — улыбнулась Маргарет. — Они звали. Как будто хотели сказать, что я не одна. Гром грянул снова, ближе, сильнее, и Луи вздрогнул. Шарлотта, заметив это, наклонилась к Маргарет и прошептала, но так, чтобы он услышал: — Он с детства боится грозы. Когда мы были маленькими, он прятался под одеяло и звал няню. А теперь делает вид, что ему все равно. — Я не боюсь, — сказал Луи, чувствуя, как его выдают дрожащие руки. — Просто… не люблю. Маргарет посмотрела на него. В ее взгляде не было насмешки, только тихое, спокойное понимание. — Идем сюда, — сказала она, отодвигаясь на диване. — Места хватит. Луи не двинулся с места. Он сидел в кресле, обхватив кружку, и чувствовал, как стыд за то, что случилось наверху, смешивается с детским страхом перед грозой, который он не мог пересилить. Гром грянул снова, и он вздрогнул так сильно, что какао плеснулось через край. — Луи, — Маргарет встала, подошла к нему, взяла его за руку. — Идем. Она была теплой, и от нее пахло морем и дождем, и Луи, не в силах сопротивляться, поднялся, позволил увести себя к дивану, усадить между собой и Шарлоттой. Шарлотта накинула на него край своего пледа, Маргарет поправила его, и он сидел, чувствуя, как их тепло окутывает его, как дрожь постепенно уходит. Гром ударил снова, и Луи, не думая, придвинулся к Маргарет, обнял ее за плечи, прижался к ней. Она была мягкой, теплой, и он чувствовал, как его сердце бьется в унисон с ее. — Не хочу, чтобы ты замерзла, — сказал он, и голос его дрогнул. — Или боялась. Маргарет посмотрела на него, и в ее глазах он увидел что-то, что заставило его душу перевернуться. — Я не боюсь, — сказала она тихо. — А ты? Он хотел сказать, что не боится, но не смог. Вместо этого он просто покачал головой, чувствуя, как его руки все еще дрожат, как он сжимает ее плечо, как она не отстраняется. Шарлотта, сидевшая с другой стороны, смотрела на них и улыбалась — той тихой, понимающей улыбкой, которая бывает у тех, кто видит что-то правильное, неизбежное. — Луи, — прошептала она, наклоняясь к Маргарет, но так, чтобы он слышал, — он с детства боится грозы. Когда мы были маленькие, он плакал, если не находил меня или няню. А теперь вот, нашел кого-то другого. Маргарет усмехнулась — ласково, тихо, и Луи почувствовал, как ее рука легла на его, сжала, успокаивая. Потом она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо, и он почувствовал, как ее волосы, еще влажные, пахнут морем и ветром. — Не бойся, — сказала она, и голос ее был таким же спокойным, как тогда, в белом зале, когда она учила его играть. — Я здесь. И шторм кончится. Они всегда кончаются. Луи сидел, чувствуя, как ее дыхание согревает его плечо, как ее пальцы переплетаются с его, как Шарлотта, с другой стороны, накрывает их обоих пледом, и думал о том, что этот момент — самый правильный из всех, что были в его жизни. Гром гремел за окном, дождь хлестал по стеклам, море ревело внизу, а он сидел, прижимаясь к Маргарет, и чувствовал, как страх уходит, как его место занимает что-то другое — теплое, огромное, невыразимое. — Луи, — сказала она, не поднимая головы. — Да? — Ты дрожишь. Перестань. — Я не могу, — признался он. — Это не от холода. Она подняла голову, посмотрела на него, и в ее глазах, в свете лампы, он увидел отражение шторма — такой же дикий, такой же свободный. — Знаю, — сказала она. — Я тоже. Она снова положила голову ему на плечо, и Луи почувствовал, как его дрожь утихает. Не потому, что гроза кончилась — она только набирала силу, — а потому, что рядом с ней страх был невозможен. Рядом с ней было только это — тепло, тишина, и море за окном, которое бушевало, но уже не пугало. Они сидели втроем на диване, закутанные в один плед, и смотрели, как молнии разрезают небо, как дождь заливает стекла, как ветер гнет деревья. Шарлотта время от времени комментировала силу ударов, вспоминала, какой шторм был, когда они были детьми, смеялась над тем, как Луи прятался под кровать. Луи не слушал. Он чувствовал только Маргарет — ее плечо под своей рукой, ее волосы на своей щеке, ее дыхание, ровное и спокойное. И ему казалось, что этот шторм будет длиться вечно. И что он не хочет, чтобы он кончался. Никогда.