Глава 18. Вишнёвый сезон*
10 мая 2026 г., 10:36
*Да-да, это именно то, чего так долго ждали вы… Приятного прочтения, не расплавьтесь😉
День выдался таким жарким, каким бывает только у моря в конце лета, когда воздух становится плотным, тяжелым, а солнце, кажется, не собирается уходить с зенита до самого вечера. Шарлотта уехала в Лондон ранним утром — какие-то срочные дела, которые не терпели отлагательств, письмо от матери, несколько подписей, которые требовали ее присутствия. Она обещала вернуться к ночи, поцеловала Маргарет в щеку, взъерошила Луи волосы и умчалась в автомобиле, оставив их вдвоем в доме, который вдруг показался слишком большим, слишком тихим.
Луи проснулся от того, что солнце било прямо в окна, и комната его превратилась в раскаленную печь. Он спустился вниз, надеясь найти прохладу, но даже в гостиной воздух был неподвижным, густым, как кисель. Маргарет сидела на веранде в легком сарафане, с распущенными волосами, и пила холодный чай, глядя на море, которое сегодня было спокойным, почти неподвижным, и вода его казалась не синей, а белесой, выгоревшей на солнце.
— Доброе утро, — сказала она, не оборачиваясь. — Выспались?
— В такую жару невозможно спать, — ответил Луи, садясь напротив. — Шарлотта уехала?
— Уехала. Сказала, что вернется к вечеру. — Маргарет пододвинула к нему графин с чаем. — Пейте. Иначе не переживете этот день.
Они выпили по стакану, потом еще по одному, но жара не отступала. Ветер, который обычно дул с моря, сегодня затих, и воздух стоял неподвижно, насыщенный запахом водорослей и нагретого песка.
— Пойдемте купаться, — предложил Луи, когда чай кончился, а легче не стало. — Вода должна быть прохладной.
— Должна, — согласилась Маргарет, — но не факт.
Они пошли на пляж, и песок обжигал босые ступни, и даже вода, когда они вошли в нее, показалась не спасительной, а теплой, парной, как в ванне. Луи нырял, пытаясь найти прохладу глубже, но море сегодня было ленивым, не желало дарить облегчение. Маргарет плавала рядом, и он видел, как вода блестит на ее плечах, как волосы прилипают к шее, как она, выныривая, отбрасывает их назад, и в этом движении есть что-то такое, от чего его сердце бьется быстрее, чем от бега.
Они провели в воде почти час, но, выйдя на берег, почувствовали, что жара стала еще невыносимее. Мокрые купальники липли к телу, волосы сохли медленно, и Луи, глядя на Маргарет, на то, как капли стекают по ее ключицам, по рукам, по ногам, чувствовал, что внутри него поднимается что-то, чему он не мог дать названия. Это было не просто желание — это было что-то огромное, жаркое, как этот день, как это солнце, как это море, которое не хотело их отпускать.
Они шли обратно к дому, и Луи, сам не зная, зачем, начал говорить. О том, как ему нравится здесь, как он рад, что она приехала, как ему жаль, что лето скоро кончится. Маргарет слушала, не перебивая, и он чувствовал, как его слова становятся все более личными, все более опасными, но не мог остановиться. Она шла рядом, и их руки почти касались, и он видел, как ее дыхание становится чаще, как щеки ее раскраснелись не только от солнца.
У крыльца он остановился, взял ее за руку, и она замерла. Он смотрел на ее губы, на то, как они приоткрылись, как в ее глазах отражается небо, и ему казалось, что сейчас, именно сейчас, он сделает то, о чем мечтал все эти недели. Он наклонился, чувствуя, как ее дыхание касается его лица, как ее рука в его руке дрожит, как она не отстраняется.
Но в последний момент она отвела взгляд, сделала шаг назад.
— Луи, — сказала она, и голос ее был тихим, но твердым. — Не надо.
Он замер, чувствуя, как кровь отливает от лица, как стыд обжигает щеки.
— Простите, — выдохнул он. — Я не должен был…
— Не надо извиняться, — перебила она. — Просто… не сейчас. Пойдемте в дом. Там прохладнее.
Она вошла первой, и Луи пошел за ней, чувствуя, как внутри него борются надежда и отчаяние. В гостиной Маргарет достала из шкафа бутылку — прозрачную, с длинным горлышком, на которой не было этикетки, только восковая печать.
— Водка, — сказала она, заметив его взгляд. — Привезла с собой. На случай, если захочется чего-то настоящего.
— Мне еще нет восемнадцати, — сказал Луи, но в его голосе не было уверенности.
— Можно, — ответила Маргарет, разливая прозрачную жидкость по стаканам. — Но только со мной.
Она протянула ему стакан, и Луи взял, чувствуя, как холод стекла обжигает пальцы. Маргарет откинулась в кресле, закинув ногу на ногу, и выпила одним глотком, не поморщившись. Луи отпил маленький глоток, и огонь прошелся по горлу, по груди, разлился теплом где-то в животе.
— Вы неожиданно для меня, — сказала Маргарет, глядя на него поверх стакана. — В первый день, на вокзале, я подумала, что вы просто капризный мальчишка. Потом — что вы неуклюжий, но искренний. А теперь… — она сделала паузу, и в ее глазах заплясали странные, опасные искры, — теперь я вижу, что вы способны на большее.
— На что? — спросил Луи, чувствуя, как водка разжигает в нем ту самую смелость, которую он искал все эти недели.
— На то, чтобы быть мужчиной, — ответила Маргарет, и в ее голосе было что-то, от чего его сердце пропустило удар. — Мальчик вырос, не так ли? Или я ошибаюсь?
Луи не знал, что ответить. Он сидел, глядя на нее, на ее распущенные волосы, на тонкие бретельки сарафана, на то, как она держит стакан, как ее пальцы обхватывают стекло, и чувствовал, что жара, которая была снаружи, теперь переместилась внутрь него.
Маргарет встала, подошла к граммофону, который стоял в углу гостиной. Она поставила пластинку, и из динамика полилась музыка — старая, джазовая, с медным, тягучим голосом певицы, которую Луи не узнал. Маргарет не выпускала стакан из рук, покачиваясь в такт, и ее движения были такими легкими, такими свободными, что Луи не мог отвести взгляд.
— Слышали эту песню раньше? — спросила она, не глядя на него.
— Нет, — ответил Луи. — Что это?
— Рут Эттинг, — сказала Маргарет, и в ее голосе появилась та мечтательная нотка, которую он слышал только когда она играла на рояле. — Shine On Harvest Moon. Я слушаю ее, когда хочу представить что-то… особенное.
— Что? — спросил Луи, чувствуя, как голос его становится хриплым.
Маргарет повернулась к нему, и в ее глазах, в свете дня, который заливал комнату, он увидел то, чего не видел никогда. Жар. Желание. Что-то дикое, свободное, не подчиняющееся никаким правилам.
— Жаркое лето, — сказала она. — Сезон вишни. Слышите? "April or January, June or July…" — она пропела строчку, и голос ее, негромкий, но чистый, поплыл над комнатой, смешиваясь с музыкой. — А за ними… за ними всегда следует чудный… — она сделала паузу, и Луи показалось, что время остановилось, — coït.
Она произнесла это слово по-французски, легко, небрежно, как будто речь шла о погоде. Луи почувствовал, как кровь приливает к лицу, как руки его дрожат, как он не может отвести от нее взгляд.
— А вы? — спросила Маргарет, протягивая ему руку. — Что вы представляете, когда слышите эту музыку?
Луи встал, подошел к ней, взял ее руку. Она была теплой, и он чувствовал, как бьется пульс на ее запястье. Они начали танцевать — медленно, неловко, как будто учились заново. Луи вел, и она шла за ним, и в этом танце было что-то древнее, что-то, что не нуждалось в словах.
— Я бы представил вас, — сказал он, и голос его дрогнул.
— Как вы меня бы представили? — спросила она, и в ее голосе появилась та легкая, опасная усмешка, которая заставляла его терять голову.
Луи смотрел на нее — на ее глаза, в которых отражался свет, на ее губы, которые были так близко, на ее волосы, которые пахли морем и солнцем.
— Я бы представил вас на этом самом месте, — сказал он, и слова его были медленными, осторожными, как шаги танцора на тонком льду. — В этом платье, с этими волосами, с этим смехом, который я слышу каждое утро, когда просыпаюсь. Я бы представил ваши руки, когда вы играете на рояле, и ваши ноги, когда вы бежите по пляжу, и вашу спину, когда вы сидите на скале и смотрите на море. Я бы представил вас такой, какая вы есть — свободной, дикой, никому не принадлежащей.
Маргарет слушала, и ее дыхание становилось глубже, и Луи чувствовал, как ее пальцы сжимают его плечо, как она придвигается ближе.
— А еще? — спросила она, и голос ее был тихим, почти шепотом.
Луи закрыл глаза. Жара, водка, музыка, ее близость — все смешалось в нем в один огненный, невыносимый клубок. Слова, которые он так долго сдерживал, рвались наружу, и он не мог, не хотел их останавливать.
— Et je m'imaginais te baiser,— сказал он, и французские слова, которые он выучил когда-то в детстве, не знал их значения до определённого момента и никогда не использовал, прозвучали в тишине комнаты как выстрел.
Маргарет замерла. Музыка продолжала играть, голос Рут Эттинг пел о луне, которая светит над урожаем, но они не слышали ничего, кроме собственного дыхания. Луи открыл глаза, готовый к тому, что она оттолкнет его, что она рассмеется, что она скажет, что он перешел черту. Но она не оттолкнула. Она смотрела на него, и в ее глазах был не гнев, не испуг, а что-то другое — любопытство, вызов, желание.
— Как вы хотели бы меня baiser? — спросила она, и в ее голосе не было той ледяной вежливости, которая была в первые дни, не было сдержанности, которая отделяла ее от него. Был только жар, и музыка, и этот день, который не хотел кончаться.
Луи сглотнул. Руки его дрожали, когда он поднял их, чтобы коснуться ее лица, но она перехватила его руки, прижала к своей груди, давая почувствовать, как бьется ее сердце.
— Я бы хотел… — начал он, но слова застревали в горле. Он не знал, как сказать то, что чувствовал, как описать то, что представлял себе в самые темные, самые тайные ночи.
— Не словами, — сказала Маргарет, и в ее голосе была усмешка, но не та, холодная, а другая — теплая, почти ласковая. — Покажи.
Она взяла его руку, провела по своей шее, по ключицам, по плечу, и Луи чувствовал, как его пальцы дрожат, касаясь ее кожи, как она такая гладкая, такая горячая, как под его ладонью бьется пульс. Она вела его руку ниже, к груди, и он чувствовал, как ее дыхание становится прерывистым, как она прикрывает глаза, как губы ее приоткрываются.
— Ты девственник, Луи? — спросила она, и в этом вопросе не было насмешки, только тихое, спокойное знание.
— Да, — выдохнул он, и это признание, такое простое, такое уязвимое, сорвало последнюю преграду между ними.
Маргарет посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, и Луи увидел в ее глазах что-то, чего не видел никогда. Не жалость, не снисхождение, а что-то другое — принятие, может быть, или узнавание.
— Тогда иди за мной, — сказала она, но не двинулась с места.
Вместо этого она взяла его лицо в ладони, провела большими пальцами по скулам, по губам, и Луи чувствовал, как его сердце бьется где-то в горле, как кровь шумит в ушах, как мир сужается до ее глаз, ее губ, ее дыхания. Она наклонилась, и он закрыл глаза, ожидая поцелуя, но она только коснулась губами его лба, его щек, уголка его рта — легко, едва ощутимо, как ветер.
— Хочешь? — спросила она, и голос ее был таким тихим, что он едва слышал его сквозь музыку.
— Да, — выдохнул он. — Больше всего на свете.
Она улыбнулась — той улыбкой, которую он видел только в самые свободные, самые счастливые моменты, — и толкнула его. Луи не удержался, упал на ковер, и она опустилась на него сверху, прижимая его руки к полу, нависая над ним, и в ее глазах был огонь, который он видел только раз — когда она мчалась на Гекторе по лугу, свободная, быстрая, как ветер.
— Не бойся, — сказала она, и в ее голосе было столько тепла, что он забыл, как дышать. — Я никуда не уйду.
Она поцеловала его. Не в лоб, не в щеку, а в губы — глубоко, жадно, как будто ждала этого момента так же долго, как и он. Луи чувствовал, как ее язык касается его языка, как ее зубы прикусывают его нижнюю губу, как она стонет, и этот стон, тихий, прерывистый, разрывает его на части.
Ее руки были везде — в его волосах, на его груди, на его бедрах. Она расстегнула его рубашку, провела ногтями по животу, и он выгнулся, чувствуя, как огонь, который был внутри, вырывается наружу. Она смеялась — тихо, хрипло, — и этот смех был самым эротичным звуком, который он когда-либо слышал.
— Хочешь этого? — спросила она, и в ее голосе была такая сила, такая власть, что он мог только кивнуть.
Она прижалась к нему всем телом, и Луи чувствовал, как ее грудь касается его груди, как ее бедра сжимают его бедра, как она двигается, медленно, ритмично, и в этом движении было обещание того, что должно было случиться. Ее рука скользнула вниз, расстегнула его брюки, и Луи, не в силах больше терпеть, перевернул ее, оказавшись сверху, глядя в ее глаза, в которых отражался весь мир.
— Пожалуйста, — прошептал он, и она потянулась к нему, обхватила его лицо руками, притянула к себе.
— Не спеши, — сказала она, и в ее голосе было столько нежности, сколько он не слышал никогда. — У нас есть время.
Она коснулась его рукой, и Луи замер, чувствуя, как ее пальцы обхватывают его, как она изучает его, как он теряет контроль над собой. Она была так близко, так тепло, и он чувствовал, как его тело кричит, требуя большего, но она не спешила, двигаясь медленно, ритмично, и этот ритм был подобен прибою, который накатывает и отступает, накатывает и отступает.
Музыка играла, и Луи, глядя в глаза Маргарет, чувствовал, как она ведет его, как она показывает ему то, чего он не знал, чего он боялся, чего он ждал всю свою жизнь. Ее рука двигалась, и он двигался вместе с ней, и мир вокруг перестал существовать, остались только она, и этот ковер, и эта жара, и эта музыка, которая, казалось, была написана для них.
Пластинка доиграла до конца. Иголка зашипела, заскрежетала по пустому кругу, и тишина, внезапная, оглушительная, упала на них, как холодная вода. Маргарет замерла, глядя на Луи, и в ее глазах он увидел что-то, чего не видел раньше. Не остановку, не раздумье, а решение.
— Идем, — сказала она, поднимаясь и протягивая ему руку. — Наверх.
Он взял ее руку, и она помогла ему встать, и они пошли к лестнице, не оглядываясь, не говоря ни слова. В коридоре она толкнула дверь своей комнаты, и они вошли внутрь, и Луи, закрывая дверь, слышал, как за окном шумит море, как где-то далеко кричат чайки, как его сердце бьется в унисон с ее сердцем.
А Маргарет, стоя у кровати, смотрела на него, и в ее глазах не было вины. Было только желание, и любопытство, и что-то еще, чему она не давала названия. Она знала, что это неправильно, знала, что это больно, знала, что завтра ей придется отвечать за свои поступки. Но сейчас, в эту минуту, она не чувствовала ничего, кроме жара, который толкал ее вперед, и жажды, которую можно было утолить только одним способом.
— Иди ко мне, — сказала она, и Луи шагнул к ней, и дверь за ними закрылась, и музыка наверху стихла, и только море за окном продолжало свой вечный, бесконечный прибой.
***
