Глава 19. Послевкусие.
10 мая 2026 г., 10:39
В комнате было душно. Шторы, которые Маргарет не закрыла с утра, пропускали косые лучи заходящего солнца, и они ложились на пол длинными золотыми полосами, пересекая ковер, кровать, их спутанные тела. Луи лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как грудь его тяжело вздымается, как сердце, наконец, начинает замедляться, как по коже, влажной от пота, бегут мурашки от легкого ветерка, который наконец-то ворвался в открытое окно. Он не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Ему казалось, что вечность.
Маргарет лежала рядом, свернувшись калачиком, ее голова покоилась у него на плече, и он чувствовал, как ее дыхание, ровное, спокойное, согревает его кожу. Ее волосы, растрепанные, влажные, разметались по его груди, по подушке, по простыне, и он, не в силах удержаться, провел рукой по ним, ощущая шелковистость, тепло, жизнь. Маленький Маэстро, которого они заперли в коридоре перед тем, как закрыть дверь, тихонько поскуливал за дверью, но Луи не слышал его. Он слышал только море, которое шумело за окном, и ее дыхание, и тишину, которая наступила после бури.
Она первая нарушила молчание.
— Ты в порядке? — спросила она, не поднимая головы, и голос ее был низким, чуть хриплым, как будто она долго кричала или плакала.
— Да, — ответил он, и это было правдой. Он чувствовал себя так, как не чувствовал никогда. Пустым и полным одновременно. Свободным и привязанным. Ребенком и мужчиной.
— Ты не жалеешь? — спросила она, и в ее голосе впервые прозвучало что-то, чего он не слышал раньше. Неуверенность.
Луи повернулся к ней, приподнялся на локте, заглянул в ее лицо. Она не смотрела на него — взгляд ее был устремлен в окно, туда, где небо уже начинало темнеть, окрашиваясь в глубокий, густой индиго.
— Нет, — сказал он твердо. — Ни секунды. А ты?
Маргарет помолчала. Пальцы ее, лежавшие на его груди, сжались, разжались, снова сжались.
— Не знаю, — сказала она наконец. — Я думала, что знаю. Но теперь… — она замолчала, и Луи почувствовал, как напряжение возвращается в ее тело, как она отодвигается, освобождаясь от его руки, — теперь я не уверена.
— В чем? — спросил он, чувствуя, как что-то холодное заползает в грудь.
Маргарет села на кровати, подтянула колени к подбородку, обхватила их руками. Простыня соскользнула, открывая ее спину, и Луи увидел позвонки, выступающие под тонкой кожей, и родинку на левой лопатке, которую он заметил еще днем, когда они лежали на ковре в гостиной.
— В том, имела ли я право, — сказала она, и голос ее был глухим, как будто она говорила сама с собой. — В том, правильно ли это. В том, не разрушила ли я что-то, что нельзя восстановить.
Луи сел рядом, натянул простыню на ее плечи, чтобы она не замерзла. Она не отстранилась, но и не придвинулась.
— Ты ничего не разрушила, — сказал он. — Это был мой выбор. Наш выбор.
— Твой выбор, — повторила Маргарет, и в ее голосе прозвучала горькая усмешка. — Ты не знал, что делаешь, Луи. Ты не мог знать. А я… я знала. Я знала, и все равно позволила этому случиться. Более того — я сама этого захотела.
Она повернулась к нему, и в свете заката он увидел, что ее глаза блестят — не от слез, а от того странного, лихорадочного огня, который он видел в них, когда она стояла на косе под штормом.
— Ты помнишь, что я сказала в гостиной? — спросила она. — Про вишневый сезон? Про coït?
— Помню, — ответил Луи.
— Я тогда не шутила, — сказала Маргарет. — Я хотела этого. Хотела тебя. Не Джорджа, не кого-то другого, а тебя. Того мальчика, который врезался в меня на вокзале, который подарил мне собаку, который смотрел на меня так, будто я была единственным светом в его жизни. Я хотела тебя, и я взяла тебя. Не думая о последствиях.
Она замолчала, и Луи видел, как ее пальцы сжимают простыню, как костяшки белеют.
— Но теперь, — продолжила она, и голос ее дрогнул, — теперь я думаю. О Джордже. О том, что он вернется. О том, что я должна буду смотреть ему в глаза. О том, что он никогда не узнает, но я буду знать. И эта ложь будет между нами всегда.
— Мы не обязаны ему рассказывать, — тихо сказал Луи. — Это наше дело. Ничье больше.
— Ты так наивен, — Маргарет посмотрела на него, и в ее взгляде была нежность, смешанная с горечью. — Это не наше дело. Это дело всех, кто нас окружает. Твоя мать, твой отец, Шарлотта, Джордж — они все видят, как ты смотришь на меня. И если сегодня я смогла забыть обо всем, то завтра… завтра мне придется вспомнить.
Она встала, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Луи смотрел на ее силуэт — тонкий, хрупкий, такой далекий сейчас, хотя они только что были ближе, чем когда-либо.
— Что ты чувствуешь? — спросил он. — Сейчас. Ко мне.
Маргарет долго молчала. Ветер с моря доносил соленый запах, шум прибоя, крики чаек. Потом она повернулась, и в ее глазах он увидел ответ.
— Слишком много, — сказала она. — Слишком много, чтобы разобраться за один вечер. И слишком мало, чтобы изменить то, что уже решено.
— Ничего не решено, — возразил Луи, вставая и подходя к ней. Он взял ее за плечи, развернул к себе, заглянул в лицо. — Ты можешь остаться. Мы можем быть вместе. Я поговорю с Джорджем, с отцом, с матерью.
— И что ты им скажешь? — Маргарет горько усмехнулась. — Что ты, шестнадцатилетний мальчик, влюблен в женщину, которая на десять лет старше, которая почти невеста твоего брата? Они засмеют тебя. Или, что хуже, пожалеют.
— Мне все равно, — сказал Луи, и в его голосе зазвенело упрямство, которое она знала так хорошо. — Мне все равно, что они скажут. Главное, чтобы ты была рядом.
Маргарет подняла руку, коснулась его щеки, провела пальцем по скуле, по губам.
— Ты такой молодой, — сказала она тихо. — Такой горячий. Ты думаешь, что любовь может все. Но это не так. Любовь не может отменить обязательства. Не может стереть прошлое. Не может сделать так, чтобы я стала другой.
— Я не хочу, чтобы ты была другой, — ответил Луи. — Я хочу тебя. Такой, какая ты есть. Со всеми твоими «слишком много».
Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом, и Луи показалось, что она видит его насквозь — все его страхи, все его надежды, всю его неуклюжую, отчаянную любовь.
— Ты заслуживаешь большего, чем я могу тебе дать, — сказала она наконец. — Ты заслуживаешь кого-то, кто будет только твоим. Кто не будет каждую минуту думать о том, что делает больно другому.
— Я не хочу кого-то другого, — упрямо повторил Луи. — Я хочу тебя.
Маргарет вздохнула, отстранилась, отошла к кровати, где лежала ее сорочка. Она надела ее медленно, не глядя на него, и Луи чувствовал, как расстояние между ними растет с каждым ее движением.
— Шарлотта скоро вернется, — сказала она, завязывая ленты на плечах. — Нам нужно привести себя в порядок.
— Не уходи, — попросил он, и голос его прозвучал как у ребенка, который боится темноты.
Маргарет обернулась. В ее глазах была боль, которую она не пыталась скрыть.
— Я не ухожу, — сказала она. — Я просто… мне нужно подумать. А тебе нужно одеться.
Она вышла из комнаты, забрав с собой Маэстро, который все это время скребся в дверь. Луи остался один, стоя посреди комнаты, которая еще хранила запах их близости — пота, духов, моря. Он слышал, как внизу хлопнула дверь ванной, как зашумела вода. Он знал, что Маргарет сейчас стоит под холодным душем, смывая с себя следы того, что произошло, и ему казалось, что вместе с водой она смывает и его надежду.
Он оделся медленно, механически, чувствуя, как мышцы ноют, как на коже остаются следы ее ногтей. Он спустился вниз, прошел в гостиную, где все еще стояли два стакана и графин с водкой. Он налил себе, выпил, не почувствовав вкуса. Потом сел в кресло, в котором час назад сидела Маргарет, и закрыл глаза.
Он не знал, что будет завтра. Не знал, что скажет ей, когда она выйдет из душа. Не знал, сможет ли он смотреть на Джорджа, который вернется к ночи. Он знал только одно: этот день изменил его навсегда. И что, что бы ни случилось, он никогда не пожалеет о том, что случилось. Даже если она пожалеет. Даже если она уедет. Даже если он останется один.
Маргарет спустилась через полчаса. Она была одета в простое хлопковое платье, волосы ее еще не высохли, и на лице не было косметики. Она выглядела уставшей, но спокойной. Она взяла свой стакан, налила водки, выпила одним глотком.
— Шарлотта будет через час, — сказала она, садясь в кресло напротив. — Нам нужно решить, что мы будем делать.
— Мы уже решили, — ответил Луи. — Ничего не менять. Все остается как было.
— Как было? — Маргарет усмехнулась. — Ты правда думаешь, что это возможно? Что я смогу смотреть на тебя и не вспоминать, как ты был внутри меня?
Луи почувствовал, как кровь приливает к лицу.
— А ты хочешь забыть?
Маргарет посмотрела на него, и в ее взгляде была такая тоска, что у него перехватило дыхание.
— Я хочу много чего, — сказала она. — Хочу, чтобы этот день не кончался. Хочу, чтобы ты был старше. Хочу, чтобы я была моложе. Хочу, чтобы мир был устроен по-другому. Но он устроен так, как есть. И мы должны жить с тем, что сделали.
— Тогда давай жить, — сказал Луи. — Не отказываясь от этого дня. Не прячась от него. Просто… жить дальше.
Маргарет долго молчала. Потом кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Давай попробуем.
Они сидели в гостиной, когда за окном послышался шум мотора. Шарлотта вернулась, как и обещала, к ночи. Она влетела в дом раскрасневшаяся, возбужденная и принялась рассказывать о своих лондонских делах, не замечая странной тишины, которая повисла между Луи и Маргарет. Они улыбались, кивали, задавали вопросы, и никто бы не догадался, что всего несколько часов назад они лежали на ковре в этой самой гостиной, сплетенные в объятиях, забыв обо всем на свете.
Позже, когда Шарлотта ушла спать, Луи и Маргарет остались на веранде вдвоем. Море было спокойным, луна отражалась в воде серебряной дорожкой, и ветер приносил свежесть, которой так не хватало днем.
— Ты сможешь? — спросил Луи, глядя на звезды.
— Смогу, — ответила Маргарет. — Ради тебя. Ради нее. Ради всех нас.
Она взяла его руку, сжала, и в этом пожатии было обещание. Не счастья, не вечности, а простого, человеческого — продолжать. Жить. Не сдаваться. Даже когда внутри все разрывается от боли и стыда и желания, которое некуда деть.
— Спасибо, — сказал Луи. — За этот день.
— Не благодари, — ответила Маргарет. — Мы оба этого хотели. И мы оба за это ответим.
Они сидели в тишине, слушая море, и Луи думал о том, что жизнь никогда уже не будет прежней. И, может быть, это было неплохо. Потому что прежняя жизнь была жизнью мальчика, который боялся и ждал. А теперь он стал мужчиной, который знал, что такое желание, и боль, и ответственность. И он был готов идти дальше. Куда бы ни привела его эта дорога.
