Пять кошек и один гриффиндорец

Вторник начался обычно. Ирэн пришла в Министерство в восемь утра — на час раньше официального начала, потому что не могла иначе. За эти месяцы она так и не научилась приходить позже. Тело просыпалось в шесть, разум требовал дела, а тишина пустой квартиры (теперь уже не такой пустой, но всё ещё непривычно чужой) давила на плечи тяжестью, от которой можно было спастись только работой. Она выпила остывший чай, который Фарнсворт оставил с вечера — добрая традиция, о которой он никогда не говорил вслух, но неизменно соблюдал. Чай был горьким, с нотками бергамота, и Ирэн пила его без сахара, как и кофе. Кофе теперь приносил Перси. Чай оставлял Фарнсворт. Эти два мужчины, сами того не зная, взяли её на поруки с разных сторон. Она погрузилась в отчёты. Третий сектор требовал перенастройки — портальные потоки там вели себя как норовистые лошади, не желающие подчиняться расчётам. Восточный сектор нуждался в обновлении данных — старые показатели устарели ещё три месяца назад, но никто, кроме неё, не удосужился это проверить. А северный вообще закрывали на ремонт, потому что после прошлогодней аномалии магическое поле там исказилось до неузнаваемости. Ирэн работала, не поднимая головы. Перо скрипело по пергаменту, цифры складывались в стройные ряды, формулы обретали смысл. В этом она была сильна. В этом она была дома. В дверь постучали. Не Элспет — та никогда не стучала, просто врывалась с криком «Ирэн, ты жива?» и пакетом печенья. Не Фарнсворт — у того была своя манера: сначала покашливание в коридоре, потом осторожное «Ирэн, вы здесь?», будто он боялся спугнуть редкого зверя. Стук был уверенным, ритмичным: три удара, пауза, ещё два. Так стучали посыльные. — Войдите, — сказала Ирэн, не отрываясь от пергамента. Дверь открылась, и на пороге появился молодой парень в синей форме Министерства — бледный, с веснушками, усыпанными по лицу как звёзды, и с совой на плече. Сова была не из тех, что разносят газеты, — крупная, снежно-белая, с золотыми глазами. Таких держали только для очень важных писем. — Мисс Блэквуд? — спросил он, заглядывая в бумажку. — Вам срочное письмо. Из Египта. Помечено как «чрезвычайной важности». Ирэн нахмурилась. Из Египта? Родители. Те родители. Те, которые писали раз в месяц короткие письма, полные любви, которую она не умела принимать. Те, которые работали на раскопках. Она взяла пергамент. Пальцы чуть дрожали — она не понимала почему. В прошлой жизни письма от родителей никогда не заставляли её сердце биться чаще. Они были холодными, деловыми, полными упрёков, которые она научилась не замечать. «Ты забыла поздравить отца». «Ты могла бы позвонить». «Мы так и не дождались от тебя весточки». Она развернула пергамент дрожащими руками. «Ирэн, дорогая! Мы прилетаем сегодня вечером. Будем в Лондоне около семи. Встречай нас на вокзале Кингс-Кросс, платформа 9¾. У нас сюрприз! Не работай допоздна, пожалуйста. Мы тебя очень ждём. Мама». Ирэн перечитала письмо три раза. Сегодня? Они прилетают сегодня? Она не была готова. Она вообще не была готова к родителям — ни к этим, ни к тем, из прошлой жизни. Она помнила тот день. Тот самый, который засел в ней осколком стекла. Ей было двадцать пять — она только что получила повышение, о котором мечтала годами. Она позвонила матери, чтобы поделиться радостью. А мать ответила: «Ну и что? У твоего брата двойня родилась. Вот это событие. А работа — это просто работа». Ирэн тогда не плакала. Она просто положила трубку и пошла на работу. И работала. Всю ночь. А потом ещё неделю. Потому что если дома тебя не ждут, если родителям всё равно, если ты для них — не главное, то остаётся только работа. Работа не предаёт. Работа не говорит, что ты недостаточно хороша. Работа просто требует — и ты даёшь, даёшь, даёшь, пока не остаётся ничего. Здесь всё было по-другому. Или нет? Она не знала. Она написала ответ — короткий, деловой: «Встречу. Ирэн». Отправила с совой и вернулась к отчётам. Но работать не могла. Мысли путались, цифры расплывались перед глазами. Вместо формул она видела лица. Маргарет — на колдографиях, которые она нашла в квартире. Джеймса — в истории, которую рассказал Фарнсворт: «Ваш отец звонил каждый час, пока вы были без сознания. Требовал, чтобы его соединили с вами. Кричал на целительниц». Отец, который кричит на целительниц, потому что волнуется за дочь. Это было так непохоже на её прошлую жизнь, что Ирэн не знала, что с этим делать. В шесть часов она собрала вещи и ушла. Фарнсворт, увидев её в коридоре, чуть не поперхнулся чаем. Он стоял у кулера с водой (магического, который сам наливался в чашку) и смотрел на неё так, будто увидел привидение. — Ирэн? Вы уходите? В шесть? — Да, — сказала она. — Родители приезжают. — О! — Он просиял. Улыбка у него была детская, несмотря на седину и морщины. — Передавайте им привет. И… не волнуйтесь. Всё будет хорошо. Она не была уверена.

***

Кингс-Кросс встретил её шумом и суетой. Магловская часть вокзала была забита людьми с чемоданами — мужчины в деловых костюмах, женщины с детьми, старики с газетами. Дети бегали, громкоговоритель объявлял отправление поездов, где-то играла уличная музыка, и пахло кофе, дизельным топливом и пирожками с мясом. Ирэн прошла к платформе 9¾ — кирпичная стена между девятой и десятой платформами, такая обычная, что маглы проходили мимо, не замечая. Она помнила, как впервые шагнула в эту стену — пять месяцев назад, выписанная из больницы, растерянная, одна. Тогда она чуть не упала — ноги не слушались, а сердце колотилось где-то в горле. Сейчас она шагнула уверенно. Мир перевернулся — как всегда, когда пересекаешь границу между мирами. Шум стих, запах кофе и выхлопных газов сменился ароматом дыма и старого дерева. Платформа 9¾ была почти пустой — только семья с детьми, грузившая клетку с совой в багаж, да старый волшебник, читавший «Ежедневный пророк» и периодически охавший из-за заголовков. Ирэн встала у колонны и стала ждать. Она сжимала в руках маленький букет полевых цветов — купила по дороге, в магловском магазине. Белые ромашки, синие васильки, жёлтые лютики. Простые, незамысловатые. Она не знала, зачем купила их. Просто увидела в витрине и подумала: «Мама, наверное, обрадуется». Мама из прошлой жизни никогда не радовалась цветам. «Тратишь деньги на ерунду», — говорила она. Ирэн перестала дарить цветы в восемнадцать. Поезд прибыл ровно в семь. Из него вышли несколько пассажиров — усталые, в дорожных мантиях, с чемоданами, которые неслись за ними сами, как верные псы. А потом она увидела их. Джеймс и Маргарет Блэквуд. Они были… обычными. Не такими, как она представляла. Не суровыми, не отстранёнными, не похожими на её прошлых родителей. Джеймс — высокий, седовласый, с добрыми морщинами вокруг глаз, в пыльной археологической мантии. Маргарет — маленькая, круглолицая, с такими же серыми глазами, как у Ирэн, и с огромным букетом цветов в руках. — Ирэн! — закричала Маргарет, увидев её, и бросилась бегом. Чемоданы покатились за ней, сбиваясь с ног, наезжая на чужие ноги, но ей было всё равно. Ирэн не успела ничего сказать — мать обхватила её руками, прижала к себе и разрыдалась. Прямо на платформе, посреди волшебного вокзала, среди незнакомых людей. Она плакала громко, взахлёб, как плачут, когда боятся потерять. — Девочка моя, — всхлипывала Маргарет, — девочка моя, мы так переживали, так боялись, что ты… что ты… — Всё хорошо, мам, — сказала Ирэн, и слово «мам» вырвалось само собой. Легко. Естественно. Как будто она говорила его всю жизнь. Джеймс подошёл медленнее. Он не плакал — мужчины его поколения не плакали прилюдно. Но его глаза блестели, и руки дрожали, когда он протянул их, чтобы обнять дочь. Он сжал плечо Ирэн — крепко, по-отечески — и сказал: — Здравствуй, дочка. Мы дома. Они стояли так несколько минут — трое, обнявшись, посреди платформы. Ирэн чувствовала тепло материнских рук, слышала дыхание отца, ощущала запах их духов и дорожной пыли. И впервые за долгое время — за годы, за десятилетия, за две жизни — она почувствовала себя не одинокой.

***

Домой они поехали на магловском такси. Ирэн предложила аппарировать, но Маргарет сказала, что после перелёта из Египта у неё кружится голова. Джеймс признался, что никогда не умел аппарировать точно — всегда появлялся на три метра выше цели. — Однажды я приземлился прямо в фонтан в Министерстве, — сказал он с усмешкой. В его голосе не было стыда — только лёгкая гордость человека, который умеет смеяться над собой. — Меня оштрафовали на пять галлеонов за нарушение магической тишины. — Ты нарушил тишину фонтаном? — спросила Ирэн, не поняв. — Нет, своим криком, — ответил он. — Я очень громко кричу, когда лечу вниз головой. Всегда так было. Ещё в Хогвартсе меня прозвали Вопящим Археологом. Маргарет засмеялась. Смех у неё был звонкий, как колокольчик — такой неожиданный для её круглого, доброго лица. Ирэн тоже улыбнулась — не сдержанно, как обычно, а по-настоящему. В такси было тепло, за окнами проплывал вечерний Лондон, и впервые за пять месяцев её не мутило от движения. Она посмотрела на родителей — на их уставшие, но счастливые лица — и вдруг вспомнила другой вечер. Двадцать лет назад. Другой город. Другую машину. Она тогда только что получила золотую медаль в школе — лучшая ученица выпуска. Она сидела на заднем сиденье, сжимала в руках грамоту и ждала похвалы. Отец, не оборачиваясь, сказал: «Хорошо. Но могла бы и лучше». Мать добавила: «У твоей кузины серебряная медаль по музыке. Вот это талант. А ты просто зубрила». Ирэн тогда ничего не ответила. Просто сжала грамоту сильнее и убрала в рюкзак. Дома положила в ящик стола — туда, где лежали другие достижения, которых никто не замечал. — Ты какая-то тихая, — сказала Маргарет, возвращая её в настоящее. — Всё в порядке? — Да, — ответила Ирэн. — Всё в порядке. — Мы кое-что тебе не сказали в письмах, — начала Маргарет осторожно. Она мяла край своей мантии, как делала всегда, когда волновалась. — Мы… мы не просто так работали всё это время. Не только для себя. — Мы копили, — добавил Джеймс. — Долго. Очень долго. Ты знаешь, археология — не самая прибыльная работа, но мы старались. Ирэн нахмурилась. О чём они? Она перебирала в голове варианты — новый кот? Отпуск? Подарок на день рождения? — Мы купили тебе дом, — выпалила Маргарет. — В Лондоне. Настоящий, большой, с садом и камином. Мы хотели сделать это на твоё совершеннолетие, но тогда не хватило денег. А потом всё откладывали, откладывали… И вот. Теперь он твой. Ирэн не поверила своим ушам. — Дом? — переспросила она. — Вы купили мне дом? — Да, — подтвердил Джеймс. — В Ислингтоне. Рядом с парком. Там четыре спальни, большая гостиная, кухня с магической плитой — она сама готовит, представляешь? — и сад. С настоящими яблонями. — И конура для собаки, — добавила Маргарет. — Если ты захочешь завести собаку. Или кошку. Или кого угодно. Ирэн смотрела на них, открыв рот. В её прошлой жизни родители не купили бы ей даже открытку. В прошлой жизни отец сказал бы: «Ты уже взрослая. Покупай сама». Мать добавила бы: «Мы тебе ничего не должны». А здесь — они копили годы. Работали на раскопках в чужой стране, в пыли и жаре, чтобы их дочь имела свой дом. С садом. С яблонями. С магической плитой, которая готовит сама. — Я не знаю, что сказать, — прошептала она. — Скажи «спасибо», — улыбнулся Джеймс. — И позволь нам иногда приезжать погостить. — Спасибо, — сказала Ирэн. И заплакала. Она не плакала с первого дня в этом мире, держалась. Сжимала зубы, работала до изнеможения, не позволяла себе слабости. Пять месяцев она убеждала себя, что справится, что не нуждается в жалости, что всё это — просто очередной рабочий проект, который нужно довести до ума. Но сейчас слёзы лились сами. Крупные, горячие, солёные. Они текли по щекам, капали на руки, на цветы, которые она так и не отдала. Маргарет обняла её. Не спрашивая, не утешая словами — просто обняла, прижала к себе, как маленькую. И они просидели так всю дорогу — мать и дочь, которые только начинали узнавать друг друга.

***

Дом оказался красивее, чем она могла представить. Трёхэтажное здание из красного кирпича, с коваными воротами и маленьким садом перед входом. Плющ вился по стенам, поднимаясь почти до самой крыши. За домом — настоящий сад, заросший, но живой: старые яблони, чьи ветви клонились к земле под тяжестью будущих плодов, кусты сирени, которые уже набирали бутоны, дорожки из камня, заросшие травой, где-то в глубине — старая скамейка, которую никто не трогал много лет. Внутри пахло деревом и пылью — дом долго стоял пустым. Но чувствовалось, что он ждал. Каждая комната, каждый уголок хранил тепло, которое остаётся от прежних хозяев, и впускал новое, ещё не родившееся. — Здесь нужно всё обставить, — сказала Маргарет, открывая дверь своей палочкой. — Мебель мы заказали, она приедет на днях. Но пока можно пожить и так. Главное — есть камин, кухня работает, крыша не течёт. — И туалет с подогревом, — добавил Джеймс. — Это важно. Ирэн прошла по комнатам. Большая гостиная с высокими потолками и старыми дубовыми балками, на которых когда-то сушили травы — запах мяты и лаванды въелся в дерево. Кухня — светлая, с окном в сад, с большой чугунной плитой, которая уже тихо гудела, приветствуя хозяев. Четыре спальни на втором этаже, каждая с камином — маленьким, уютным, будто для зимних вечеров с книгой. И чердак — огромный, пыльный, полный старых вещей от предыдущих хозяев. — Мы оставили там твои старые вещи, — сказала Маргарет, когда Ирэн заглянула на чердак. — Из родительского дома. Когда мы продали его, чтобы купить этот… но это долгая история. Неважно. Главное, что теперь это всё твоё. Ирэн нашла на чердаке коробку, подписанную её именем — почерком Маргарет. Круглым, почти детским, с сердечком вместо точки над «i». Внутри лежали детские рисунки — кривые домики, солнце с лучами-палочками, кошки, похожие на овалы с ушами. Старая метла — слишком маленькая, для ребёнка, который только учился летать. И выцветшая фотография, на которой она, лет пяти, сидела на коленях у отца и улыбалась в камеру. Она взяла фотографию в руки. Маленькая Ирэн смеялась — беззубо, счастливо, запрокинув голову. Джеймс целовал её в макушку, и на его лице было такое выражение, будто он держал в руках всё сокровище мира. Маргарет стояла рядом, держа торт со свечами — пять огоньков, которые горели ярко, несмотря на ветер. «С днём рождения, Ирэн» — было написано на обратной стороне. Почерком Маргарет. С тем же сердечком. Она не помнила этот день. Не помнила, потому что это случилось не с ней. Но сердце помнило. Где-то глубоко, там, где хранилась чужая память Ирэн Блэквуд, теплилось ощущение счастья. Безусловного. Безоговорочного. Родительского. Ирэн вдруг вспомнила свой пятый день рождения. Настоящий. Тот, который был в прошлой жизни. Она тогда ждала родителей — они обещали прийти. Она нарядилась в лучшее платье, расчесала куклу, поставила на стол чашки — три, для папы, мамы и себя. Они не пришли. Позвонили в семь вечера: «Работа. Мы купили тебе подарок, положили на тумбочку». Подарком была книга. «Энциклопедия комнатных растений». Ирэн ненавидела комнатные растения. Но она улыбнулась в трубку телефона и сказала: «Спасибо». А потом пошла на кухню, убрала лишнюю посуду и съела торт одна. Маленький, из магазина, с пластиковой розочкой. Она не плакала тогда. Не плакала и сейчас. Но фотография в руках дрожала. — Вы хорошие родители, — сказала Ирэн, спускаясь в гостиную, где Джеймс и Маргарет разбирали чемоданы. — Я знаю, что я не всегда… что я не умею показывать… но я ценю. Правда. Маргарет посмотрела на неё. В её глазах стояли слёзы — такие же, как у Ирэн, такие же серые, такие же усталые и счастливые одновременно. — Мы знаем, дочка, — сказала она. — Мы всегда знали.

***

Вечером они сидели на кухне — ещё пустой, без мебели, только старый стол, который каким-то чудом остался от прежних хозяев. Ирэн заварила чай — без магии, просто кипятком из чайника, потому что магическая плита ещё не привыкла к новым хозяевам и шипела, когда на неё смотрели. Джеймс рассказывал о раскопках. О проклятых гробницах, где древние маги оставили ловушки, которые до сих пор работали. О скелетах, которые вставали по ночам — «чистая случайность, мы просто перепутали заклинания», — сказал он, а Маргарет закатила глаза. О древних артефактах, которые хранили магию тысячи лет и иногда взрывались, если к ним прикасались неправильно. Маргарет показывала колдографии — движущиеся, как все волшебные снимки. На них Ирэн (та, что была здесь) росла. Вот она в Хогвартсе, в мантии Когтеврана — серьёзная, с книгой в руках, с идеальным пробором, как у Перси. Вот она на каникулах, сидит на коленях у отца в саду родительского дома — смеётся, запрокинув голову, точь-в-точь как на той, детской. Вот она с дипломом — улыбается, но как-то грустно, будто знает, что её ждёт впереди. — Ты всегда была такой, — сказала Маргарет. — Серьёзной. Слишком взрослой для своего возраста. Мы думали, что это пройдёт. Но ты выросла и стала ещё серьёзнее. — Это плохо? — спросила Ирэн. — Нет, — ответил Джеймс. — Это ты. Мы любим тебя любой. Ирэн опустила глаза. Она не привыкла к таким словам. В прошлой жизни родители не говорили «мы любим тебя». Они говорили «ты нас разочаровала» или «мы ожидали большего». Или просто молчали. Молчали так, что тишина в доме становилась громче любых слов. А здесь — «мы любим тебя любой». Это было слишком. Слишком хорошо. Слишком правильно. — Я тоже вас люблю, — сказала она тихо. И испугалась своих слов. Но Маргарет улыбнулась, а Джеймс положил руку ей на плечо и сжал. Не сильно. Нежно. Так, как сжимают плечо дочери, которой доверяют.

***

В полночь родители ушли спать — Маргарет в одну из спален, Джеймс — в другую. Ирэн осталась на кухне, одна, с чашкой остывшего чая. Она обвела взглядом пустую комнату. Стены, которые скоро украсят обоями — она выбрала нежные, кремовые, с мелкими цветочками. Полы, которые скоро покроются коврами — мягкими, пушистыми, чтобы зимой было тепло ногам. Окна, в которые скоро будет входить утреннее солнце — она проверила, встаёт оно с востока, и обещала себе просыпаться раньше, чтобы видеть рассвет. Её дом. Не квартира над булочной, где по утрам пахло выпечкой, а по ночам — одиночеством. Не временное убежище, где каждая вещь напоминала, что она здесь чужая. Дом. Настоящий, большой, с садом и яблонями. Где можно завести кошку. Или пять. Где можно не бояться, что её выставят за неуплату. Где можно… жить. Она подошла к окну. В саду было темно, только силуэты яблонь качались на ветру. Где-то вдалеке лаяла собака — наверное, у соседей. И пахло весной — сырой землёй, молодой травой, обещанием тепла. «Я могу быть счастлива здесь, — подумала она. — Я могу попробовать». Она не знала, получится ли. Не знала, сможет ли научиться доверять, любить, жить не только работой. Сможет ли звонить родителям и не ждать упрёков. Сможет ли завести кошку и не бояться, что она умрёт от голода, пока она в командировке. Но впервые за долгое время — за обе жизни — она хотела попробовать. Ирэн допила чай, выключила свет и пошла в свою комнату. Спальня была пустой — только матрас на полу и чемодан с вещами. Но она легла и закрыла глаза. Ей приснился сад. Яблони в цвету. И рыжий кот, который тёрся о её ноги.

***

Наутро родители уехали. Ненадолго, сказали они. Завершить дела в Египте, собрать оставшиеся вещи, попрощаться с коллегами, которые стали почти семьёй. А через месяц — вернутся. Насовсем. В свой маленький домик в Корнуолле, у моря, где они будут сажать розы и ходить на рыбалку. — Мы купили домик в Корнуолле, — сказала Маргарет, обнимая Ирэн на прощание. — Недалеко от моря. Будешь приезжать на выходные. — Я работаю по выходным, — возразила Ирэн. — Теперь не будешь, — твёрдо сказал Джеймс. — У тебя есть дом. И семья. Работа подождёт. Ирэн хотела спорить. Хотела сказать, что не может бросить отчёты, что Фарнсворт без неё пропадёт, что портальные потоки не перенастроятся сами, что если она возьмёт выходной, то мир не рухнет? Мир не рухнет. Она знала это. Но привычка была сильнее. Она посмотрела на их лица — уставшие, счастливые, любящие — и промолчала. — Хорошо, — сказала она. — Буду приезжать. — Обещаешь? — спросила Маргарет. — Обещаю. Они обнялись в последний раз. Маргарет пахла дорожной пылью и чем-то сладким — может быть, духами, которые она купила в магловском магазине. Джеймс пах деревом и старыми книгами. Ирэн запомнила эти запахи — чтобы потом, когда останется одна, закрыть глаза и почувствовать, что они рядом. Они исчезли — с тихим хлопком, оставив после себя пустоту и тепло одновременно. Ирэн постояла на пороге своего дома, глядя на опустевшую улицу. Потом закрыла дверь, прижалась к ней спиной и прошептала: — Спасибо. Небу. Судьбе. Родителям. Этому миру, который дал ей второй шанс. И себе — за то, что не сдалась. Она не знала, заслужила ли этот дом, эту семью, эту любовь. Но была намерена попробовать стать достойной.

***

В Министерство она пришла к обеду. Фарнсворт не спросил, почему она опоздала. Только кивнул и пододвинул к ней свежий пергамент с расчётами. — Вот, посмотрите, — сказал он. — Ваша оптимизация портальных потоков сработала. Восточный сектор показывает прирост эффективности на двенадцать процентов. Министр доволен. — Хорошо, — сказала Ирэн. Она взяла перо, посмотрела на цифры. Они были правильными. Всё было правильно. Но почему-то внутри, там, где раньше была только работа, теперь было что-то ещё. Тёплое. Живое. Неподвластное расчётам.

***

Жизнь Ирэн наладилась. Это было странное ощущение — как будто она всю жизнь ходила по тонкому льду, а теперь вдруг ступила на твёрдую землю. Непривычно. Даже страшно. Но приятно. Она ловила себя на том, что улыбается без причины — просто потому, что за окном светит солнце. Она приезжала к родителям в Корнуолл каждые выходные. Поездка на поезде занимала два часа, но Ирэн не жаловалась — впервые за долгое время она с нетерпением ждала выходных. Домик Маргарет и Джеймса оказался маленьким, белым, с синими ставнями и видом на море. Он пах солью, водорослями и маминой готовкой. Каждую пятницу, садясь в поезд, она чувствовала, как напряжение уходит из плеч, как разжимаются челюсти, которые она привыкла держать сжатыми годами. — Ты слишком худая, — говорила Маргарет, подкладывая ей добавки. — Работаешь как лошадь. Небось забываешь поесть? — Забываю, — признавалась Ирэн. — Вот поэтому ты и приезжаешь. Я буду тебя откармливать. И Маргарет откармливала. Пироги, запеканки, супы, которые Ирэн ела, даже когда не хотелось — потому что мама смотрела, потому что мама волновалась, потому что мама была настоящей. Не такой, как та, из прошлой жизни, которая звонила раз в полгода и говорила: «Ты могла бы и сама позвонить». Джеймс водил её на прогулки по берегу, показывал скалы, где по ночам, по слухам, водились морские змеи, и рассказывал истории из раскопок. О том, как они с Маргарет нашли древний амулет, который заставлял цветы цвести посреди пустыни. О том, как однажды Джеймс провалился в подземный ход и провёл там три дня, питаясь волшебными ягодами и разговаривая с мумией (которая оказалась вполне дружелюбной). О том, как Маргарет спасла его от проклятия, выкрикнув заклинание, которое выучила на третьем курсе и никогда не использовала. — Она у меня герой, — говорил Джеймс, глядя на жену. — Всегда была. Ирэн слушала, задавала вопросы и чувствовала, как внутри неё прорастает что-то тёплое. Не любовь к работе. Не благодарность. Что-то другое — похожее на покой. На то, что бывает, когда ты наконец-то перестаёшь бежать и просто стоишь на месте, чувствуя под ногами твёрдую землю.

***

Элспет и Гилберт тоже стали частью её жизни. Теперь Ирэн приходила к ним не только по приглашению, но и просто так — с бутылкой вина или коробкой конфет. Гилберт всегда открывал дверь с улыбкой и говорил: «А, наша трудоголичка пожаловала. Заходи, Элспет как раз пирог пекла». А Элспет выбегала из кухни с мукой на носу и кричала: «Ирэн! А я как раз про тебя думала!» Они играли в карты — Ирэн постоянно проигрывала, потому что не умела блефовать. Гилберт говорил, что у неё «честное лицо», и выигрывал её фишки одну за другой. Элспет мухлевала — незаметно, но Ирэн иногда видела, как она прячет лишние карты в рукаве. Смотрели движущиеся картинки в волшебном телевизоре — Элспет называла его «радио с картинками» и жаловалась, что в нём показывают только глупости. Чесали кошек за ушами — у Элспет их было три, и каждая требовала индивидуального подхода. — Ты стала другой, — заметила Элспет однажды вечером, когда они сидели на кухне и пили чай. За окном моросил дождь, на плите что-то булькало, а Бублик спал на коленях у Ирэн, свернувшись калачиком. — Раньше ты была как натянутая струна. А теперь... расслабилась. — Я не расслабилась, — возразила Ирэн, гладя кота. — Я просто... перестала бояться. — Чего? — Всего. — Ирэн задумалась. — Что меня уволят. Что я одна. Что не справлюсь.

***

Всё началось с пустяка. Ирэн сидела в столовой Министерства, ела суп — тыквенный, который ненавидела, но Элспет сказала, что он полезный, и стояла над душой, пока Ирэн не съела тарелку. Столовая была почти пуста — только несколько сотрудников в углу спорили о квиддиче, да Фарнсворт читал газету за соседним столиком. К ней подошёл молодой человек. Высокий, темноволосый, с дружелюбной улыбкой и нашивкой Отдела магического правопорядка на мантии. Ирэн видела его раньше — в коридорах, на совещаниях. Кажется, его звали Дэниел. Или Дэвид. — Мисс Блэквуд? — спросил он. — Вы не против, если я присяду? Ирэн кивнула, не придав значения. В столовой часто не хватало мест. — Меня зовут Дэниел Торн, — представился он, садясь напротив. — Я работаю в Отделе магического правопорядка, аналитиком. Видел вашу презентацию на прошлой неделе о портальной оптимизации. Очень впечатлён. — Спасибо, — ответила Ирэн, возвращаясь к супу. Она думала, что на этом разговор закончится. Но Дэниел продолжал говорить — о работе, о новых веяниях в Министерстве, о погоде. Он был приятным, ненавязчивым, и Ирэн почти расслабилась. Он не пытался флиртовать, не задавал личных вопросов. Просто болтал о пустяках, как коллега с коллегой. — Слушайте, — сказал он, когда она доела суп. — Я понимаю, что это неожиданно, но... может, сходим куда-нибудь вечером? В пятницу? Есть один хороший магловский паб, там тихо, можно поговорить. Ирэн замерла. Её приглашали на свидание. Впервые в этом мире — и впервые за очень долгое время в целом. В прошлой жизни свидания были редкими, неловкими, обычно заканчивались тем, что она сбегала на работу, или мужчина сбегал от неё, потому что она «слишком занята собой». Она не знала, что ответить. Часть её хотела отказаться — привычно, автоматически. «У меня отчёт», «Я занята», «В следующий раз». Но другая часть, та, что научилась говорить «да» Элспет, ходить в гости и не бояться выходных, прошептала: «А почему бы и нет?» — Хорошо, — сказала она. — В пятницу. Во сколько? Дэниел просиял. Его улыбка стала шире, а глаза засияли. — В семь. Я зайду за вами? — Я встречу вас там. — Ирэн не была готова пускать кого-то в свой дом. Даже новый. Даже красивый. — Напишите адрес. Он написал. Они попрощались. Ирэн вернулась к отчётам, но работа не шла. Мысли путались. Дэниел был симпатичным. Вежливым. Не надоедливым. Может быть, ей стоит попробовать? Может быть, она способна на обычные человеческие отношения? Она не была уверена. Но решила рискнуть.

***

В пятницу вечером Ирэн стояла перед шкафом и не знала, что надеть. В её гардеробе были рабочие мантии — синие, серые, одна зелёная, которую она ни разу не надевала. Зелёное платье — то самое, в котором она была на дне рождения Элспет. И повседневные брюки. Она перебрала все варианты трижды. Рабочая мантия — слишком официально. Зелёное платье — слишком нарядно для паба. Брюки и блузка — слишком просто. Она выбрала брюки, белую блузку и туфли на невысоком каблуке — не слишком нарядно, не слишком просто. Посмотрела в зеркало. Двадцать четыре года. Светлые волосы, которые она на этот раз распустила — они падали на плечи мягкими волнами. Серые глаза — усталые, но сегодня в них горел какой-то огонёк. Тонкие губы — она нанесла блеск, розовый, почти прозрачный. Красивая, говорили ей. Она не знала, правда ли это. Паб оказался маленьким, уютным, с деревянными столами и приглушённым светом. Пахло жареным луком и пивом — тем особенным, магловским, с горьковатым послевкусием. В углу играла музыка — старая, джазовая, с хрипотцой. Дэниел уже ждал её за столиком в углу — с двумя бокалами вина. Красное, сухое. Он запомнил, что она пила в столовой. Или угадал. Они говорили о работе. О путешествиях (Дэниел мечтал увидеть драконов в Румынии). О книгах (он читал магловские детективы, она — только отчёты). О еде (он любил итальянскую кухню, она — всё, что можно быстро съесть, не отвлекаясь от дел). — Вы слишком много работаете, — заметил Дэниел. — Я знаю, — ответила Ирэн. — Это не критика. Просто наблюдение. Разговор был лёгким. Приятным. Ни к чему не обязывающим. Ирэн почти расслабилась — но где-то на задворках сознания сидела мысль о том, что это неправильно. Не Дэниел. А то, что она здесь, с ним, а не... Она не дала этой мысли закончиться. В конце вечера Дэниел проводил её до каминной сети. Сказал, что ему было хорошо. Спросил, можно ли пригласить её ещё. — Можно, — сказала Ирэн.

***

В понедельник всё изменилось. Ирэн пришла на работу в обычное время — восемь утра. Фарнсворт уже сидел на месте, пил чай и читал «Ежедневный пророк». Он поднял голову, когда она вошла, и внимательно посмотрел на неё поверх очков. — Вы в порядке? — спросил он. — Да, — ответила Ирэн. — А что? — Ничего. Просто... Дэниел Торн из правопорядка заходил утром. Спрашивал про отчёт. А потом пришёл Уизли. Они о чём-то говорили в коридоре. Торн выглядел... не очень. — Не очень? — переспросила Ирэн. — Бледный. И ушёл быстро. — Фарнсворт пожал плечами. — Может, показалось. Ирэн не придала значения. До обеда. В столовой она увидела Дэниела. Он стоял у раздачи с подносом в руках, выбирал между запеканкой и рыбой. Но, заметив её, резко развернулся и направился к выходу, чуть не сбив с ног официанта с супом. Ирэн нахмурилась. Может, не заметил? Она подошла к нему. — Дэниел? Он остановился. Обернулся. Его лицо было напряжённым, глаза избегали её взгляда — верный признак волнения. — Мисс Блэквуд, — сказал он официально. — Добрый день. — Что случилось? — спросила Ирэн. — Вы в порядке? — Да, да, всё хорошо. Просто... — Он запнулся, оглянулся по сторонам, будто боялся, что кто-то подслушивает. — Я подумал, что нам не стоит больше встречаться. Вне работы. Это... неудобно. Извините. Он развернулся и ушёл быстрым шагом, прежде чем Ирэн успела ответить. Его поднос звякнул о дверной косяк, но он даже не обернулся. Она стояла посреди столовой, глядя ему вслед, и чувствовала себя так, будто её ударили. Не потому, что ей было жаль Дэниела — она почти не думала о нём. А потому, что она не понимала, что произошло. Только в пятницу он был приветливым, улыбался, строил планы. А теперь — бежал, как от чумы. А потом вспомнила слова Фарнсворта про Перси. — Нет, — прошептала она. — Не может быть. Но где-то внутри уже знала — может.

***

Ирэн не стала ждать. Она поднялась на четвёртый уровень, прошла по коридору к кабинету Перси и, не постучав, распахнула дверь. Она даже не заметила, как сильно сжимает папку с отчётами — пальцы побелели. Перси сидел за столом, как всегда — прямой, собранный, идеальный. Перед ним лежали стопки пергаментов, перо застыло в руке. Он поднял голову, и в его глазах не было удивления — только вызов. И какая-то тень, что-то, что она не могла прочитать. — Блэквуд, — сказал он. — Вы не стучите. — Что вы сделали? — спросила Ирэн, закрывая за собой дверь. — Не понимаю, о чём вы. — Дэниел Торн. — Она подошла к его столу, положила папку на край. — Вы говорили с ним сегодня утром. А теперь он избегает меня. Что вы ему сказали? Перси отложил перо. Сложил руки на столе. Его лицо было непроницаемым — мраморная маска, за которой ничего нельзя было разглядеть. Но Ирэн заметила, как дёрнулся его кадык, как он сглотнул. — Я сказал ему правду, — ответил он. — Что вы ценный сотрудник Министерства, и что личные отношения на рабочем месте могут повлиять на вашу продуктивность. — Вы не имеете права! — Ирэн повысила голос. — Моя личная жизнь — не ваше дело! — Ваша личная жизнь становится моим делом, когда вы встречаетесь с человеком из другого отдела, который может использовать ваши связи для получения служебной информации. — Он аналитик правопорядка, — возразила Ирэн. — Какая служебная информация? Какие связи? Мы обсуждали погоду и книги! Ничего секретного! — Это не важно. — Перси встал. — Важно, что я предупредил его о возможных последствиях. — Вы запугали его, — поняла Ирэн. — Вы пригрозили ему. Зачем? Перси молчал. Но в его глазах мелькнуло что-то — не раскаяние. Скорее, боль. Глубокая, старая, знакомая. — Зачем? — повторила она. — Потому что он не достоин вас, — сказал Перси тихо. В комнате повисла тишина. Ирэн смотрела на него, не веря своим ушам. Она думала, что ослышалась. Но его губы двигались, произнося эти слова, и сомнений не оставалось. — Что? — переспросила она. — Он не достоин вас, — повторил Перси громче. — Он посредственный аналитик, который никогда не продвинется выше своей должности. Он не читает профессиональной литературы. Он не интересуется ничем, кроме квиддича и дешёвых детективов. Он не сможет поддержать с вами разговор о магической математике. Он не... — Это не вам решать! — прервала Ирэн. — Кто меня достоин, а кто нет! Это моя жизнь! Мой выбор! — Вы выбрали его? — Голос Перси дрогнул. Впервые она слышала в его голосе такую незащищённость, такую обнажённую уязвимость. — Я выбрала сходить с ним на свидание! Один раз! Это ничего не значит! — Значит, — сказал Перси твёрдо. — Всё имеет значение. Ирэн чувствовала, как закипает. Не только злость — разочарование. Она думала, что Перси другой. Что он уважает её как личность, а не как сотрудницу. Что он видит в ней не просто «ценного сотрудника», а человека. А он... он контролирует её жизнь за её спиной. Как отец, который решает, с кем встречаться его дочери. Как мать, которая говорит «этот тебе не подходит». — Вы перешли границу, — сказала она холодно. — Я не знаю, что вы себе думаете, но я не ваша собственность. И я не позволю вам запугивать людей, которые проявляют ко мне интерес. Его лицо стало ещё более непроницаемым — если это вообще было возможно. Но уши покраснели. Предательски, ярко. — Перси. Она впервые назвала его по имени. Без «мистера», без дистанции. Просто — Перси. Он вздрогнул. Так сильно, что перо упало на пол. Он не ответил. Стоял, глядя в окно, сжав челюсти. Ирэн видела, как его руки дрожат — едва заметно, но дрожат. Как он сжимает кулаки, разжимает, снова сжимает. — Я понял, — сказал он наконец. — Оставьте меня, мисс Блэквуд. У меня много работы. Это был приказ. Ирэн знала, что спорить бесполезно. Она развернулась и вышла, но в коридоре остановилась, прижалась спиной к холодной стене и закрыла глаза. «Я не ваша собственность», — сказала она. Но почему-то сейчас, когда она стояла одна в пустом коридоре, эти слова звучали как ложь.

***

Следующие три дня они не разговаривали. Ирэн видела Перси в коридорах, на совещаниях, в столовой. Он смотрел сквозь неё, как сквозь стекло. Она делала то же самое. Но между ними висело напряжение — такое плотное, что его можно было резать ножом. Даже Фарнсворт заметил. — Вы поссорились с Уизли? — спросил он, когда Ирэн вернулась с очередного совещания, на котором они даже не взглянули друг на друга. — Нет, — ответила она. — Вы оба ходите как в воду опущенные. Он на технический отдел накричал. Сказал, что они «не умеют читать элементарные инструкции». — Это похоже на него. — А вы забыли поесть. Третий день подряд. — Фарнсворт положил на её стол яблоко. — Ешьте. И помиритесь. Вы друг другу нравитесь. Это видно даже мне, а я старый и слепой. Ирэн не ответила. Взяла яблоко. Надкусила. Оно было кислым. Элспет тоже заметила. Она ворвалась в кабинет без стука (как всегда), села на край стола и уставилась на Ирэн с требовательным видом. — Что между вами случилось? — спросила она, закидывая ногу на ногу. — Ничего, — ответила Ирэн. — Врёшь. — Элспет откусила печенье. — Вы оба ходите как в воду опущенные. Он на совещании чуть не накричал на технический отдел из-за какой-то мелочи. А ты уже третий день не улыбалась. — Я и не улыбаюсь обычно. — Улыбаешься. Я видела. Когда думаешь, что никто не смотрит. Когда он входит в комнату. Твоё лицо меняется — становишься мягче, светлее. А сейчас — как камень. Ирэн промолчала. — Рассказывай, — потребовала Элспет. — Я всё равно не отстану. Ирэн рассказала. Коротко, сухо, без эмоций. Про свидание с Дэниелом. Про разговор Перси с ним. Про ссору. Про то, как он сказал «ко мне никто не проявляет интерес». Про то, как она вышла, хлопнув дверью. — Он ревнует, — сказала Элспет, когда Ирэн закончила. — Как ребёнок. Как мальчишка, который не умеет говорить о чувствах. — Ему тридцать лет, — возразила Ирэн. — Он взрослый мужчина. — Взрослые мужчины тоже бывают глупыми. Особенно когда боятся. — Чего боится Перси Уизли? Элспет посмотрела на неё долгим, понимающим взглядом. — Того же, чего боишься ты, — сказала она. — Что его не полюбят. Что он недостоин. Что всё, что он может дать — это работа и порядок. А кто захочет такого? Ирэн хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что Элспет была права.

***

На четвёртый день на её столе появились цветы. Не простые — тигровые лилии. Оранжевые, с тёмными крапинками, в высоком стеклянном кувшине. Они пахли сладко и немного горько — как хороший шоколад, как утренний кофе, который она больше не пила. Ирэн смотрела на них, не веря своим глазам. Рядом лежала записка. Почерк — каллиграфический, с идеальным наклоном, но буквы чуть дрожали, будто рука нервничала. «Ирэн. Я был неправ. Я не имел права вмешиваться. Я не имел права говорить вам, кто вас достоин. Я не имел права делать вам больно. Пожалуйста, примите мои извинения. Я не умею просить прощения. Но я учусь. Перси». Ирэн прочитала записку десять раз. Потом убрала в ящик стола — туда, где лежали две другие. И улыбнулась.

***

Она пришла к нему в кабинет через час. Без стука — он уже привык. Перси сидел за столом, сжавшись в комок — непривычно, не по-уизловски. Его плечи были опущены, голова склонена над бумагами, но она видела — он не работает. Он просто смотрит в одну точку. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени — глубокие, тёмные, как после нескольких бессонных ночей. Он не спал. Она знала это чувство. — Спасибо за цветы, — сказала она. — Пожалуйста, — ответил он, не поднимая головы. — Я не прощаю вас, — продолжила Ирэн. — То, что вы сделали, было неправильно. Но я принимаю извинения. Перси поднял голову. В его глазах была надежда — такая открытая, такая уязвимая, что Ирэн стало больно. Она видела этот взгляд раньше — у бездомных собак, у детей, которых забыли забрать из школы. Взгляд того, кто боится, что его оттолкнут. — Этого достаточно, — сказал он. — Нет. — Она подошла к его столу. — Не достаточно. Я хочу, чтобы вы пообещали мне кое-что. — Что? — Что в следующий раз, когда вам будет что-то не нравиться в моей жизни, вы скажете мне. Лично. А не будете ходить за моей спиной. Перси смотрел на неё долго. Так долго, что Ирэн начала считать удары своего сердца. Десять. Двадцать. Тридцать. Потом он кивнул. — Обещаю, — сказал он. Ирэн поверила. Не потому, что была наивной. А потому, что в его глазах была правда. Та самая, которую она искала всю жизнь — и находила только в отчётах.

***

Июнь. Командировка. Через две недели после ссоры Ирэн отправили в командировку. В Эдинбург — проверять портальные узлы на месте. Командировка была короткой — всего три дня — но насыщенной. Она встречалась с местными специалистами, проверяла оборудование, спорила с техниками, которые не хотели признавать её правоту. — Вы слишком молоды, чтобы понимать эти системы, — сказал ей один старый волшебник, лысый, с брюшком и с таким выражением лица, будто она отняла у него любимую игрушку. — Мне двадцать четыре, — ответила Ирэн. — Я анализирую эти системы уже полгода. А вы — тридцать лет. И до сих пор не заметили, что ваши порталы перегружены на двадцать процентов. Он замолчал. Его коллеги захихикали. Ирэн нравилась такая работа. Живая. Не за столом, не с бумажками. Она чувствовала себя полезной. Нужной. Не как в прошлой жизни, где её работа была бесконечной чередой цифр и подписей, а здесь — она видела результат. Порталы начинали работать лучше, техники начинали уважать её, даже старый лысый волшебник в конце концов пожал ей руку и сказал: «Вы правы. Мы переделаем». Она почти не думала о Перси. Почти. Но каждый вечер, возвращаясь в гостиницу — маленькую, уютную, с видом на замок, — она проверяла, нет ли от него письма. Не было. Он, видимо, держал слово — не вмешиваться. Или ждал, когда она вернётся. Она вернулась в пятницу вечером. Усталая, счастливая и немного грустная.

***

В понедельник её ждал сюрприз. Фарнсворт встретил её в дверях кабинета с сияющим лицом. Он даже приосанился, поправил галстук — то есть попытался, но галстук был завязан криво, и он только сделал хуже. — Поздравляю, Ирэн! — сказал он. — Вы повышены до старшего аналитика. Министр лично подписал приказ. Говорит, ваша оптимизация портальных потоков сэкономила Министерству три тысячи галлеонов в год. Ирэн моргнула. — Я... спасибо, — сказала она. — И это не всё, — продолжил Фарнсворт, явно наслаждаясь моментом. — Вам выделили отдельный кабинет. Через два от меня. С окном. Настоящим, не магическим. Отдельный кабинет. С окном. Ирэн чувствовала, как внутри неё разливается тепло — не от кофе, не от чая, а от осознания, что её ценят. По-настоящему. Не как функцию, не как «удобного сотрудника». Как человека, который делает работу лучше, чем кто-либо другой. — Это... спасибо, — повторила она. — Не благодарите меня. — Фарнсворт улыбнулся. — Это вы сами. Она переехала в новый кабинет к обеду. Он был маленьким, но уютным — с деревянным столом, книжным шкафом и настоящим окном, в которое видно было небо. Серое, лондонское, с низкими тучами, но это было её небо. Не магическая иллюминация, не подземный потолок Министерства. Настоящее. Ирэн поставила на подоконник тигровые лилии — они всё ещё стояли в кувшине, свежие, будто только срезанные. Магия, наверное. Или сам Перси обновлял их. Она не спрашивала. И только когда она разбирала бумаги, заметила на столе ещё одну записку. «Поздравляю с повышением, Блэквуд. Вы это заслужили. П.У.» Ирэн улыбнулась. Она убирала записку в ящик, когда заметила, что там лежит ещё что-то — маленький пакет, перевязанный серебряной лентой. Внутри оказалась шоколадная лягушка. Самая обычная, каких полно в магических лавках. Но на обёртке было приписано: «Вы забываете есть. Это хотя бы сладкое. П.У.» Она рассмеялась. Впервые за долгое время — громко, по-настоящему, так, что Фарнсворт выглянул из своего кабинета и спросил, всё ли в порядке. — Всё отлично, — сказала она. — Всё просто отлично.

***

Но чем больше знаков внимания она получала от Перси, тем больше она отстранялась. Это было нелогично. Она сама не понимала, почему. Он приносил кофе в её новый кабинет по утрам — чёрный, без сахара, он запомнил, как она пьёт. Оставлял на столе яблоки — такие же, как Фарнсворт, но почему-то более свежие, хрустящие, с красным бочком. Провожал её взглядом в коридорах — она чувствовала его взгляд спиной, даже когда не оборачивалась. На совещаниях садился так, чтобы видеть её лицо — не рядом, но напротив, через стол, чтобы их взгляды пересекались. Ирэн замечала всё. И каждый раз внутри неё включался механизм, который она не могла контролировать — страх. «Он не может быть серьёзным. Он просто вежливый. Он просто хороший коллега. Он просто...» Но тигровые лилии говорили об обратном. И записки. И кофе. И яблоки. И тот взгляд — долгий, тёплый, который она видела краем глаза, когда думала, что он смотрит в бумаги. Она начала избегать его. Не специально — скорее подсознательно. Уходила из столовой, когда он входил. Отворачивалась в коридорах. На совещаниях смотрела в стол, в окно, в потолок — куда угодно, только не на него. Перси замечал. Она видела, как его лицо становится напряжённым, как он сжимает челюсти, как его пальцы дрожат над пергаментом, когда она проходит мимо. Но он ничего не говорил. Держал слово — не вмешиваться. — Что с тобой происходит? — спросила Элспет, застав её за тем, как она пряталась в туалете, чтобы не идти в столовую, где был Перси. — Ничего, — ответила Ирэн. — Врёшь. Ты бегаешь от него как от огня. А он ходит за тобой как потерянный щенок. Вы оба невыносимы. — Я не бегаю, — возразила Ирэн. — Бегаешь. И он бегает. Только в разные стороны. Ирэн промолчала. — Ты боишься, — поняла Элспет. — Ты боишься, что это по-настоящему. — Я не боюсь, — сказала Ирэн. — Я просто... не верю. — Чему? — Что кто-то может... — Она замолчала, не найдя слов. — Что я могу кому-то нравиться. Не за работу. Не за отчёты. А просто так. Элспет посмотрела на неё долгим, печальным взглядом. — Ирэн, — сказала она мягко. — Ты замечательный человек. Ты просто не знаешь этого. И никто никогда тебе этого не говорил. — Говорили, — возразила Ирэн. — Но... — Но ты не поверила, — закончила Элспет. — И не поверишь, пока не услышишь от того, кому доверяешь. Ирэн кивнула. — Поговори с мамой, — посоветовала Элспет. — Меня вряд ли послушаешь

***

В пятницу Ирэн поехала в Корнуолл. Море было серым, небо — низким, но в домике родителей было тепло и уютно. Маргарет испекла пирог с яблоками — из своего сада, те самые яблоки, которые она привозила прошлой осенью. Джеймс топил камин, хотя на улице было не холодно — просто для настроения. После ужина, когда Джеймс ушёл читать газету в гостиную, Ирэн осталась с матерью на кухне. Маргарет наливала чай и постукивала ложкой по чашке, задумавшись. — Мам, — сказала Ирэн. — Можно спросить? — Всё что хочешь, — ответила Маргарет. — Как ты поняла, что папа — тот самый? — Ирэн смотрела в кружку, боясь поднять глаза. Маргарет улыбнулась. Улыбка была мягкой, чуть грустной — такой, какая бывает у женщин, которые помнят молодость и не жалеют о ней. — Он потерял мою любимую книгу, — сказала она. — Первокурсницу в Хогвартсе. Я тогда страшно разозлилась. Книга была с автографом автора, единственный экземпляр. А он такой — «я найду, обещаю». И искал. Неделю. Оббегал всю школу, перерыл все заброшенные классы. Нашёл — в Выручай-комнате, завалило учебниками. Принёс мне, грязный, счастливый, и сказал: «Прости, я больше никогда ничего твоего не потеряю». И сдержал слово. Уже тридцать пять лет. Ирэн слушала, и внутри неё таял лёд. — А ты? — спросила Маргарет. — Кто он? — Откуда вы знаете, что он есть? — Дочка, я твоя мать. Я чувствую. — Маргарет взяла её за руку, погладила по пальцам. — Ты светишься, когда думаешь о нём. И грустишь, когда он далеко. Рассказывай. Ирэн рассказала. Про Перси. Про его педантичность и скрытую нежность. Про тигровые лилии. Про ссору. Про то, как он смотрит на неё, когда думает, что она не видит. Про то, как она боится. Как не верит. Как отстраняется. — Я не понимаю, что со мной, — закончила она. — Он хороший. Он заботливый. Он... он меня замечает. А я всё равно бегу. Почему? Маргарет молчала долго. Её глаза были влажными, и она моргала чаще обычного. — Потому что тебя никогда не любили просто так, только мы, — сказала она наконец. — В школе — ты была слишком серьёзной для друзей. На работе — ты была слишком удобной, чтобы быть любимой. А теперь появился человек, который любит тебя не за что-то. А вопреки. И твой мозг не знает, что с этим делать. Ирэн слушала, и слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. — Я не умею, — прошептала она. — Я не умею принимать любовь. — Научишься, — сказала Маргарет. — Мы все учимся. Я, например, до сих пор учусь не проверять, где Джеймс, каждые пять минут. А он — не ревновать меня к моим книгам. Любовь — это навык, Ирэн. Его можно развить. — А если у меня не получится? — Получится. — Маргарет обняла её. — Потому что ты сильная. Ты всегда была сильной. Просто сейчас тебе нужно научиться быть не сильной, а уязвимой. Это сложнее. Но ты справишься. Ирэн уткнулась носом в мамино плечо и заплакала. Всеми слезами, которые копились годами — в двух жизнях.

***

Лето в магическом Лондоне оказалось таким же душным, как и в обычном. Воздух над Косым переулком дрожал от жары, совы спали на чердаках, отказываясь летать, а в Министерстве магии включили магическую вентиляцию — она гудела как рассерженный дракон, но хотя бы не давала сотрудникам растечься по кабинетам лужицами. Ирэн вентиляцию ненавидела — гул проникал в голову и не давал сосредоточиться. Но жара была хуже. Она сидела в своём новом кабинете, пила холодный чай (без сахара, чёрный — Перси приносил каждое утро, и она уже привыкла, хотя отказывалась себе в этом признаваться) и смотрела в окно. Настоящее окно. В него было видно кусочек серого лондонского неба и чью-то забытую на крыше метлу. Метла висела там уже третью неделю. Ирэн гадала, кому она принадлежит и почему хозяин до сих пор не хватился. Она стала реже работать по ночам. Не потому, что работы стало меньше — её стало больше. Повышение до старшего аналитика принесло не только отдельный кабинет, но и гору новых обязанностей. Ирэн курировала три сектора, проверяла отчёты пяти младших аналитиков и дважды в неделю отчитывалась перед министром лично. Но она научилась заканчивать рабочий день в восемь. Иногда — в девять. Но хотя бы не в полночь. Элспет хвалила её за прогресс. Фарнсворт улыбался. Родители звонили по магическому зеркалу (Джеймс притащил его из Египта, сказал, что древнее, надёжное, не подведёт) и интересовались, ела ли она сегодня горячее. — Ела, — врала Ирэн. — Врёшь, — отвечала Маргарет. — Я по глазам вижу. Ирэн смеялась. Она смеялась всё чаще. Это было странное ощущение — когда внутри тебя больше нет вечной тяжести. Когда ты просыпаешься и не хочешь остаться в кровати до обеда. Когда ты смотришь в окно и видишь не просто серость, а оттенки — серо-голубой, серо-розовый, серо-золотой. Всё благодаря им. Родителям. Элспет. Фарнсворту. И ему. Особенно ему.

***

Перси не торопил события. После ссоры и тигровых лилий он стал осторожнее. Он по-прежнему приносил кофе по утрам и оставлял записки, но больше не пытался контролировать её личную жизнь. Он просто был рядом. Всегда. На совещаниях садился так, чтобы видеть её. В коридорах замедлял шаг, если она шла впереди — Ирэн замечала это краем глаза, слышала, как его шаги становятся тише, как он будто ждёт, что она обернётся. В столовой выбирал столик, с которого был виден её профиль. Ирэн замечала всё. И отстранялась. И снова приближалась. Как волны в море у родительского дома в Корнуолле — то набегают на берег, то отступают, не решаясь коснуться. Она боялась. Боялась, что если подпустит его слишком близко — он увидит, какая она на самом деле. Не старшего аналитика Блэквуд, который оптимизирует портальные потоки и спорит с техническим отделом. А Ирэн. Ту, которая боится завести кошку, потому что не сможет о ней позаботиться. Ту, которая до сих пор иногда просыпается и не понимает, где находится — в магловском Лондоне или в волшебном. Ту, которая носит в себе память о тридцати семи годах одиночества, хотя её тело говорит, что ей только двадцать четыре. Перси не знал этого. И не должен был узнать. Но он узнавал. По кусочкам. По тому, как она вздрагивала, когда кто-то повышал голос — однажды на совещании технический специалист сорвался на крик, и Ирэн побелела так, что Перси потом принёс ей успокаивающий чай. По тому, как она забывала поесть, если рядом никого не было — он заметил, что её ланч каждый день остаётся нетронутым, если Элспет не стоит над душой. По тому, как она смотрела на чужих кошек — с тоской и страхом одновременно. — Вы боитесь кошек? — спросил он однажды, заметив её взгляд на соседском коте, который грелся на солнце у входа в Министерство. — Нет, — ответила Ирэн. — Я боюсь, что не смогу о них позаботиться. Перси посмотрел на неё долго. Так долго, что она отвела взгляд. — Вы справились бы, — сказал он. Он ничего не сказал больше. Но на следующий день на её столе появилась маленькая деревянная фигурка кошки. Тонкая работа, ручная, с внимательно прорисованными ушами и хвостом. Кошка сидела на задних лапах и смотрела вверх — будто ждала, что кто-то возьмёт её на руки. Без записки. Без объяснений. Ирэн поставила фигурку на подоконник, рядом с тигровыми лилиями. Иногда, когда работа не шла, она смотрела на неё и думала: «Он заметил. Он понял. Он не осудил».

***

Приглашение пришло в пятницу утром. Не записка — настоящий пергамент, сложенный втрое и перевязанный синей лентой. Ирэн развернула его, ожидая увидеть очередной отчёт или распоряжение министра. Вместо этого она прочитала: «Блэквуд. В субботу игра моей сестры. „Холихед Харпии“ против „Паддлмир Юнайтед“. Джинни играет за „Харпий“. Я обещал прийти. Если вам нечем заняться — составите компанию. Это не свидание. Просто футбол на мётлах. Перси». Ирэн перечитала письмо три раза. Потом — ещё два. «Это не свидание», — написал он. Но синяя ленточка говорила об обратном. И каллиграфический почерк, которым он вывел её имя — чуть крупнее обычного, чуть тщательнее, с нажимом на заглавную букву. И то, что он вообще написал. Потому что Перси Уизли не писал писем без причины. Каждое его слово имело вес. Она хотела отказаться. Привычно, автоматически. Найти тысячу причин — работа, отчёты, усталость, не хочется. Но перед глазами стояли тигровые лилии. И деревянная кошка. И его глаза, когда он сказал: «Вы единственный человек, который не боится мне возражать». Она взяла перо и написала ответ: «Уизли. Во сколько? Ирэн». И добавила внизу: «P.S. Я не смотрела квиддич с одиннадцати лет. Не смейтесь, если я не буду понимать, что происходит». Ответ пришёл через десять минут. Сова была та же — крупная, снежно-белая, с золотыми глазами. Ирэн погладила её по перьям, сова фыркнула, но не улетела. «Блэквуд. Я буду рядом. Объясню. Перси».

***

Суббота наступила слишком быстро. Ирэн перемерила три наряда. Сначала — брюки и блузку (слишком рабочее). Потом — джинсы и футболку (слишком просто). Потом — лёгкое летнее платье, голубое, которое она купила на прошлой неделе, сама не зная зачем. Оно висело в шкафу, и она проходила мимо него каждый день, думая: «Куда мне это?» Сегодня пригодилось. Она посмотрела в зеркало. Волосы распущены — ветер на стадионе, наверное, будет трепать, но она решила, что это даже красиво. Лёгкий макияж — тени, тушь, блеск для губ.

***

Стадион «Холихед Харпий» находился на северо-западе Уэльса, на скалистом утёсе, с которого открывался вид на Ирландское море. Ирэн аппарировала на точку входа за десять минут до начала матча и сразу увидела Перси. Он стоял у входа — в простой белой рубашке (без мантии, без галстука, без привычного официального облачения), с двумя стаканчиками тыквенного сока в руках. Его рыжие волосы трепал ветер, и он не пытался их пригладить. Ветер играл с ними, бросал на лоб, и Перси сдувал их нетерпеливым движением головы. Он выглядел... нормальным. Не старшим советником, не педантом, не бюрократом. А просто мужчиной, который ждёт кого-то важного. Он увидел её — и замер. Ирэн шла к нему, и он не отводил взгляда. Смотрел на её платье, на её волосы, на серьги. На её улыбку — неуверенную, но настоящую. — Вы пришли, — сказал он, когда она подошла. — Вы сомневались? — спросила Ирэн. — Да, — честно ответил он. — Сомневался. Он протянул ей стаканчик. Ирэн взяла. Тыквенный сок оказался холодным и слишком сладким. Сделала глоток. Сладко, приторно, но почему-то приятно. — Это не свидание, — напомнил Перси. — Вы уже говорили, — ответила Ирэн. — Я повторяю. Чтобы вы не думали лишнего. — Я не думаю лишнего. — Хорошо. Они помолчали. Ветер трепал её волосы, и Ирэн пожалела, что не взяла резинку. Прядь упала на лицо, и Перси, помедлив, протянул руку и убрал её за ухо. Легко, осторожно, как будто боялся коснуться. — Простите, — сказал он, поняв, что сделал. — Ничего, — ответила Ирэн, чувствуя, как щёки заливает румянцем. Он убрал руку. Они стояли, глядя друг на друга, и между ними висело что-то — не напряжение, нет. Скорее, ожидание. — Пойдёмте, — сказал Перси наконец. — Игра начинается.

***

Места у них были в ложах — не в самых дорогих, но с хорошим обзором. Ирэн села рядом с Перси, поставила стаканчик на подлокотник и уставилась на поле. Семь мётел в красной форме кружили над зелёной травой, семь — в синей. Где-то там, среди красных, летала Джинни Уизли — Ирэн узнала её по косичке, которая выбивалась из-под шлема. Воспоминания Ирэн Блэквуд говорили, что в Хогвартсе она посещала матчи, но сидела на трибуне с книгой и не поднимала головы. Её отец расстраивался, мать говорила «у каждого свои таланты», а однокурсники считали странной. «Ты что, не понимаешь, как это круто?» — спрашивали они. А она пожимала плечами и возвращалась к книгам. — Я объясню правила, — сказал Перси, и в его голосе появилась знакомая учительская интонация. — Три кольца, пятнадцать очков за гол, снитч — сто пятьдесят, игра идёт до поимки снитча. — Я знаю правила, — сказала Ирэн. — Откуда? — Книги читала. Перси хотел спросить «какие книги», но в этот момент раздался свисток судьи, и игра началась.

***

Квиддич оказался... захватывающим. Ирэн не ожидала этого. Она думала, что будет скучать, считать минуты до конца матча, придумывать вежливый повод уйти пораньше. Но вместо этого она ловила себя на том, что следит за мячом, замирает при каждом опасном моменте и выдыхает, когда игроки оставались в сёдлах. — Это гол? — спросила она, когда красная форма врезалась в синюю, и мяч пролетел сквозь кольцо. — Гол, — подтвердил Перси. — Сорок — десять в пользу «Харпий». — А это? — Она указала на игрока, который упал с метлы, но тут же вскочил и снова взлетел. — Нарушение. Но судья не заметил. — Он что, слепой? — Судьи на квиддиче всегда слепые. Это традиция. Ирэн рассмеялась. Не вежливо, не сдержанно — а по-настоящему, запрокинув голову. Перси смотрел на неё и улыбался. Она не видела этого — следила за полётом бладжера, который чуть не сбил вратаря. — Вон Джинни, — сказал Перси, указывая на игрока с косичкой, которая выбивалась из-под шлема. — Номер семь. Джинни Уизли была быстрой. Намного быстрее других. Она носилась по полю как ураган. — Она хороша, — сказала Ирэн. — Она лучшая, — ответил Перси с гордостью в голосе. И добавил тише: — Я не всегда это признавал. Раньше я думал, что квиддич — пустая трата времени. Несерьёзно. Ирэн повернулась к нему. Он смотрел на поле, но его глаза были где-то далеко — в прошлом, в котором он сделал много ошибок. В том прошлом, где он спорил с близнецами, презирал их шутки и думал, что карьера — это всё. — А теперь? — спросила она. — Теперь я понимаю, что был дураком, — сказал он просто. — Квиддич — это не глупость. Это талант. Страсть. То, что делает человека счастливым. А я всё это время измерял счастье карьерой. Он замолчал. Ирэн не знала, что ответить. Ей было знакомо это чувство — когда понимаешь, что потратил годы на что-то не то. Когда смотришь назад и видишь не дорогу, а череду ошибок, которые можно было не совершать. — Вы не дурак, — сказала она наконец. — Вы просто... учились. Как и все. Перси посмотрел на неё. В его глазах было что-то тёплое — то, что она видела всё чаще в последнее время. То, что заставляло её сердце биться чаще, даже когда она не хотела этого замечать. — Спасибо, — сказал он. Их взгляды встретились. Ирэн почувствовала, как внутри неё разливается странное тепло — не от тыквенного сока, не от солнца. От него. Она отвела глаза первой.

***

В перерыве Перси купил им по пирожку с мясом и ещё по стаканчику сока. Они сидели на скамейке, жевали пирожки и смотрели, как болельщики разминаются после первого тайма. Кто-то размахивал флагами, кто-то пел кричалки, а маленький мальчик в красной мантии пытался залезть на ограждение, пока отец отвлёкся. — Вы не спросили, почему я пригласил вас, — сказал Перси. — Вы сказали — составить компанию, — ответила Ирэн. — Я составила. — Это не единственная причина. Ирэн откусила пирожок. Ждала. Сок был сладким, пирожок — горячим, и она обожгла язык, но не подала виду. — Джинни спросила меня, есть ли у меня кто-нибудь, — продолжий Перси, глядя на свои руки. — На прошлой неделе. Сказала, что я слишком много работаю. А потом спросила, не хочу ли я привести кого-нибудь на игру. — И вы подумали обо мне? — Я всегда думаю о вас, — сказал Перси. Так просто. Так прямо. Без экивоков, без намёков. Ирэн поперхнулась пирожком. — Простите, — добавил он, видя её реакцию. — Я не должен был этого говорить. — Нет, — сказала Ирэн, откашлявшись. — Я просто... не ожидала. — Я знаю. — Перси помолчал. — Я знаю, что вы не верите. Что вы думаете, будто я просто вежливый. Или просто хороший коллега. Но это не так. — А как? — спросила Ирэн тихо. Перси повернулся к ней. В его глазах не было привычной непроницаемости — только открытость. И страх. Такой же, как у неё. Такой же, который она чувствовала каждое утро, глядя в зеркало. — Я не знаю, как это назвать, — сказал он. — Я не умею говорить о чувствах. Я умею говорить о работе, о правилах, о протоколах. Но не о том, что у меня внутри. Поэтому я пишу записки. И приношу кофе. И приглашаю на квиддич, хотя ненавижу толпы болельщиков. Потому что это единственный способ, который я знаю, чтобы быть рядом. Ирэн слушала, и её сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, как пальцы сжимают стаканчик, как воздух становится плотным. — Это не свидание, — прошептала она, напоминая. — Нет, — согласился Перси. — Это не свидание. Это приглашение. Начало разговора. Если вы захотите его продолжить — я буду рядом. Если нет — я пойму. Он не смотрел на неё. Смотрел на поле, где игроки уже выстраивались на второй тайм. Но его рука — та, что лежала на скамейке между ними — была так близко, что Ирэн могла бы дотронуться до неё, просто протянув пальцы. Она не дотронулась. Но захотела.

***

Второй тайм прошёл как в тумане. Ирэн смотрела на поле, но не видела мячей. Она видела только его профиль — острый нос, тонкие губы, рыжие волосы, которые ветер снова растрепал, и он снова сдувал их нетерпеливым движением. Он сидел прямо, как на совещании, но его пальцы барабанили по колену — верный признак волнения. Джинни поймала снитч на шестьдесят седьмой минуте. «Харпии» выиграли — триста сорок — девяносто. Болельщики взревели. Перси зааплодировал — спокойно, сдержанно, но Ирэн заметила, как он улыбнулся. По-настоящему. С гордостью и нежностью. С той улыбкой, которую она видела только раз — когда он смотрел на семейные фотографии в своём кабинете. — Она будет рада, — сказал он. — Что я пришёл. — Вы придёте ещё? — спросила Ирэн. — Если вы тоже придёте. Это было не «если Джинни позовёт». Это было «если вы будете рядом». Ирэн снова отвела глаза. — Мне нужно подумать, — сказала она. — Думайте, — ответил Перси. — Я подожду.

***

После игры они пошли в магловский паб неподалёку — Перси сказал, что в Уэльсе есть одно место, где делают лучший яблочный пирог в мире. Ирэн не спорила. Она устала, проголодалась и всё ещё чувствовала на своих руках его взгляд. Паб оказался маленьким, тёмным, с низкими потолками и старыми деревянными столами. Пахло жареным луком и пивом. На стенах висели фотографии старых квиддичных команд — Ирэн узнала одного из игроков, кажется, это был кто-то из «Пуффендуя». В углу играла музыка — старая, магловская, с хрипотцой. Перси заказал два пирога и две кружки эля (магловского, светлого). — Вы пьёте эль? — спросил он. — Теперь пью, — ответила Ирэн. Она сделала глоток. Горько, но приятно. Пена осталась на верхней губе, и она слизнула её, не подумав. Перси проследил за движением и покраснел. — Расскажите о себе, — попросил он, отводя взгляд. — Что именно? — Всё. Я знаю, что вы работаете в Отделе портальных связей. Что вы оптимизировали расчёты. Что вы не любите тыквенный сок. Что вы боитесь кошек, но хотите завести. — Он перечислял, и Ирэн понимала, как много он заметил. — Я не знаю, что вы любите. Кроме работы. Чем вы занимаетесь, когда не работаете? Ирэн задумалась. Чем она занимается, когда не работает? Этот вопрос раньше поставил бы её в тупик. — Я езжу к родителям в Корнуолл, — сказала она. — Гуляю по берегу. Смотрю на море. — Что вы чувствуете, когда смотрите на море? — Покой. — Она удивилась, как легко ответила. — И... что я на своём месте. Что я нужна. Перси слушал внимательно. Не перебивал. Не задавал лишних вопросов. Просто смотрел и слушал. — Я тоже люблю море, — сказал он. — Мы ездили в детстве, всей семьёй. Нотч, дом на скалах. Папа говорил, что это лучшие каникулы в его жизни. А я... я не понимал тогда. Думал, что лучше бы остаться дома и читать книги. — А теперь? — Теперь я понимаю, что он был прав. Лучшие каникулы — это когда ты с теми, кого любишь. А не когда ты один с книгами. Ирэн посмотрела на него. Он говорил о семье — о той, которую потерял и теперь пытался вернуть. О братьях, которые простили его. О сестре, которая звала на квиддич. О родителях, которые ждали его дома. О боли, которую он носил в себе и которую понемногу отпускал. — Вы скучаете по ним? — спросила она. — Всегда, — ответил Перси. — Даже когда я с ними.

***

Пирог оказался и правда лучшим. Яблочный, с корицей, с хрустящей корочкой и тающей начинкой. Ирэн съела свой до последней крошки и поняла, что хочет добавки. Она никогда не любила сладкое — в прошлой жизни ей казалось, что сахар — это лишние калории, лишнее время, лишнее удовольствие, которого она не заслуживает. — Возьмите мой, — сказал Перси, пододвигая к ней тарелку. — Я не очень голоден. — Вы почти не ели, — заметила Ирэн. — Я смотрю на вас. Это заменяет еду. Ирэн покраснела. Она не помнила, когда краснела в последний раз. Возможно, никогда. В прошлой жизни никто не говорил ей таких вещей. Никто не смотрел так, будто она была самым важным человеком в комнате. — Вы говорите странные вещи, — сказала она. — Я говорю правду, — ответил Перси. — Если это странно — простите. Он не извинялся. Он просто констатировал факт. Ирэн вдруг поняла, что Перси Уизли не умеет врать. Не потому, что он слишком честный — потому что он слишком прямой. Всё, что он говорит — правда. Даже когда эта правда пугает его самого. Даже когда он боится, что она оттолкнёт. — Я боюсь, — сказала она вдруг. — Чего? — Всего. — Она посмотрела на него. — Я боюсь, что вы мне нравитесь. И что я не справлюсь с этим. Что испорчу. Что уйду в работу и не замечу, как вы уйдёте. Перси положил вилку. Сложил руки на столе. Смотрел на неё серьёзно, без тени улыбки. В его глазах не было насмешки — только понимание. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Я ждал тридцать лет, чтобы встретить кого-то, кто не боится мне возражать. Я не отпущу просто так. — Даже если я буду отстраняться? — спросила Ирэн. — Даже если я буду бегать? — Даже тогда, — ответил Перси. — Я буду ждать. Потому что вы стоите того. Ирэн смотрела на него, и слёзы подступали к глазам. Она не плакала при посторонних. Она вообще не плакала, если могла сдержаться. Но сейчас, в этом маленьком магловском пабе, под запах яблочного пирога и эля, под звуки старой магловской музыки, она почувствовала, что стены вокруг неё рушатся. — Я не знаю, как это делать, — прошептала она. — Как доверять. Как не бояться. — Я тоже не знаю, — сказал Перси. — Но мы можем научиться вместе. Он протянул руку. Ладонью вверх. Не навязчиво, не требовательно — просто приглашение. Ирэн смотрела на его руку. Длинные пальцы, аккуратные ногти, тонкая золотая цепочка часов на запястье. Рука человека, который никогда не опаздывает. Который всё планирует. Который боится так же, как она. Который всю жизнь прятал нежность за бумагами и протоколами, а теперь протянул её — открыто, без защиты. Она положила свою ладонь в его. Пальцы Перси сомкнулись вокруг её руки — осторожно, бережно, как будто он держал что-то хрупкое. Он не сжал, не потянул на себя. Просто держал. И смотрел на неё. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что дали шанс. Ирэн улыбнулась. Сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всё, что мешало ей жить. — Не благодарите, — сказала она. — Я ещё ничего не обещала. — Я знаю, — ответил Перси. — Но вы здесь. Это уже много. Они сидели так долго — держась за руки, глядя друг на друга. Эль остыл, пирог закончился, а в пабе зажгли свечи. За окном стемнело. Где-то завыла сирена — магловская, скорая помощь, кто-то спешил спасать жизни. Ирэн вдруг подумала, что её жизнь уже спасли. Не скорая помощь, не целители. А рыжий мужчина с педантичными привычками, который приносил ей кофе каждое утро. — Мне пора, — сказала наконец Ирэн. — Я провожу вас, — сказал Перси. Он не отпустил её руку. Встал, потянул за собой. Ирэн позволила.

***

У камина, когда нужно было бросить летучий порох и назвать адрес, Перси остановился. — Ирэн, — сказал он. Она обернулась. — Спасибо за сегодня, — сказал он. — Это было лучшее не свидание в моей жизни. Ирэн рассмеялась. Настоящим, свободным смехом — тем, который появляется, когда ты перестаёшь бояться. Когда ты наконец разрешаешь себе быть счастливой. — Лучшее не свидание, — повторила она. — Я запомню. Она шагнула в зелёное пламя, бросила порох и назвала адрес своего дома. — Ирэн, — окликнул её Перси в последний момент. Она замерла. — В следующий раз, когда я приглашу вас на квиддич, это будет свидание, — сказал он. — Настоящее. Если вы, конечно, согласитесь. Ирэн улыбнулась ему из зелёного пламени. — Договорились, — сказала она. И исчезла.

***

Дома, в пустой гостиной, она стояла посреди комнаты и смотрела на свою руку. Там, где её касался Перси, всё ещё было тепло. Она поднесла руку к лицу, вдохнула — запах эля и яблочного пирога. Его запах. Она подошла к окну. В саду цвели яблони — белые, розовые, пахнущие медом. Цвели во второй раз за лето — Ирэн не знала, как это объяснить. Может быть, магия. Может быть, просто удача. Где-то в кустах шуршал ёж. А на крыльце, свернувшись клубком, спал рыжий кот. Чужой. Бездомный. С порванным ухом и шрамом на носу. Ирэн смотрела на него долго. Кот дышал ровно, и его бока поднимались и опускались в такт. Он не убежал, когда она открыла дверь. Только приоткрыл один глаз, посмотрел на неё и снова закрыл. — Иди сюда, — позвала Ирэн. Кот подумал секунду. Потом встал, потянулся — выгнул спину, зевнул — и медленно пошёл к ней. Вошёл в дом как хозяин. Осмотрелся, обнюхал углы, запрыгнул на диван, устроился на подушке. — Ты остаёшься? — спросила Ирэн. Кот моргнул. Это было «да». Она присела рядом, осторожно протянула руку. Кот потёрся о её пальцы тёплым носом. Замурлыкал. Громко, требовательно, как будто говорил: «Наконец-то». Ирэн заплакала. В который раз за сегодня — но теперь от счастья. У неё был дом. Родители. Работа, которую она любила. Друзья. Перси. И кот. Рыжий. Беспородный. С ухом, разорванным в драке, и шрамом на носу. Она назовёт его Перси-младшим. Или нет. Просто Рыжиком. Ирэн сидела на диване, гладила кота и смотрела в окно, где за садом медленно вставала луна. — Всё будет хорошо, — сказала она коту. — Я чувствую. Кот мурлыкнул. Он соглашался.