Пять кошек и один гриффиндорец

Осень раскрасила Лондон в золото и багрянец, такие любимые Ирэн цвета. Листья падали с деревьев, устилая тротуары шуршащими коврами, а воздух стал прозрачным и холодным — тем особенным, осенним, который пахнет яблоками, дымом из каминных труб и обещанием скорых снегопадов. Ирэн ловила себя на том, что смотрит на этот город новыми глазами — не как на место работы, а как на дом. Потому что дом теперь был не только у неё. Она не узнавала себя. Ирэн, которая всегда жила работой, которая считала, что свидания — это пустая трата времени, которая боялась привязаться, чтобы не было больно, вдруг превратилась в человека, который с нетерпением ждал вечера пятницы. Не потому, что заканчивалась рабочая неделя. А потому, что вечер пятницы принадлежал Перси. Она поймала себя на том, что улыбается, когда видит его имя на записке. Что перечитывает его письма по нескольку раз, находя новые смыслы в старых фразах. Что ловит себя на мысли «а что бы он сказал?», когда выбирает платье утром. Что смотрит на часы и считает минуты до встречи. «Я влюблена, — поняла она однажды, стоя перед зеркалом и поправляя волосы перед очередным свиданием. — Я влюблена в него. По-настоящему». Это осознание не испугало её. Удивило — но не испугало. Потому что Перси был другим. Он не требовал, не давил, не заставлял её быть той, кем она не была. Он просто был рядом. И этого — только этого — хватало, чтобы мир стал ярче. Их свидания стали ритуалом — таким же привычным, как утренний кофе, но гораздо более желанным. Перси был изобретательным в своей педантичности. Он планировал каждый вечер до мелочей, как будто это был важный министерский проект. Ирэн находила в этом что-то невероятно трогательное — то, как он составлял списки, проверял всё дважды, нервничал, но делал вид, что спокоен. Но при этом умудрялся оставлять место для импровизации — для того, что он называл «контролируемым хаосом». — Ты невыносим, — сказала она однажды, когда он в третий раз переспросил, не холодно ли ей. — Я забочусь, — ответил он. — Это разве запрещено? Ирэн замолчала. Она не привыкла, чтобы кто-то различал эти понятия. В прошлой жизни никто не спрашивал, холодно ли ей. Никто не замечал, ела ли она. Никто не переживал, если она уходила домой поздно. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За то, что замечаешь. Перси улыбнулся. Поцеловал её в висок. — Я всегда буду замечать, — сказал он. — Это не работа. Это потребность.

***

— Я хочу показать тебе кое-что, — сказал Перси в пятницу утром, зайдя в её кабинет с чашкой кофе (чёрный, без сахара — она уже не представляла утра без этого ритуала). Он поставил чашку на стол, и их пальцы случайно соприкоснулись. Ирэн почувствовала тепло — и не отдёрнула руку. — Что? — спросила она, не поднимая головы от отчёта. — Сюрприз. — Я не люблю сюрпризы. — Этот тебе понравится, — пообещал он. Он оказался прав. Книжный магазин на Косом переулке назывался «Флориш и Блоттс» — Ирэн проходила мимо сотни раз, но никогда не заходила. Зачем? Ей хватало рабочих отчётов и профессиональной литературы, которую она заказывала через Министерство. Но Перси затащил её внутрь, и мир перевернулся. Магазин оказался огромным — стеллажи уходили вверх до самого потолка, книги шевелились на полках, некоторые перелетали с места на место, как нетерпеливые совы. Пахло старым пергаментом, кожей и ещё чем-то волшебным — тем, что не поддавалось описанию. Ирэн остановилась на пороге, поражённая. Она чувствовала себя ребёнком, впервые попавшим в игрушечный магазин. — Это мой любимый отдел, — сказал Перси, ведя её в дальний угол, где на полках теснились книги по магической математике и портальной логистике. — Здесь есть издания, которых нет даже в министерской библиотеке. Ирэн смотрела на корешки, и её сердце билось быстрее. Она узнавала названия — некоторые из них цитировались в отчётах, но она никогда не держала их в руках. Она провела пальцами по корешкам — кожа, ткань, золотое тиснение. Книги были тёплыми на ощупь, будто живые. — Ты привёл меня в магазин книг по работе, — сказала она с усмешкой, но в голосе не было осуждения. — Я привёл тебя туда, где тебе будет интересно, — ответил Перси. Он оказался прав. Ирэн провела в магазине два часа, перелистывая страницы, делая мысленные пометки и забывая о времени. Она сидела на полу между стеллажами, раскрыв книгу на коленях, и читала, не поднимая головы. Перси сидел в кресле у окна с какой-то книгой по международному праву и терпеливо ждал. Иногда он поднимал глаза и смотрел на неё — и улыбался. Она не видела этого, но чувствовала. — Ты не скучаешь? — спросила она, когда наконец вынырнула из мира формул. — Я смотрю на тебя, — ответил он, не отрываясь от своей книги. — Это не скучно. Ирэн покраснела. Она всё ещё не привыкла к его комплиментам. Каждый раз, когда он говорил что-то подобное, она чувствовала, как щёки заливает румянцем, как сердце начинает биться быстрее. Она ненавидела эту реакцию — но не могла её контролировать. Она купила три книги. Перси купил ей четвёртую — ту, которую она долго держала в руках, но пожалела галлеонов. Она вертела её в руках, читала аннотацию, вздыхала и ставила на место. Он заметил. Он всегда замечал. — Зачем? — спросила она, когда он протянул ей свёрток. — Потому что ты хотела её, — сказал он. — А я хочу, чтобы у тебя было всё, что ты хочешь. Ирэн не знала, что на это ответить. Она вообще не знала, как принимать подарки — в прошлой жизни никто не дарил ей книг. Только коллеги — стандартные наборы классики, иногда даже одни и те же несколько лет подряд, на Новый год, которые она отдавала в благотворительность. Она сжала свёрток, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Спасибо, — сказала она тихо. — Не за что, — ответил Перси и поцеловал её в висок. Его губы задержались на её коже — на секунду дольше, чем обычно.

***

— Ты когда-нибудь была в кино? — спросил Перси за ужином в среду (они начали встречаться и в будние дни — просто ужинали вместе, иногда в её доме, иногда в его). Он сидел напротив неё, и в свете свечей его лицо казалось мягче, моложе. — Нет, — призналась Ирэн,ведь у неё даже в прошлой жизни не было времени. — Тогда сегодня будет первое кино в твоей жизни, — сказал Перси. — Я смотрел магловские фильмы, когда учился в Хогвартсе. Грегори приносил какие-то диски, и мы смотрели на магловском проекторе. — Ты любишь кино? — Я люблю всё, что можно делать с тобой, — ответил Перси. Ирэн снова покраснела. Она краснела в его присутствии постоянно — это начинало её раздражать. Но Перси, кажется, нравилось. Он улыбался краешком губ и смотрел на неё так, будто она была самым красивым зрелищем в мире. Они пошли на вечерний сеанс — какой-то старый фильм про любовь, который Перси выбрал, потому что «в интернете писали, что это лучшая романтическая комедия всех времён». Ирэн не стала спрашивать. В кинозале было темно и тепло. Ирэн сидела в кресле, держа в руках ведёрко попкорна (солёного, Перси запомнил, что она не любит сладкий), и смотрела на огромный экран. Фильм был странным — люди говорили громко, делали глупости, а потом целовались под дождём. Ирэн чувствовала себя туристкой в чужой стране — всё было непонятно, но интересно. — Так не бывает, — прошептала она Перси. — Бывает, — ответил он так же тихо. — Со мной — бывает. Сейчас. Он взял её за руку. Ирэн почувствовала тепло его пальцев — сухих, уверенных, сильных — и забыла о фильме. Она смотрела на экран, но видела только его профиль — освещённый мерцающим светом, серьёзный и красивый. Его ресницы отбрасывали тени на щёки. Его губы были чуть приоткрыты. Она вдруг подумала: «Я хочу его поцеловать. Сама. Не дожидаясь, пока он сделает первый шаг». В середине фильма, когда герои наконец объяснились в любви, Перси повернулся к ней. — Ирэн, — сказал он. — М? — Я хочу, чтобы ты знала. Я не жду, что ты скажешь это в ответ. Но я люблю тебя. Каждый день всё сильнее. Ирэн сжала его руку. Не ответила. Не могла. Но надеялась, что он чувствует — так же, как она чувствует его. Она поднесла его руку к своим губам и поцеловала — в костяшки, в пальцы, в запястье. Перси замер. Его пульс участился — она чувствовала это губами. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — спросил он. — За то, что ждёшь. — Я буду ждать сколько нужно, — ответил он. — Ты стоишь того.

***

Было воскресенье, начало ноября. Листья уже почти облетели, деревья стояли голые, но солнце светило ярко, и воздух был свежим, как настоянный на мёде. Ирэн надела тёплый свитер и шарф — Перси подарил его на прошлой неделе, вязаный, серый, мягкий. Она не снимала его даже дома. — Я хочу показать тебе своё любимое место, — сказал Перси, когда они вышли из её дома. Он держал её за руку — их пальцы переплелись, и она чувствовала, как тепло передаётся от него к ней. — У тебя есть любимое место? — Есть. Я никому его не показывал. Он привёл её в Гайд-парк — туда, где старая ива склонялась над маленьким прудом, а скамейка стояла так, что с неё было видно и воду, и небо, и далёкие крыши Лондона. Ирэн смотрела на иву — невольно подумала про Хогвартс, — её ветви касались воды, создавая круги на поверхности. Было тихо. Только птицы перекликались где-то вдалеке. — Я приходил сюда, когда было тяжело, — сказал Перси, садясь на скамейку. — После войны. Когда я пытался помириться с семьёй и не знал, как. Когда работа давила. Когда я чувствовал себя никому не нужным. Ирэн села рядом. Взяла его за руку. Его пальцы дрожали — едва заметно, но она чувствовала. — Теперь ты не один, — сказала она, слова так легко сорвались хотя это было практически обещание. — Я знаю, — ответил он. — Поэтому я и привёл тебя сюда. Чтобы это место стало не только грустным. Чтобы у него появились новые воспоминания. Счастливые. Они сидели на скамейке до заката. Говорили о прошлом — о том, кем они были до встречи друг с другом. Ирэн рассказала (не всё, но многое) о своей прошлой жизни — о том, как чувствовала себя чужой в своём мире, о родителях, которые не замечали её, о годах одиночества, о пустой квартире, где никто не ждал. Перси слушал, не перебивая, и гладил её по руке. Его пальцы двигались медленно, успокаивающе. — Ты не чужая, — сказал он, когда она замолчала. — Ты дома. Ты всегда будешь дома. Сейчас. Со мной. Ирэн не заплакала. Но была близка к этому. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — За то, что ты есть. Он обнял её. Крепко, как тогда, в гостиной. Ирэн уткнулась носом в его плечо. Его свитер пах деревом и чем-то сладким — может быть, корицей. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, что ты не готова ответить. Но я всё равно скажу. Каждый день. Чтобы ты помнила. Она не ответила. Но внутри неё что-то перевернулось — и встало на место. Тем вечером у неё впервые получилось «Экспекто патронум».

***

Дождь лил как из ведра, ветер завывал в трубах. Ирэн пришла к Перси в семь вечера — в тёплом свитере (том самом, подаренном им), с бутылкой красного вина и с Рыжиком в переноске. Кот отказывался оставаться один, и Перси сказал: «Пусть приходит, я куплю ему рыбу». — Ты портишь моего кота, — сказала Ирэн, когда Рыжик вылез из переноски и сразу направился к миске с рыбой, которую Перси предусмотрительно поставил на пол. — Он мой тоже теперь, — ответил Перси. — Мы семья. Привыкай. Ирэн улыбнулась. Слово «семья» прозвучало легко — как будто они говорили об этом годами, а не неделями. Они поужинали — Перси снова приготовил яблочный пирог (теперь он получался у него идеально, хрустящий, с карамельной корочкой). Ирэн смотрела, как он возится на кухне, как поправляет посуду, как проверяет температуру духовки. Она думала: «Я могла бы смотреть на это вечно». — Ты смотришь, — заметил он, не оборачиваясь. — Я смотрю, — согласилась она. — Нравится? — Очень. Он повернулся. Улыбнулся. Подошёл к ней, обнял за талию, поцеловал в лоб. — Ты невыносима, — сказал он. — Знаю, — ответила она. — Но ты меня любишь. — Люблю, — вздохнул он. — К сожалению. — Не «к сожалению», а «к счастью». После ужина они сидели на диване, смотрели на огонь в камине и пили вино. Рыжик спал на кресле, свернувшись клубком, и тихо мурлыкал во сне. Иногда он дёргал лапой — наверное, ему снилась рыба. — Ирэн, — сказал Перси. Она повернулась к нему. Он смотрел на неё серьёзно, без тени улыбки. В его глазах горел огонь — не от камина, от чего-то другого. — Я хочу, чтобы ты осталась сегодня, — сказал он. — Не на диване. Со мной. Ирэн замерла. Она знала, что этот разговор рано или поздно случится. Они встречались уже два месяца, держались за руки, целовались, говорили о будущем. Но постель — это было что-то другое. Более интимное. Более страшное. В прошлой жизни у неё были мужчины — но это были не отношения. Это были сделки. Удовольствие без обязательств. Не было таких чувств. — Я... — начала она. — Не бойся, — перебил Перси. — Я не буду торопить тебя. Если ты не готова — я подожду. Ты знаешь. — Я готова, — сказала Ирэн. И удивилась собственным словам. — Я просто... боюсь. — Чего? — Что я не справлюсь. Что это будет... неправильно. Что ты разочаруешься. Перси взял её лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми, нежными. Он смотрел ей в глаза — серьёзно, без насмешки. — Ирэн, — сказал он тихо. — Я не могу разочароваться в тебе. Потому что я люблю тебя. Не за что-то. А просто так. Всё, что ты делаешь — правильно. Потому что это делаешь ты. Он поцеловал её. Нежно, медленно, как будто у них была вечность. Ирэн закрыла глаза и почувствовала, как страх отступает. Его губы были мягкими, тёплыми. Он пах деревом, вином и домом. — Пойдём, — сказал он, вставая и протягивая руку. — Только если ты хочешь. Если нет — мы останемся здесь. Ирэн посмотрела на его руку. Потом в его глаза. В них не было нетерпения. Только любовь. И ожидание. Она вложила свою ладонь в его. — Хочу, — сказала она. — Очень. Спальня Перси оказалась такой, как она и предполагала — аккуратной, с идеально заправленной кроватью, с книгами на прикроватной тумбочке и с фотографией семьи на стене. Но были и детали, которые она не ожидала увидеть — мягкий плед на спинке кресла, пушистый ковёр на полу, маленькая лампа, которая давала тёплый, золотистый свет. И букет полевых цветов в вазе — васильки, ромашки, колокольчики. — Я волновался, — признался Перси. — Убирался три часа. Даже цветы поставил. — Ты невыносим, — сказала Ирэн с улыбкой. — Знаю, — ответил Перси. — Но ты меня терпишь. Он подошёл к ней. Осторожно взял за талию. Притянул ближе. Ирэн чувствовала его дыхание на своей щеке — тёплое, ровное. Её сердце билось так сильно, что она боялась — он услышит. — Мы не должны ничего делать, — сказал он. — Мы можем просто лечь и спать. Я просто хочу, чтобы ты была рядом. — Я хочу большего, — сказала Ирэн. — Я хочу тебя. Всего. Сегодня. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Его глаза скользнули по её лицу — по губам, по щекам, по глазам. Потом наклонился и поцеловал — уже не нежно, а требовательно, с той страстью, которую скрывал за маской официальности. Ирэн ответила. Её руки скользнули под его рубашку — он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Кожа у него была тёплая, гладкая, с лёгкой дорожкой волос ниже пупка. — Ты красивая, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. — Не говори глупости, — ответила Ирэн, но голос дрожал. — Это правда, — сказал Перси, стягивая с неё свитер. — Я люблю твои глаза. Серые, глубокие, как море в Корнуолле. Я люблю твои руки — тонкие, сильные, которые держат перо так, будто рисуют музыку. Я люблю твой смех, который ты прячешь, как драгоценность. Я люблю твою серьёзность, которая таит нежность, которую ты боишься показать. Он целовал её плечи, ключицы, шею — медленно, изучающе, будто хотел запомнить каждую родинку, каждый изгиб. Ирэн закрыла глаза и отдалась ощущениям. Его губы скользили по её коже, оставляя за собой дорожку тепла. Когда он коснулся места за ухом, она выдохнула — непроизвольно, громче, чем хотела. — Здесь? — спросил он, и в его голосе была лёгкая усмешка. — Не останавливайся, — попросила она. Он не остановился. Его пальцы расстегнули пуговицы на её блузке — одну за другой, медленно, будто снимал обёртку с подарка. Ирэн чувствовала, как её тело покрывается мурашками — не от холода, от предвкушения. Каждое его прикосновение было как электричество — лёгкое, но обжигающее. Он снял с неё блузку, провёл ладонями по её плечам, по рукам, по животу. Его пальцы задержались на талии, обводя контуры её тела. — Ты даже не представляешь, как я хотел этого, — сказал он. — Не только сейчас. Все эти месяцы. Каждый раз, когда ты входила в мой кабинет без стука. Каждый раз, когда ты спорила со мной о формулах. Каждый раз, когда ты улыбалась. — Перси... — начала она. — Дай мне просто смотреть на тебя, — попросил он. — Ты слишком долго пряталась. Не только от меня — от себя. И он смотрел. Долго. Так долго, что Ирэн стало неловко. Но в его глазах не было ничего, кроме нежности. Он смотрел на неё как на чудо — на то, что не перестаёт удивлять. Она не выдержала первой. Её руки потянулись к пуговицам его рубашки — дрожащие, нетерпеливые. — Теперь моя очередь, — сказала она. Он не двигался. Просто смотрел, как она расстёгивает пуговицы — одну за другой, медленно, потому что пальцы не слушались. Когда рубашка упала на пол, Ирэн провела ладонями по его груди, по плечам, по ключицам. Кожа у него была тёплой, гладкой, с редкими веснушками на плечах. — У тебя веснушки, — сказала она удивлённо. — Только там, где не видно солнца, — ответил он. — Я не загораю. — Это мило. — Ты единственная, кто говорит это про мои веснушки. Она улыбнулась и поцеловала его в плечо. Потом — в ключицу. Потом — в грудь. Он вздохнул, когда её губы коснулись его соска, и его пальцы впились в её спину. — Ирэн... — его голос сел. — Что? — спросила она, поднимая голову. В её глазах блеснуло что-то новое — не страх, не неуверенность. Игривость. — Ты дразнишь меня. — А ты дразнил меня. Все эти месяцы. Кофе по утрам. Записки. Цветы. Мы квиты. Она наклонилась к его уху и прошептала: — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Не останавливайся. Пожалуйста. Он замер на секунду — как будто переваривал услышанное. Потом его руки сжали её талию, и он перевернул их, оказавшись сверху. — Ты просила не останавливаться? — спросил он, и в его голосе была хрипотца. — Да, — выдохнула она. — Я не остановлюсь. Он поцеловал её — глубоко, требовательно, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось месяцами. Его язык скользнул по её нижней губе, и она ответила — не сдерживаясь, не думая. Он целовал её шею, спускаясь ниже, к груди. Его губы ласкали её — медленно, нежно, с той тщательностью, с которой он подписывал документы. Ирэн выгнулась, вцепившись в его плечи. — Перси... пожалуйста... — прошептала она. — Что «пожалуйста»? — спросил он, поднимая голову. Его глаза блестели в полумраке. — Не мучай меня. — Я не мучаю. Я наслаждаюсь. — Тогда наслаждайся быстрее. Он усмехнулся — низко, гортанно, и это был самый сексуальный звук, который она когда-либо слышала. — Как скажешь. Он вошёл в неё медленно, но не останавливаясь — плавно, глубоко, заполняя её целиком. Ирэн вскрикнула — от неожиданности, от удовольствия, от того, как хорошо ей было. Он замер на секунду, давая ей привыкнуть, и спросил глазами: «Хорошо?» Она кивнула — не могла говорить. Они двигались в ритме, который рождался сам собой — то ускоряясь, то замирая. Перси шептал её имя, целовал её губы, сжимал её руки в своих. Ирэн смотрела на его лицо — сосредоточенное, нежное, счастливое — и чувствовала, как внутри неё что-то растворяется. Все страхи. Все стены. Все «нельзя» и «не получится». — Ты такая красивая, когда смотришь на меня, — сказал он, и его голос дрожал. — Никто никогда не смотрел на меня так. — Как? — выдохнула она. — Как будто я — единственный человек в мире. Она провела пальцами по его лицу — по щеке, по губам, по скулам. Он поймал её руку и поцеловал ладонь, не сбавляя темпа. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя, Ирэн. Я люблю твоё тело, которое становится моим домом. Я люблю твои стоны, которые ты пытаешься сдерживать. Я люблю то, как ты вцепляешься в мои плечи, когда тебе хорошо. Я люблю всё, что ты даёшь мне. Каждый раз. Всё больше. Она не ответила словами. Но её тело ответило — дрожью, тихим стоном, тем, как она выгнулась навстречу ему, как её пальцы впились в его спину, как она прижалась к нему, будто хотела стать частью его. Волна прошла через неё — от макушки до пяток, заставляя каждую клеточку тела гореть. Она не сдерживала крик — он вырвался сам, громкий, свободный, как будто она выпустила на волю всё, что копилось годами. Перси последовал за ней — через мгновение, прижавшись лбом к её лбу, тяжело дыша. Его дыхание было горячим, прерывистым. Он целовал её веки, нос, уголки губ — куда попадало, не разбирая. — Ты прекрасна, — прошептал он. — Даже сейчас. Даже растрёпанная. Даже мокрая от слёз. — Я не плакала, — возразила она слабо. — Плакала. И это было красиво. После они лежали в темноте, переплетённые, и дышали в унисон. Перси гладил её по волосам, по спине, по руке — везде, до чего мог дотянуться. Его пальцы двигались медленно, успокаивающе, как будто он хотел стереть все тревоги, которые когда-либо были у неё. Ирэн лежала на его груди, слушала сердцебиение — ровное, сильное, убаюкивающее — и думала о том, что это, наверное, и есть счастье. Не то, которое показывают в фильмах — с фейерверками и оркестром. А тихое, тёплое, которое пахнет потом, любовью и обещанием завтрашнего утра. — Я никогда... — начала она. — Что? — спросил Перси. — Я никогда не чувствовала себя так. С другими было... нормально. Не плохо, но... как будто я делала что-то не то. А с тобой — правильно. Всё правильно. Каждое прикосновение. Каждое движение. Каждый вздох. Перси поцеловал её в макушку. Его губы задержались на её волосах — он вдохнул их запах, и Ирэн почувствовала, как его грудь поднимается глубже. — Потому что с правильным человеком всё правильно, — сказал он. — Даже когда неправильно. Она подняла голову, посмотрела на него. В темноте его глаза блестели — влажные, счастливые. — У тебя были другие? — спросила она. — Были, — ответил он. — В Хогвартсе. После. Но это было... как пробовать еду, когда ты не голоден. Вроде вкусно, но зачем? Я не запомнил их лиц. Не запомнил имён. Не запомнил ничего, кроме скуки. А с тобой — я голоден. Всю жизнь голоден. И только сейчас наелся. И хочу ещё. И ещё. И всегда. Ирэн улыбнулась. Поцеловала его в уголок губ — нежно, медленно. — Ты говоришь странные вещи, — сказала она. — Я говорю правду, — ответил Перси. — Привыкай. Он обнял её крепче, укутал одеялом и прошептал: — Спи. Завтра будет новый день. И я всё ещё буду любить тебя. Сильнее, чем сегодня. — Ты не устанешь? — спросила Ирэн сонно. — Никогда, — ответил Перси. — Обещаю. Она заснула в его объятиях — впервые за долгое время не одна, не на продавленном диване, не в пустой квартире. А рядом с тем, кто выбрал её. Кто ждал её. Кто не отпускал, пока не услышал «да». Рядом с тем, кто смотрел на неё так, будто она была чудом — и будто это чудо делало его самим собой. Рыжик утром зашёл в спальню, увидел их спящими в обнимку, фыркнул и ушёл на кухню — ждать, пока эти двое соизволят его покормить. Но даже он, практичный кот, понимал — что-то в этом доме изменилось навсегда. И это «что-то» пахло любовью.

***

Ирэн сидела в своём кабинете, пила кофе и смотрела на тигровые лилии — высушенные, но всё ещё стоящие в кувшине. Перси говорил, что нужно выбросить их и купить новые. Ирэн не выкидывала. Они были первыми. На столе лежала записка — новая, только что принесённая совой. «Ирэн. Сегодня вечером я хочу сводить тебя в ресторан. Не в магловский паб, а в настоящий, волшебный. Там подают говорящие десерты. Они говорят комплименты. Я заказал столик на двоих. П.У.» Ирэн улыбнулась. Убрала записку в ящик стола — туда, где лежали все остальные. Их уже было больше тридцати. Она открыла ящик, пересчитала. Сто четыре. Сто четыре записки от человека, который не умел говорить о чувствах, но писал. Каждый день. О том, что любит. О том, что ждёт. О том, что яблочный пирог снова удался. Ирэн взяла перо. Написала ответ — короткий, как она умела: «Хорошо. Во сколько? Ирэн». А внизу, после подписи, добавила: «P.S. Я люблю тебя. В первый раз пишу это. Но не в первый раз чувствую». Она отправила сову и села ждать. Сердце колотилось — она боялась, что он не ответит, что её признание повиснет в воздухе, что он решит, будто она шутит. Но через пятнадцать минут прилетел ответ — всего одно слово, но оно стоило всех книг в мире: «Спасибо. П.» Ирэн рассмеялась. Громко, свободно, так, что Фарнсворт выглянул из своего кабинета и спросил, всё ли в порядке. — Всё отлично, — сказала она. — Всё просто отлично. Она смотрела в окно, на серое лондонское небо, и думала: «Я люблю его. Я люблю его, и он знает. И это — самое страшное и самое прекрасное, что со мной случалось». Она не знала, что будет дальше. Не знала, смогут ли они построить семью, завести детей, прожить вместе долгую жизнь. Но знала одно: сейчас, в эту минуту, она была счастлива. По-настоящему. Без оглядки. Без страха. И этого было достаточно.

***

В одно утро Лондон проснулся белым: снег укрыл крыши, булыжные мостовые, ветви голых деревьев в парках. Ирэн не замечала холода. Она замечала другое — как Перси смотрит на неё поверх очков, когда она входит в его кабинет. Как он поправляет галстук, когда она задерживается на совещании. Как его пальцы — те самые, которые она теперь знала так хорошо — барабанят по столу, если она не пришла на обед вовремя. Они стали парой. Настоящей, официальной, с записками по утрам и поцелуями перед сном. Но Ирэн всё ещё осторожничала. Она не умела быть в отношениях — не умела просить о помощи, не умела принимать заботу, не умела говорить о чувствах. Она училась. Медленно. Спотыкаясь. Но Перси не торопил. Она сидела в своём кабинете с утра до ночи, как и раньше, до Перси. Отчёты множились, портальные потоки вели себя непредсказуемо, а новый проект по оптимизации восточного сектора требовал внимания двадцать четыре часа в сутки. Она приходила в восемь, уходила в десять, а иногда и позже. Забывала поесть, пила холодный кофе и не замечала, как за окном темнеет. Перси замечал. Он замечал всё — тени под её глазами, пустую чашку на столе, недоеденный бутерброд, который Элспет принесла ещё в обед. Он замечал, как она отвечает на его записки коротко, как перестала приходить на ужины, как Рыжик (который теперь жил то у неё, то у Перси, потому что Ирэн часто просила его присмотреть за котом) смотрел на него с укоризной, мол, «ты обещал за ней следить». Перси молчал. Неделю. Две. А потом пришёл в её кабинет без стука, закрыл дверь и сел напротив. — Нам нужно поговорить, — сказал он. Ирэн подняла голову от пергамента. Его голос был спокойным, но она чувствовала под этим спокойствием напряжение — как лёд, под которым бурлит река. — О чём? — спросила она, уже зная ответ. — О тебе. О нас. О том, что ты снова работаешь по ночам, забываешь есть и не приходишь домой до полуночи. — Он говорил ровно, без обвинений, просто констатируя факты. — Ирэн, я не хочу скандалить. Я не буду кричать. Но я не могу молчать, когда ты себя убиваешь. — Я не убиваю себя, — возразила Ирэн. — У меня проект. Сроки. Я не могу бросить, — она не смотрела на него, поэтому не видела, как он закатил глаза. — Я не прошу бросать. Я прошу есть. Вовремя. И спать. Хотя бы шесть часов. — Я сплю. — Ты дремлешь за столом. Это не сон. Ирэн хотела сказать, что он преувеличивает. Но вспомнила, как вчера утром проснулась с пером в руке и с отпечатком пергамента на щеке. И закрыла рот. — Я волнуюсь, — сказал Перси тише. — Я люблю тебя. И мне больно смотреть, как ты себя не жалеешь. — Я не умею иначе, — сказала Ирэн. — Ты знаешь. Я всегда так жила. — Знаю. — Перси взял её за руку через стол. — Но теперь ты не одна. Теперь есть я. И мы можем придумать, как сделать так, чтобы ты не сгорела на работе. Вместе. Он снова сказал это слово. Вместе. Ирэн смотрела на их переплетённые пальцы и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается — не от страха, а от стыда. Она правда перестала замечать, что делает с собой. Правда забывала есть. Правда не спала. — Что ты предлагаешь? — спросила она. Они говорили два часа. Перси не давил, не требовал, не ставил ультиматумов. Он просто предлагал — как на совещании, но мягче, теплее, с поправкой на то, что это не рабочий проект, а их жизнь. Он раскладывал варианты, как таблицы, взвешивал за и против, и Ирэн вдруг поймала себя на мысли, что это удивительно — как хорошо они дополняют друг друга. Она была эмоциональной, когда дело касалось работы — могла спорить до хрипоты, доказывая свою правоту. Он был рациональным — взвешивал, анализировал, никогда не повышал голоса. Она была хаотичной — могла забыть о встрече, если увлеклась расчётами. Он был организованным — записывал всё в блокнот, который носил с собой. Но в главном они были одинаковыми. Оба боялись. Оба сомневались. Оба привыкли полагаться только на себя. И оба учились — учились быть вместе. — Ты будешь уходить не позже девяти, — сказал он. — Это не обсуждается. — А если аврал? — Если аврал — ты пишешь мне, и я приношу тебе ужин. И мы едим вместе. За твоим столом. Или за моим. Неважно. — Ты не можешь контролировать каждый мой приём пищи. — Могу. Я старший советник. Я умею организовывать процессы. — Он улыбнулся, но глаза оставались серьёзными. — Ирэн, я не хочу быть твоей нянькой. Я хочу быть твоим парнем. Который заботится о тебе, потому что ты ему дорога. Позволь мне это. — Я не умею принимать заботу, — сказала она честно. — Научишься, — ответил Перси. — Как научилась говорить «да» свиданиям. Как научилась не работать по субботам. Как научилась гладить кота. — Рыжик сам пришёл. — Рыжик — мудрый кот. Он знал, что тебе нужен кто-то, кто будет тебя любить, даже когда ты этого не заслуживаешь. — Я заслуживаю, — сказала Ирэн с вызовом. — Я знаю, — ответил Перси. — Ты просто не всегда в это веришь. Он встал, обошёл стол и присел на корточки рядом с её креслом. Взял её руки в свои. Ирэн смотрела на него сверху вниз — на его серьёзное лицо, на рыжие волосы, падающие на лоб, на его руки, которые держали её так бережно. — Давай так, — сказал он. — Ты обещаешь мне, что будешь есть горячее хотя бы раз в день. Я обещаю, что не буду тебя контролировать, если ты не будешь врать, что поела, когда на самом деле пила только кофе. — Ты невыносим, — сказала она. — Ты уже говорила, но тебе такой и нужен, — ответил он. — Идёт? — Идёт, — сказала Ирэн. — Но без тотального контроля. — Без тотального контроля, — согласился Перси. — Только любовь и забота. Он поцеловал её. В губы. Долго, медленно, так, что она забыла о недоделанном отчёте. — А сейчас иди домой, — сказал он, отстраняясь. — Уже почти девять. Я провожу. — У меня ещё расчёты... — Расчёты подождут. Рыжик заждался. И я тоже. Ирэн вздохнула, собрала бумаги и встала. Перси помог ей надеть мантию, поправил воротник и взял за руку. — Ты справишься, — сказал он, когда они шли по пустому коридору Министерства. — Мы справимся. — Ты говоришь это так, будто я выздоравливаю, — заметила Ирэн. — Так и есть, — ответил Перси. — Ты выздоравливаешь от одиночества. Это долгий процесс. Но я никуда не уйду. Они вышли на улицу. Снег всё ещё падал — крупными, пушистыми хлопьями, которые таяли на лице и руках. Ирэн подняла голову к небу, закрыла глаза. — Ты знаешь, — сказала она. — В моём... прошлом я никогда не видела снега, не замечала его. Только на картинках. Я всё время работала. — А теперь? — А теперь я стою под снегом с тобой, — сказала она. — И мне хорошо. Перси обнял её. Нежно, бережно, как что-то хрупкое и драгоценное. — Мне тоже, — сказал он. — Очень хорошо.

***

Ирэн пришла к Перси после работы — в десятом часу, уставшая, с пергаментными пальцами. Он уже ждал её с ужином — супом, который сам сварил, и хлебом, который купил в магловской пекарне. На столе горели свечи, хотя в этом не было необходимости — просто для настроения. — Ты не должен был, — сказала она. — Должен, — ответил он. — Я обещал заботиться. Она ела суп, а он сидел напротив и смотрел на неё. Не ел сам — просто смотрел. Она заметила, что он всегда так делает — смотрит, пока она ест, будто проверяет, нравится ли ей. Будто сам процесс её насыщения приносит ему удовольствие. — Ты будешь? — спросила Ирэн, пододвигая тарелку. — Я смотрю на тебя, — сказал он. — Это сытнее. — Ты странный, — сказала она. — Я влюблённый, — ответил он. — И, в нашем случае, это хуже. После ужина они сидели на диване, и Перси читал ей вслух магловский детектив — скучный, с длинными описаниями, но его голос убаюкивал. Он читал с той же тщательностью, с которой подписывал документы, — каждое слово, каждая пауза. Ирэн заснула у него на плече, а он не пошевелился, чтобы не разбудить. Просто сидел и читал дальше, пока не закончилась глава. Она проснулась через час, с отпечатком его рубашки на щеке. — Ты мог меня разбудить, — сказала она. — Не мог, — ответил он. — Ты слишком красиво спишь. Она не знала, что на это ответить. В прошлой жизни никто не говорил ей, что ей нравится, как она спит. Она вдруг подумала: «Мы так похожи. Оба не умеем говорить о чувствах, но показываем их. Он — заботой».

***

Они гуляли по Косому переулку перед Рождеством. Витрины сияли огнями, повсюду висели гирлянды, и даже вечно ворчливый продавец летучих мышей улыбался. Снег скрипел под ногами, и Ирэн чувствовала себя ребёнком — впервые за много лет. — Смотри, — сказал Перси, указывая на витрину магазина подарков. Там стояла крошечная деревянная кошка — точная копия той, что он подарил Ирэн весной. — Она похожа на Рыжика, — заметила Ирэн. — Нет, — сказал Перси. — У Рыжика ухо разорвано. А у этой целое. — Ты заметил разницу? — Я замечаю всё, что связано с тобой. И с твоим котом. Он купил кошку. И потом поставил к себе на рабочий стол — рядом с фотографией семьи. Она посмотрела на него — на его серьёзное лицо, на то, как он поправляет очки, разглядывая фигурку, — и подумала: «Он видит мир не так, как я. Он видит связи там, где я вижу только предметы. Мы дополняем друг друга. Он — мои детали. Я — его целое».

***

Они сидели в её доме, пили горячий шоколад (Перси добавил в него мятный ликёр, сказал, что так вкуснее), и Рыжик спал у них на коленях — растянувшись на двоих, как будто специально. Перси все же покорил его кошачьего сердце рыбными взятками. Камин потрескивал, за окном шумел снегопад, и было так тихо и спокойно, что Ирэн не хотелось двигаться. — У нас уже есть кот, — сказала Ирэн задумчиво. — Осталось ещё четыре. — Четыре? — переспросил Перси. — Я хочу пять. — Она покраснела, но не отвела взгляд. — Всегда хотела. Но боялась, что не смогу заботиться. А теперь... теперь я думаю, что смогу. Перси посмотрел на неё долгим взглядом. Потом улыбнулся. — Пять так пять, — сказал он. — У нас большой дом. Поместится. — У меня дом, — поправила Ирэн. — У нас, — твёрдо сказал Перси. — Привыкай. Она не стала спорить. Потому что он был прав — дом стал их. Не только её. Их. Она вдруг поймала себя на мысли, что это слово — «их» — перестало пугать. Наоборот, оно согревало. Рыжик открыл один глаз, посмотрел на них, фыркнул и снова закрыл. Надменный кот, но даже он понимал — его семейство расширяется.

***

Перси пригласил её в Нору за две недели до праздника. Они сидели в его гостиной, пили чай (Ирэн — чёрный, Перси — с мёдом и имбирём, от которого она воротила нос), и Рыжик охотился за солнечным зайчиком на полу. Ирэн смотрела на Перси — на его расслабленную позу, на то, как он откинулся на спинку дивана, на его руку, лежащую на подлокотнике рядом с её. Они стали так близки. Так естественны друг с другом. Она знала, что он любит читать перед сном, а она — слушать, как он читает. Знала, что он встаёт на полчаса раньше неё, чтобы сварить кофе. Знала, что он поправляет очки указательным пальцем, а не средним. Знала, что он боится пауков — хотя никогда не признается. И он знал её. Знал, что она плачет над глупыми фильмами, но делает вид, что у неё аллергия. Знал, что она любит яблочный пирог больше, чем шоколад. Знал, что она боится темноты — и поэтому оставляет ночник в спальне. Знал, что она никогда не говорит «я люблю тебя» первой — но показывает это тысячей мелочей. — Ирэн, — сказал Перси, ставя кружку на стол. — Я хочу, чтобы ты поехала со мной на Рождество. К моим родителям. В Нору. Ирэн замерла. — В Нору? — переспросила она. — К твоей семье? — Да. Мама уже спрашивала, буду ли я с кем-то. Я сказал, что да. Она очень хочет с тобой познакомиться. — Но мы... — Ирэн запнулась. — Мы не так давно вместе. — Для моей мамы это не важно, — сказал Перси. — Для неё важно, что я счастлив. А я счастлив с тобой. Ирэн чувствовала, как внутри неё борются две силы. Одна хотела согласиться — потому что Перси, потому что его семья, потому что это важно для него. Другая — паниковала. Она не была готова знакомиться с семьёй. Она вообще не была готова к таким вещам. — Перси, — сказала она осторожно. — Я уже обещала родителям. Маргарет и Джеймс ждут меня в Корнуолле. Мы планировали это с лета. Перси молчал. Его лицо было спокойным, но она видела, как дёрнулся его палец на кружке. — Я понимаю, — сказал он наконец. — Твои родители важны. Ты должна быть с ними. — Ты обижен? — спросила Ирэн. — Нет, — ответил он. — Немного расстроен. Но не обижен. Это разные вещи. Он взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, уверенными. — Мы будем вместе не одно Рождество, — сказал он. — У нас ещё будет время. А твои родители заслуживают тебя в праздник. — Твои тоже, — сказала Ирэн. — Мои поймут. — Он улыбнулся, но улыбка была грустной. — Я скажу маме, что ты приедешь в следующий раз. Ирэн хотела сказать что-то ещё. Сказать, что передумает. Сказать, что поедет с ним. Но она не могла. Маргарет и Джеймс ждали её. Она обещала. А она не нарушала обещаний. — Прости, — сказала она. — Не за что извиняться, — ответил Перси. — Ты не виновата. Мы просто пока не научились планировать праздники вместе. Научимся. Он поцеловал её в лоб. Ирэн закрыла глаза и почувствовала, как внутри неё сжимается что-то от нежности и горечи одновременно. Она вдруг поняла, как они похожи в этот момент. Оба боятся сделать неправильно. Оба хотят угодить. Оба ставят чужие чувства выше своих. И оба — ещё не научились говорить «я хочу», не боясь эгоизма. — Мы научимся, — сказала она. — Научимся, — повторил он. — Вместе.

***

Корнуолл в Рождество был прекрасен. Снег шёл и здесь, укрывая скалы и море белым одеялом. Домик родителей пах елкой и имбирным печеньем. Маргарет суетилась на кухне, Джеймс украшал дом волшебными гирляндами (они пели рождественские песни, фальшиво, но весело). Ирэн помогала матери печь пироги, слушала её рассказы о Египте и пыталась не думать о том, что Перси сейчас в Норе, среди своей огромной семьи, и ее место за столом, возможно, пустует. — Ты грустишь, — заметила Маргарет, ставя противень в духовку. — Нет, — сказала Ирэн. — Врёшь. — Маргарет вытерла руки о фартук. — Это из-за него? Ирэн посмотрела на мать. В её глазах не было упрёка — только любовь. — Он хотел, чтобы я поехала к нему, — сказала Ирэн. — К своей семье. В Нору. — И что ты сказала? — Сказала, что обещала вам. — Правильно, — сказала Маргарет. — Обещания надо держать. Но в следующий раз поезжай к нему. Мы никуда не денемся. А он... он ждёт. — Он сказал, что не обижен. — Мужчины всегда так говорят. — Маргарет усмехнулась. — Но это не значит, что им не больно. Ирэн обняла мать. Крепко, по-настоящему. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За то, что вы есть. За то, что ждали. За то, что купили мне дом. За всё. — За всё не благодари, — сказала Маргарет, гладя её по волосам. — Мы родители. Ирэн вдруг подумала, как сильно она изменилась за этот год. Раньше она не умела обнимать. Не умела говорить «спасибо». Не умела чувствовать. А теперь — училась. И Перси был тем, кто показал ей, что это возможно.

***

В рождественское утро Ирэн проснулась от того, что сова стучала клювом в окно. Не простая сова — большая, снежно-белая, с золотыми глазами. В лапах она держала тяжёлую коробку, перевязанную серебряной лентой. — Это тебе, — сказал Джеймс, впуская сову. — От кого? Ирэн не нужно было спрашивать. Она знала. Она развязала ленту дрожащими руками. Открыла коробку. Внутри лежал футляр из тёмного дерева. Ирэн открыла его — и замерла. Украшения. Целый набор. Тонкая цепочка из белого золота с крошечным сапфиром в форме кошачьего глаза. Серьги-гвоздики с такими же сапфирами. Браслет — изящный, с гравировкой на внутренней стороне. И кольцо. Простое, серебряное, с выгравированной надписью: «Ирэн. Всегда». Внизу лежала записка. Почерк — каллиграфический, с идеальным наклоном, но буквы чуть дрожали. «Ирэн. Я знаю, что ты не любишь украшения. Ты говорила, что они мешают. Но я хочу, чтобы ты носила их. Не потому, что они дорогие. А потому, что каждый раз, когда ты коснёшься цепочки или браслета, ты вспомнишь, что я рядом. Даже когда мы не вместе. Особенно когда мы не вместе. Носи их почаще, пожалуйста. Для меня. С Рождеством, любовь моя. Перси». Ирэн смотрела на украшения, и слёзы текли по её щекам. Она не плакала на Рождество никогда. Даже в детстве. Но сейчас слёзы лились сами. — Он хороший, — сказала Маргарет, заглядывая через плечо. — Очень хороший. — Я знаю, — прошептала Ирэн. — Я знаю. Она надела цепочку. Браслет. Серьги. Кольцо. Потом посмотрела в зеркало. Сапфиры сияли в свете рождественских гирлянда. И её глаза тоже. «Ты рядом, — подумала она. — Я чувствую». Она написала ответ — короткий, как всегда, но в этот раз вложила в него всё, что не могла сказать словами: «Перси. Украшения прекрасны. Я надела их и не сниму. Обещаю. С Рождеством. Я скучаю. Ирэн». И добавила внизу, под подписью: «P.S. Я люблю тебя. Всё ещё. И всё сильнее». Сова улетела, унося письмо. А Ирэн стояла у окна, сжимая в руке кольцо, и смотрела на заснеженное море. Где-то там, в Норе, среди рыжих волос и рождественских огней, Перси читал её письмо. И улыбался. Потому что на его столе, рядом с деревянной кошкой и фотографией семьи, теперь стояла её фотография — та, которую он сделал тайком, когда она не видела. На ней Ирэн смеялась. По-настоящему. Свободно. «Я сделаю так, чтобы она всегда так смеялась», — пообещал он себе. И взялся за перо, чтобы написать ответ.