И твоë присутствие всë развеяло

С тех пор как мы вернулись, прошло около двух дней. Девочку мы таки назвали Бертой. После обследования у врачей, где её пришлось удерживать троим взрослым мужчинам, серьезных травм обнаружено не было — если не считать её зашуганного состояния. Она была выращена искусственно, и какие именно опыты над ней проводили, оставалось загадкой, но точно ничего приятного. Пришлось пока оставить её в комнате наедине с собой — под ненавязчивым присмотром, конечно — и как-то разобраться с собственной смертельной усталостью. Путешествие в Японию из Лондона и назад с таким жутким графиком неимоверно вымотало меня. Не хватало только отлежаться в царстве Морфея пару суток и снова приступать к чему-то новому. Проведя весь день за бумажной работой, я наконец ополоснулся под горячим душем. Выплывая из ванной, довольный после процедур, я направился к дверям библиотеки; шаги гулкими мокрыми шлепками отпечатывались в высоком длинном коридоре. Так как близился вечер, через большие витражные окна падал яркий малиновый свет. Наступающий закат скользил по полам и стенам старого поместья, а тени деревьев задорно танцевали под порывами ветра, заставляя световые пятна метаться так, что приходилось щуриться. Наконец я скрылся за массивными дубовыми дверями библиотеки. Солнца здесь уже не было видно, и я вздохнул, отыскивая взглядом высокую фигуру среди столов и книжных полок. Силуэт на кровати в самом дальнем углу пошевелился при моем появлении — ждал, значит. От этого неожиданно захотелось улыбнуться. Было... приятно. Завернув налево и быстро преодолев расстояние вдоль высоченных стеллажей, я оказался у небольшой лестницы и взобрался наверх. Спальное место находилось на удобной высоте: можно было сойти прямо на верхушку одного из книжных шкафов и спокойно передвигаться «по второму этажу». Михаэлис, казалось, вообще всегда ходил в чересчур официальной одежде. Даже сейчас его домашний комплект из рубашки и брюк напоминал модный костюм и резко шел вразрез с моим белым шелковым халатом. Как только я поднялся, напарник заговорил: — Дорогой, твои рога нуждаются в уходе. Ты скоро снова начнешь биться ими о дверные косяки. Еще в Японии я заметил, что они в неприличном виде. Он смотрел очень выжидающе. Только после этих слов мой взгляд метнулся к месту рядом с Мишей. Ну да, там уже стоял поднос, полный уходовых средств. Что именно он находил такого занимательного в том, чтобы пилить и шлифовать рога — помимо своих, еще и мои — я так и не понял. — М-да, есть в твоих словах доля истины. Но это решается за десять минут, нечего и париться, — бросил я. Михаэлис явно мне не поверил. Прошагав по накрытому пледами матрасу, под которым поскрипывали пустые полки, я подошел к стеллажам, прилегающим углом к нашей самосборной кровати. Порывшись в глубине полки на уровне лица, я достал предмет, вызвавший на лице моего ненаглядного в высшей степени скептическое выражение. — Это... — начал он, но на заминке я его перебил. — Это «Makita», аккумуляторная болгарка, Миш. Эффективная, недорогая и действенная. При включении машинка огласила библиотеку совсем не приятным, громким визгом — в аккумуляторе еще оставался заряд. Спрыгнув с края кровати, я приземлился напротив зеркала, которое Михаэлис по моей просьбе добродушно пришпандорил к стенке шкафа. — Генри! Не смей!.. — мило было с его стороны пытаться меня остановить. Эта его привычка мерить меня древними демоническими мерками была совершенно глупой. Его возмущения и мои мысли прервал звенящий звук диска. Подойдя ближе к зеркалу, я поднес инструмент к правому рогу, направляя его под углом. Свист давил на уши, от рога летела мелкая черная стружка. Ощущения были не из приятных: вибрация противно отдавала прямо в череп. Паршивое чувство отступило вместе с упавшим на пол куском рога длиной сантиметров в десять. Болгарка оставила после себя неэстетичный острый обрубок, впрочем, это решится позже. Сразу за правым я продолжил ту же манипуляцию с левым, срезая длину. Как только второй обломок с характерным звуком упал у моих ног, чужая рука перехватила «Макиту» в моей ладони и выключила её. Неприятно — вновь наступившая тишина стала оглушительной. В зеркале я увидел, что чёрт стоял рядом со мной, не отпуская руки с болгаркой и очень, очень сердито стреляя взглядом в мою сторону. От этого стало неуютно. Все эти чувства, перемешиваясь с еще гудящей вибрацией по телу, неприятно отдавались в голове лёгкой тянущей болью, а вместе так и вовсе заставляли прикрыть глаза и терпеть подступающую тошноту. Надо же было ему вмешаться. «Макиту» Михаэлис медленно забрал из моей ладони и отложил куда-то на пол, не сводя с меня прищуренного взгляда. Это молчаливое недовольство я бы почувствовал, даже если бы мне завязали глаза. С глубоким вздохом я снова посмотрел в зеркало, но не увидел его. Демон стоял прямо передо мной, хмуро оглядывая сделанную инструментом работу, после чего накрыл оба моих рога своими ладонями и стал водить по ним пальцами, очевидно негодуя от моего варварского метода. — Я не могу даже думать о том, что ты делаешь, Генри. Это богохульство, — очень насуплено рычал сквозь зубы демон, хотя выглядело это так, будто он съел лимон, целый ящик лимонов. — И какого же бога я оскверняю? — Моё эстетическое чувство. Это выглядит ужасно, как попытка отремонтировать скрипку Вивальди с помощью дрели. — Во времена Вивальди не было дрели. — Тогда молотком! Не уходи от темы. Пришлось капитулировать. Проще согласиться с чёртом, чем его переспорить. Подняв руки в знак поражения, я заметил, как чужое лицо вышло из состояния «изюма» — это был хороший знак. В следующий момент многоуважаемый эстет, взяв меня за левое запястье, повёл за собой по лестнице назад, на кровать. — Будешь сидеть смирно и не рыпаться. Я не собираюсь даже рядом с тобой стоять, пока ты в таком виде. — Теперь это ископаемое будет ворчать. Другого, впрочем, и не ожидалось. Михаэлис точно так же насупливался, когда я сказал о том, что стратегия ловли покемонов похожа на призыв демона, и что сам Михаэлис, наверное, был бы Чаризардом. Чёрт тогда обиделся, а мне лично Чаризард нравится. — Хорошо-хорошо, ваше ужаснейшество, неуч слушает ваши наставления, — я поклонился, пытаясь сложить руки в ученическом приветственном жесте. Пытался, потому что левую конечность так и не освободили. Вышло ужасно даже по моим меркам. Демонюга даже ухом не повёл в сторону моих маломальских стараний. Он лишь усадил моё тело на мягкий плед поверх матраса и стал разбираться с чем-то своим. Со стороны я смог разглядеть, вероятно, полотенце, какой-то деревянный поднос с принадлежностями, напоминающими наждачку, и какой-то флакон. Через пару минут ожидания напарник уселся сам позади меня, положил руки мне на плечи и мягко потянул на себя, заставляя медленно лечь. Под головой я почувствовал чужие колени, накрытые сверху, видимо, тем самым махровым полотенцем, смоченным тёплой водой. Чёрные когтистые пальцы обхватили моё лицо и повертели голову из стороны в сторону, а после переместились на рога. Лицо же у чёрта из скуксившегося стало сосредоточенным. Настолько серьёзно для него было решить этот вопрос, хотя, если честно, я почувствовал себя крысой или лягушкой... ну, и над кем там ещё опыты ставят. Правда, это так же быстро прошло, как и появилось, стоило чужому взгляду метнуться по мне целиком. Это уже было похоже на что-то... ценное, как те люди, что смотрят на своих детей, возлюбленных, родителей, близких друзей. Миша от них может и далёк, думаю, именно поэтому это "что-то" и отличается от простой людской любви: более старое, более жаркое и опасное. Рога, точно. В его руках появился инструмент, с виду точно напильник. Побрызгав на рога водой, он взял один в руку и стал упорно работать над его формой, иногда беря мокрые салфетки и протирая инструмент. Занятие это оказалось на удивление медитативным. Меня настолько раскумарило от тихого повторяющегося звука и тепла от полотенца, что я задремал прямо на чужих коленях. Сквозь сон я лишь смутно ощущал, как напарник убрал напильник, а потом запахло чем-то приятным — наверняка каким-то эфирным маслом. И по двум моим рогам — теперь уже точно не обрубкам — стало скрежетать то, что я ранее обозначил как наждачку. * — И совсем не то, что после твоего варварства, а? — о, гордость за себя сквозила в каждом его слове. — Йо, они не слишком острые? — коснуться кончиков оказалось не очень приятно, хотя теперь они и правда выглядели в разы лучше. Тут и правда было чем гордиться. Рога теперь напоминали два острых пика, поблескивающих в свете ламп; размер был в самый раз, чтобы больше не биться башкой о дверные косяки. — Спасибо, — позволив себе немного сентиментальности, я развернулся от зеркала и, подойдя к нему, потянулся вверх, оставив на щеке легкий поцелуй-бабочку. В ответ я услышал довольное тарахтение. Если Михаэлис после каждого такого раза будет светить своей довольной мордой, может, я и правда отложу «Макиту» на какое-то время.