Красные тени над Готэмом

      <<Мэтт>> Мэтт потянулся, пока в плечах не щёлкнуло. Скованность в теле идеально совпадала с напряжением в голове. Воздух Готэма казался сегодня ещё тяжелее обычного — грязный, давящий и полный шума. Каждое сердцебиение, каждый шорох, каждая приглушённая ссора с улицы накатывали на его чувства, пока всё не сливалось в тупую боль за глазами. Ему нужно было пространство. Тишина. И если вселенная вдруг решила быть щедрой, то ещё и домой. — Я пойду пройдусь, — сказал он, снимая трость со стены. — К обеду вернусь. — Постарайся, — крикнул Уэйд откуда-то из глубины помещения. — Я тут собираюсь приготовить нормальную еду. Голос Питера прозвучал следом, он был настороженным и уже почти в панике: — У нас... у нас нет кухонной техники. У нас даже кухни нет. Чем ты вообще собрался готовить? — Ничего не скажу, — бодро отозвался Уэйд. Мэтт не стал дожидаться неизбежного взрыва. Он уже был на полпути к выходу, и у него даже рот дёрнулся в подобии гримасы, когда он шагнул на улицу. Что бы Уэйд ни собирался натворить, Мэтт в этом участвовать не хотел.

***

Он шёл по улицам Готэма, по крайней мере по той части, которую успел узнать как Ист-Энд. Воздух был густым от выхлопов и влажного асфальта, запах намертво цеплялся за одежду. Где-то вдалеке выла сирена, а под ней пульсировал целый город — сердцебиения, шаги и вода, скользящая по забитым ливнёвкам. Готэм был громким не только на слух. Он давил на него целиком. Никогда ещё Мэтт не чувствовал себя настолько не на месте. Завтра Питер начинал стажировку с двух тридцати до пяти. Парень нашёл работу раньше, чем Мэтт вообще понял, что делать с собой. Это было унизительно. И немного жалко. Питеру шестнадцать, он едва вылез из детства, а уже держит их на плаву, пока сам Мэтт бесцельно ходит по городу, который будто построили из одной только тени. Впрочем, он всегда умел хотя бы в тенях прятаться. Он пнул по асфальту мелкий камешек. Уэйд был на взводе — это чувствовалось. Рано или поздно сорвётся и натворит что-нибудь идиотское. Мэтт ощущал это как надвигающуюся грозу. И не был уверен, что в таком случае ему хватит терпения его остановить. Они пробыли здесь всего несколько дней, а ему уже казалось, что слишком долго. Мэтт хотел домой. В контору. К делам на столе. К ровному гулу Адской Кухни. Хотел вернуться к понятной жизни. Хотел сдержать обещание. Вечер настолок, подумал он, сжимая челюсть. Я обещал Карен и Фогги, что не пропущу. Больше не пропущу. Он вздохнул и склонил голову, вслушиваясь в город. С Готэмом было что-то не так. Его сердцебиение было неровным, тревожным. Даже сам воздух гудел напряжением, будто город держался только на чистом упрямстве. Интересно, есть ли тут церкви? Не чтобы поговорить со священником — исповедоваться он предпочитал с отцом Лантомом. Но ему хотелось тишины. Привычного запаха воска и старого дерева. Эха шагов в месте, созданном для покоя. Может, тогда его чувства перестанут кричать хотя бы ненадолго. Потому что в этом городе всё горело. Каждый звук был слишком острым, каждый запах слишком сильным. А Мэтту хотелось только немного мира. Места, которое не ощущалось бы так, будто уже умирает.

***

Мир, конечно же, оказался космической шуткой. Мэтт вообще-то должен был знать лучше, чем рассчитывать хотя бы на минуту покоя. Чем дальше он уходил в город, тем резче становились звуки — неровный ритм шагов и рваное испуганное дыхание. Умоляющий женский голос. Низкий и угрожающий мужской. Мэтт пошёл на звук, не раздумывая. Переулок нашёлся легко — по дешёвому одеколону и всплеску адреналина. Мужчина уже почти прижал женщину, когда Мэтт резко шагнул вперёд и как бы случайно врезался в него. — О боже, — сказал он с безупречно подобранной неловкой и виноватой интонацией, — Простите, пожалуйста. Мужик резко развернулся к нему, голос был хрипл от злости. — Тебе жить надоело? Мэтт склонил голову, разыгрывая непонимание. — Нет? Я не хотел вас задеть, мистер. Наверное, не туда свернул. Тот схватил его за ворот. Ткань натянулась на шее, но Мэтт обмяк, продолжая играть роль. За спиной нападавшего он услышал, как женщина тихо пятится, по миллиметру, а потом срывается на бег. — А ну вернись, воровка... Мужчина сам себя оборвал, зло скрипнув зубами. Пульс у него резко подскочил, и голос потяжелел. — Ты связался не с теми людьми. Удар Мэтт услышал ещё до того, как он пришёл: смещение веса, дыхание сквозь зубы и шорох ткани. Но не двинулся. Кулак врезался в челюсть, дёрнув голову вбок. Боль вспыхнула одновременно тупо и остро, когда он рухнул на асфальт, содрав ладони. Следующий удар пришёлся по рёбрам. Потом ещё один. Он молчал. Ни звука, ни стона. Только дёрнувшаяся челюсть и пальцы, впившиеся в холодный бетон. Он не имел права драться в ответ — не в гражданке, не как Мэтт Мёрдок. Но каждое его чувство орало двигаться, бить, ломать этому типу нос и чувствовать, как трещат костяшки... И тут он услышал это — как воздух сместился от новых шагов. Тяжёлые ботинки. Уверенный темп. Спокойное сердцебиение. Ни всплеска адреналина, ни страха. Кто-то, привыкший контролировать ситуацию. — Эй. Голос прорезал шум ровно и низко. Мэтт узнал его мгновенно. Красный Колпак. — Хватит. Мужик с ножом застыл. — К-Красный Колпак? — Ты на моей территории, — низко и зло сказал Колпак. — Передай Сионису, что если он ещё раз полезет на мой участок, я сам к нему зайду. Со спортивной сумкой и топором. — Нет! Нет, я... я просто гнался за девчонкой, она должна денег! — И это каким-то образом привело к тому, что ты избивал слепого? — голос Колпака стал ещё мрачнее. Холодный контроль и угроза. — Не твоё дело, — огрызнулся мужчина, но голос у него уже дрожал. Мэтт не шелохнулся. И не нужно было. Он услышал щелчок снятого предохранителя и короткий шаг вперёд. — Сейчас станет моим. Раздался короткий резкий звук — металл о бетон, болезненный выдох и потом тяжёлое падение. Мужик вырубился ещё до того, как толком рухнул на землю. — Он без сознания, — спокойно сказал новый голос. — Ты в порядке? Мэтт медленно поднялся, словно всё ещё был оглушён. Отряхнул ладони и вытянул руку в воздух, будто нащупывая трость. Колпак подошёл ближе, ботинки зашуршали по асфальту и кожа доспеха тихо скрипнула, и вложил трость ему в ладонь. Мгновение его рука в перчатке полежала у Мэтта на плече. — Не стоит одному бродить по этим улицам, Мэтт. Мэтт чуть повернул голову в его сторону. — Мы уже встречались? Пауза. Потом сухое: — Допустим. Красный Колпак. На губах Мэтта мелькнула тень улыбки. — Так я и думал. По настроению узнал. Колпак коротко и грубовато хмыкнул. Отошёл проверить пульс нападавшему и пробормотал себе под нос: — Любители. Мэтт слушал: движение ткани, тихий выдох в шлем и металлический звон, когда оружие убрали обратно. — Скажи-ка, Мэтт, — после долгой паузы спросил Колпак, голос балансировал между любопытством и подозрением. — Что делает такой, как ты, один в Готэме в такое время? Вопрос показался Мэтту странным. Было раннее утро; воздух прохладный, трафик уже загудел. Солнце встало как минимум час назад. Неужели тут люди и по утрам не гуляют? — А где твои друзья? Семья? Как ты там их называешь. — Остались там, где мы сейчас живём, — ровно ответил Мэтт. — Захотелось пройтись. Подышать свежим воздухом. Посмотреть на город и всё такое. Колпак коротко и безрадостно хмыкнул. — В Готэме нет свежего воздуха. По крайней мере здесь. — пауза. — Провести тебя обратно? Мэтт едва не рассмеялся. Мысль о том, что ему нужен эскорт, была смешной, хотя, если уж честно, с ролью «нормального слепого» он справлялся так себе. — Вообще-то, — вместо этого мягко сказал он, — в Готэме есть церкви? — Церкви? — Колпак явно сбился. — Я католик, — просто сказал Мэтт. В ответ повисла тишина. Такая густая, что сразу было ясно: этого от него не ожидали. — Католик, значит? — наконец сказал Колпак, и в голосе даже мелькнуло веселье. — Не сказал бы, что ты воскресный тип. Мэтт слабо улыбнулся. — Ты бы удивился. Тот хмыкнул. Не поверил, разумеется. Сердце у него оставалось ровным, но ритм изменился и стал более внимательным и взвешанным. — Уверен, что хочешь шляться тут? — спросил он. — Это не тот район, где стоит заниматься осмотром достопримечательностей. Некоторое дерьмо в Готэме и до темноты не ждёт. Мэтт чуть склонил голову, и в голосе мелькнуло почти веселье. — Я справлюсь. Пауза перед ответом была ровно такой длины, чтобы понять: Колпак уже почти решил ничего не говорить. — Да. Похоже, что да. Как рёбра? Сказано было почти небрежно, но на деле прощупывая почву. Засранец. Уголок рта у Мэтта дёрнулся. — Бывало и хуже. Так что там с церквями? Колпак чуть отступил, голос смягчился. — Есть несколько. В основном старые. Некоторые ещё работают, но половина — прикрытие для чего похуже. Смотря что ищешь. — Место, где ещё верят, — сказал Мэтт. Он услышал реакцию ещё до слов — короткий сбой в груди, дыхание человека, которого задело. Колпак недоверчиво хмыкнул. — Удачи найти такое в Готэме. — Потом нехотя добавил: — Ближайшая через два квартала. Кажется, заброшенная. Мэтт кивнул больше по привычке. — Ничего страшного. Церковь есть церковь. Спасибо за помощь. Всего доброго. И пошёл. — Эй, эй! — резко окликнул его Колпак. — Я не дам тебе просто так уйти одному. Тебя убьют, а у меня нет желания потом разбираться с последствиями. Мэтт остановился. Молодой голос выдавал его с головой, лет двадцать с небольшим, никакой модулятор этого полностью не скрывал. — У тебя других дел нет? — Шутишь? Ты же идеальная мишень, — слишком быстро ответил Колпак. — Любой местный урод попробует тебя ограбить или избить. Так что, если позволишь мне идти рядом, сделаешь мне одолжение. Вот оно — беспокойство, замаскированное сарказмом. Причём сам он своим оправданиям не особенно верил. Мэтт сухо выдохнул. — То есть ты используешь меня как приманку? — Ну... Колпак замялся. Мэтт услышал быстрый глоток, тихий шорох ткани — он переступил с ноги на ногу. — Я бы это так не формулировал. Слушай... — Ладно, — перебил его Мэтт с лёгким пожатием плеч. Кончиком трости коснулся мокрого асфальта, уловил скользкость и край водостока. — Веди. В ответ раздалось приглушённое ругательство и скребущий поворот каблука — Колпак пристроился рядом. Мэтт подстроился под его шаг: чуть слишком быстрый и нервный; плечо режет воздух, когда тот наклоняется ближе; на поясе дребезжит какая-то металлическая деталь. Он позволил городу вести себя и позволил этому парню караулить себя. Если беда придёт, Мэтт услышит её раньше, чем она приблизится.

***

До церкви они добрались легче, чем он ожидал. Никто их не остановил, никого не смутило, что Красный Колпак сопровождает слепого через Ист-Энд. Всё дело было в человеке рядом: резкий запах оружейного масла, тяжесть брони и ровные уверенные шаги, в которых звучала тихая власть. Да, люди его боялись. Но там было и что-то ещё. Уважение. Даже дети по пути окликали его, быстро здоровались и тут же убегали. — Ну вот, пришли, — сказал Колпак наконец. — Я почти завидую тому, что ты не видишь. Это место — чистая помойка. Мэтт фыркнул. — Может, я и не вижу, но уж точно чувствую, как оно пахнет. Пыль, сырость и лёгкий металлический запах старых гвоздей или ржавых подсвечников. Деревянные ступени скрипели под ногами, когда он поднялся и вошёл внутрь. Пространство было пустым, но не разрушенным. Ни дыр, ни текущей крыши. Просто тишина. Слишком большая для такого города. — От этого места у меня мурашки, — пробормотал Колпак за его спиной. Мэтт повернулся к голосу. — Только не говори, что Красный Колпак боится старой церкви. — Назовём это здоровой паранойей, — сказал тот сухо, но настороженно. — Готэмцы суеверны. Наверное, поэтому тут пусто. Даже сквоттеры долго не держатся. Только люди без души стали бы занимать церковь. Мэтт провёл рукой по краю скамьи, нашёл место и сел. Дерево под пальцами было прохладным, сглаженным бесчисленными руками и молитвами. Он чуть наклонил голову, слушая тихий гул старого здания — эхо шагов, потрескивание свечей, далёкий шум улицы. — Церкви должны быть убежищем, — тихо сказал он. — Если людям нужна безопасность, они не должны бояться приходить сюда. — Образцовый католик, да? — в голосе Колпака смешались поддёвка и защита. Мэтт слабо улыбнулся. — Вижу, ты не из тех, кто ходит по воскресеньям? Повисла пауза — не неловкая, но ощутимая. В ней было много того, чего никто из них вслух не говорил. — Я никогда не ходил в церковь, — наконец сказал Красный Колпак. — Однажды из любопытства прочитал Библию. Особо ничего не вынес. Пытался в веру. Не прилипло. Мэтт чуть кивнул, голос у него стал мягче. — Один священник как-то сказал мне, что вера — это не про уверенность. Это про сомнение. Про то, чтобы верить, даже когда всё вокруг убеждает не верить. — Ага, ну да, — Колпак переместил вес, ботинки тихо скрипнули по полу. — Только вера пули не останавливает. И плохих людей тоже. Хочешь, чтобы мир стал лучше, — стреляешь в проблему и идёшь дальше. Челюсть у Мэтта напряглась. На наживку он не клюнул. — А если это не помогает? — Тогда стреляешь ещё раз. Пальцы Мэтта легли на рукоять трости. — Мир не починишь, убивая всё, что в нём неправильно. Шлем повернулся к нему, голос чуть искажался модулятором. — Ты удивишься, как далеко это может завести. Мэтт откинулся назад, ладони лежали на гладком дереве скамьи. — Убийство ничего не чинит. Оно просто заменяет одну проблему другой. Колпак коротко, безрадостно усмехнулся. — Похоже, ты эту фразу заранее репетировал. — Возможно. — Дай угадаю, — голос ушёл в почти презрительное шипение. — Ты из тех «нельзя опускаться до их уровня». Я таких видел. Всё про мораль, милосердие и прочее дерьмо — пока кто-то из их близких не оказывается на столе морга. Тогда до них наконец доходит. Только я не жду так долго, чтобы нажать на спуск. Мэтт не поддался. Слишком уж это напоминало старые споры с Фрэнком. Хотя, по крайней мере, Колпак пока не пытался доказать свою точку зрения пулей. Если бы Мэтт был в маске, это могло бы быстро измениться. Снова тишина. Тяжёлая. Скрип старого дерева. Звук сердца под броней — ровный и размененный, но под ним нитка злости. — Ты говоришь как человек, который видел худшее, — тихо сказал Мэтт. — Я живу в Готэме, — ответил Колпак. — Худшее само приходит ко мне. Мэтт один раз кивнул, пальцами скользнул по трещине в дереве. Поверхность была шершавой, местами готовой оставить занозу, но всё ещё крепкой. — Это не значит, что ты обязан отвечать тем же. — Легко говорить, когда не ты каждую ночь соскребаешь кровь с асфальта, — отрезал Колпак. Голос был не жестокий, а просто усталый. Слишком много таких ночей. — Думаешь, людей можно уговорить измениться? Думаешь, им вообще нужно искупление? Половина этого города построена на трупах. Мэтт не изменился в лице. — А убийство добавляет новые. Под шлемом вырвался неверящий смешок. — Звучишь как один из тех добряков в маске. Не говори, что ещё и молишься, волонтёришь и веришь во вторые шансы. Ты не понимаешь ни черта. — Я... ну, был... адвокатом, — просто сказал Мэтт. Это заставило Колпака замолчать. — ...Серьёзно? — Серьёзно, — и на губах у Мэтта появилась лёгкая улыбка. — И что, один из тех корпоративных акул? — в голосе снова зазвенела жёсткость. — Защищал худших, пока не понял, что сам стал одним из них? Потом прозрел и начал проповедовать мораль? Так? Мэтт неожиданно сам для себя коротко и по-настоящему рассмеялся. — Это... вау... очень творческая версия, — сказал он всё ещё с тенью улыбки. — Не особенно точная, но творческая. Он наклонился вперёд, упёршись локтями в колени. — Мы с моим партнёром ушли из крупной фирмы, пока она нас окончательно не сожрала. Могли бы остаться. Зарабатывали бы столько, что не знали бы, куда девать деньги. Но от всего этого слишком сильно... воняло чем-то неправильным. Чуть наклонил голову. — Вместо этого мы открыли свою контору. Маленькую. Когда-то это вообще была чья-то квартира. Ни вывески, ни нормальной мебели — два стола, кофеварка, которая еле дышала, и лист бумаги на двери: «Адвокаты». Из него вырвался тихий смешок. — Не роскошь, конечно. Но к нам стали приходить люди. Квартиросъёмщики, которых выдавливали из домов. Работники, которых обманывали корпорации. Люди, обвинённые в том, чего они не делали. У большинства не было денег нам платить. Некоторые приносили еду — пироги, запеканки, всё, что могли. На этом мы и жили. Он большим пальцем провёл по выбоине в дереве, нащупывая место, где время отполировало поверхность до гладкости. — Хочешь знать, чему меня это научило? Колпак даже не задумался. — Тому, что система сломана. И что плохие всегда побеждают. Мэтт покачал головой. — Нет. Тому, насколько хорошими могут быть люди. Даже когда у них уже ничего не осталось. Даже когда мир забрал у них всё. Тишина снова осела между ними. Мэтт слушал приглушённый гул города за витражами, старые лампы в здании напротив, сирены, ползущие по улицам. Где-то резко засигналили. Жизнь продолжалась, будто ничего из этого не имело значения. — Иногда закон подводит людей, — тихо сказал он. — Но именно поэтому существуют такие, как ты. И другие — герои и линчеватели. Чтобы спасать тех, про кого система забыла. — Но ты всё равно против убийств, — сказал Колпак. — Разумеется. Я католик. Мэтт сухо усмехнулся — больше по привычке. На этом всё не заканчивалось, но сейчас был не тот момент. — Даже против смертной казни? — Разумеется, — без колебаний ответил Мэтт. — Но тут дело скорее не в вере, а в принципе. Я не считаю, что государство вообще должно иметь право убивать своих граждан. — Да? Мэтт чуть повернулся к нему. — Ты сам только что сказал: система ломается. Так зачем давать этой же сломанной системе право решать, кому жить, а кому умереть? Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть. — Это слишком большая власть для кого угодно. Тишину прорезал женский голос, чёткий и ясный, в ухе Колпака: — Оракул — Красному Колпаку. Приём. Колпак тяжело выдохнул. — Одну секунду. Он отошёл к задней части церкви. Шаги были быстрыми, но выверенными. Мэтт слышал, как скользит кожа, тихо звенит металл, когда тот поправляет снаряжение. — Красный Колпак на связи. Что у тебя, О? — Ограбление банка. Верхний Ист-Сайд. Ты нужен там срочно. — С каких это пор я стал вашим дневным мальчиком на побегушках? — пробурчал он. — С тех пор как Сигнала и Спойлер нет в городе, а Чёрная Летучая Мышь всё ещё за границей. Днём у нас нехватка рук. Так ты идёшь или нет? После короткой паузы: — Ладно. Уже выдвигаюсь. Он вернулся, шаги стали быстрее. — Мне нужно по делу. Ты... Фраза повисла. Он так и не нашёл, как её закончить. — Я слеп дольше, чем был зрячим, — с лёгкой улыбкой сказал Мэтт. — Со мной всё будет в порядке. Иди. Колпак замешкался буквально на полсекунды, потом коротко кивнул и развернулся. Мэтт услышал, как церковная дверь с шипением открылась, в помещение хлынул городской шум и тут же был отрезан после закрытия двери. Мэтт ещё какое-то время вслушивался в удаляющиеся звуки, потом медленно выдохнул, и тишина пустой церкви снова осела вокруг.

***

Первым его встретил запах. Горелое масло, дым и ещё что-то едкое снизу — смесь провала и плохих решений. Мэтт замер в дверях. — Что, — очень медленно спросил он, — вы натворили? — Завтрак! — слишком бодро объявил Уэйд. Судя по звуку, он стоял над каким-то маленьким, жалобно шипящим подобием плиты. — Узри! Самая важная трапеза дня — приготовленная с любовью, страстью и минимальным побочным ущербом. Где-то в помещении был огонь. Мэтт слышал его мягкое и настойчивое потрескивание, которому никак не место в этой «кухне». Нервный голос Питера раздался рядом, но он уже почти смеялся: — Он сказал, что знает, что делает. — Я знал, что делаю, — возразил Уэйд, бряцая лопаткой о металл. — Пока яйца не предали меня. Мэтт сжал переносицу, внутренне проклиная все решения, которые привели его к этому моменту. — Ты купил плиту. — Переносную плиту, — гордо поправил Уэйд. — Нашёл возле мусорки. Почти новая! Ну ладно, недавно выброшенная. Мэтт пересёк комнату, трость стучала по полу. — Ты сожжёшь это здание. Питер беспомощно пожал плечами. — Я пытался его остановить. Он сказал, цитирую: «Дай мужику накормить семью, Пити». — Ну да, именно так выглядит семейный обед, — пробормотал Мэтт. — Угарный газ и плохие жизненные решения. Уэйд оскорбился искренне. — Вообще-то яйца были фермерские. — Были вчера, — сказал Питер. — А сейчас они просто... обугленные призраки. Мэтт нашёл столешницу, а саму плиту по жару и запаху. Повернул ручку, пока шипение газа не стихло. — Ты в курсе, что это даже не к нормальной розетке подключено? Ты это подцепил к... что это вообще? — Удлинитель, — слишком быстро сказал Уэйд. Мэтт наклонил голову и прислушался. Нет. Гул электричества был не тот. — Это автомобильный аккумулятор. Уэйд пожал плечами. — Инновации, Мэтти. Прогресс не остановить. Питер фыркнул. — С положительной стороны — мы усвоили важный урок: нельзя подпускать Уэйда к готовке. Мэтт подхватил сковородку через тряпку, ощупал деформированный металл и застывший внутри ужас. — Это не называется «готовкой». Уэйд вскинул руки. — Ну и ладно! Никто не ценит гениев при жизни. — Ты бы ещё и пожарную сигнализацию включил, — заметил Питер. — Если бы у нас она была. Мэтт выдохнул через нос. — А ну отойди, пока ты не развёл второй пожар. Уэйд застыл. — Подожди. Ты сам будешь готовить? Мэтт чуть повернул голову в его сторону. — Ты думаешь, слепота делает человека беспомощным? Уэйд открыл рот, потом видимо решил, что спор не стоит усилий. Отступил, и в голосе у него зазвенела мерзкая улыбка. — Ну пожалуйста, Дьявол Рамзи. Покажи класс. Питер фыркнул. — Дьявол Адской Кухни в гостях у «Адской кухни»! Интернет бы взорвался. Самодельная кухня всё ещё пахла катастрофой — дымом, жиром и подгоревшим неизвестно чем. Но для Мэтта всё это уже раскладывалось по полочкам. Треск остывающего масла показывал, где именно беспорядок. Гул аккумуляторной конфигурации, собранной Уэйдом, говорил, что всё это чудо ещё работает. А за спиной у него стояли двое: у одного сердцебиение любопытное и ровное, а у другого слишком самодовольное для человека, который чуть не спалил их логово. Он нащупал испорченную сковороду, наклонил нос и так всё уже знал: пережжённый жир, горечь и перетопленный белок. Отложил и потянулся за чистой, проводя пальцами по гладкому борту. — Где свежие яйца? Питер подошёл ближе и поставил коробку рядом. — Слева. — Понял. Мэтт расколол два яйца быстрым привычным движением; скорлупа с сухим ритмом упала в мусор. Нащупал бутылку масла, плеснул ровно столько, сколько надо, и прислушался, как сковородка начинает шипеть — холодный металл сдаётся теплу. Воздух медленно менялся: от едкости к теплу и почти уюту. — Показушник, — буркнул Уэйд. Мэтт едва заметно усмехнулся. — Можешь попробовать научиться терпению. Он ждал, считывая яйца по звуку. Шипение смягчилось, запах стал глубже, с солью и жаром. Когда подвёл лопатку, точно знал, где край уже подрумянился, когда наклонять сковороду, когда остановиться. Питер облокотился на стол, голос у него стал тихим и совершенно искренне впечатлённым. — Ладно. Это... вообще-то очень круто. — Могло бы быть ещё лучше, — сказал Мэтт, выкладывая яйца на тарелку. Потянулся за другой сковородой, определив её по еле заметному остатку масла. — Теперь бекон. — Осторожнее, — предупредил Уэйд. — Прошлая партия... — Умерла страшной смертью. Да, я услышал, — сухо сказал Мэтт, раскладывая новые полоски. — Я устрою им финал получше. Бекон зашипел резко, и скоро воздух наполнился тёплым, солёным, домашним запахом. Никакого дыма, никакого хаоса, просто завтрак. Ну ладно, уже скорее обед. Питер первым схватил тарелку. — Знаешь, я вполне согласен, чтобы с этого момента кухней заведовал ты. Мэтт выключил горелку и скрестил руки. — Отлично. Потому что вам двоим запрещено трогать всё, что производит тепло. Питер ткнул большим пальцем в сторону Уэйда. — Особенно ему? — Особенно ему. — Ты просто злишься, что я был прав насчёт яиц, — заявил Уэйд. Мэтт повернул голову к нему. — Нет. Я злюсь, что ты нашёл их возле мусорки. — Я нашёл у мусорки не яйца, — возмутился Уэйд. — Я нашёл у мусорки плиту. Огромная разница.

***

      <<Питер>> Питер чувствовал на себе взгляд. От этого у него напрягались плечи и неприятно покалывало затылок. Первый день на работе, а он уже мысленно искал пути отступления. Отличное начало. Он старался сосредоточиться на формулах на экране. Числа и химические символы — безопасные, знакомые вещи. Но было сложно игнорировать, что его начальник, Тим Дрейк-Уэйн, где-то позади. Смотрит. Может, он просто осторожничал. В конце концов, наверное, Уэйны привыкли считать любого в радиусе угрозой безопасности. Но Питер бы всё-таки предпочёл чуть меньше внимания. Сегодня он уже дважды успел выставить себя идиотом. Сначала врезался в нескольких инженеров. Потом чуть не свернул себе шею, поскользнувшись на воде, которую сам пролил, а потом сам же пытался вытереть, извиняясь перед уборщиком, который, к счастью, оказался намного милее, чем выглядел. Прекрасное первое впечатление, Паркер. — Итак, Питер, — вдруг раздался голос Тима слишком близко. Питер дёрнулся так, что сердце подскочило к горлу. Паучье чутьё едва-едва шевельнулось ещё до того, как Тим возник рядом. Такое вообще-то не происходило. Целые три секунды запоздания. Жуть. — Рассказывай, — продолжил Тим. — Рассказывать? Эм... ну, прогресс идёт медленно. Я всё ещё пытаюсь разобраться с данными по прототипу, над которым вы хотите, чтобы я помогал. И ещё я бегаю по мелким поручениям, что логично, я же ассистент, но... эм... я правда очень ценю возможность, мистер Дрейк-Уэйн. Сэр. Он тараторил. Он знал, что тараторит. Отлично. Тим, кажется, даже не обратил внимания. Или просто не счёл это важным. — И ты отлично справляешься. Откуда ты вообще? До Готэма, я имею в виду. — Из Нью-Йорка, — ответил Питер, не понимая, куда тот ведёт. — А. Логично. Акцент слышно. То есть Мэтт и тот второй, Уэйд, — твои опекуны? — Ага. Питер изобразил вежливую улыбку и очень захотел, чтобы этот разговор закончился, чтобы он снова мог делать вид, что понимает, что делает. — А родители? Какая-то ещё семья? — Родители умерли, когда я был совсем маленьким, — ровно сказал Питер. Потом нахмурился. — Эм... а к чему вообще эти вопросы? Тим будто из воздуха достал планшет. Серьёзно, где он его прятал? — Фоновая проверка, — спокойно сказал он. — WayneTech должна быть безопасной. Извини, если я лезу не в своё дело, но я отвечаю за всё, что происходит под этой крышей. Питер моргнул. — Понятно. Да. Абсолютно нормально. Обожаю эту непринуждённую атмосферу допроса. Тим только чуть улыбнулся и что-то записал.

***

Питер перевёл взгляд на здание, где они сейчас жили. Он видел и хуже. Не много, но видел. Фабрика Dunhill Textiles стояла возле Нарроуз, зажатая между почти рухнувшей парковкой и тем, что раньше было закусочной. С улицы она выглядела как весь Готэм: серой, раздолбанной и слишком старательно притворяющейся, будто ещё не разваливается. Вывеска наполовину отвалилась; на ржавых креплениях держались только буквы «NHI». Внутри пахло слабым дымом и сырым бетоном. Каждый раз, когда ветер пробирался в треснувшие окна, пыль поднималась и плясала на свету, будто напоминая, что это место когда-то горело. Уэйд говорил, что это придаёт ему «характер». Мэтт говорил, что это придаёт ему головную боль. Первый этаж стал их условной базой. Вдоль стен стояли старые швейные машины, столы у них перекосились, металл проржавел намертво. Питер расчистил себе угол под работу — побитый стол, лампа, которую он сам переподключил, и клубок проводов со спасёнными кусками техники. Электричество шло от линии, которую он очень аккуратно скинул с ближайшего фонаря. Иногда всё мигало, но работало. Мэтт занял маленький кабинет в глубине — единственное место, где дверь ещё закрывалась как положено. Он особо ничего не говорил, но Питер догадывался: ему нужна тишина. Уэйд присвоил себе верхний этаж, точнее то, что от него осталось. Натянул гамак между балками и красной краской написал на стене «Пентхаус Уэйда». Где взял краску, Питер не спрашивал. Мэтт тоже. Хуже всего были ночи. Здание скрипело так, будто всё глубже оседало в собственный распад, а сирены снаружи вообще не замолкали. У Готэма был свой особый шум — густой, нервный и злее, чем в Нью-Йорке. Ему было всё равно, пытаешься ты заснуть или нет. Иногда Питер выбирался на крышу просто подышать. Оттуда город тянулся вдаль чёрно-серой массой — шпили, отдельные прожекторы, вечный туман. Всё здесь казалось темнее. Не только небо. Люди. Воздух. Но крыша над головой у них была. А это уже что-то значило. И теперь у Питера было семьдесят пять долларов за три часа работы — больше, чем ему когда-либо платили вообще за что-либо. Двадцать пять в час для старшеклассника-стажёра звучали неплохо. Но если делить на троих — выходила ерунда. Особенно если один из этих троих — он сам, с этим своим прожорливым метаболизмом. Так мало он не ел с тех времён, когда они с тётей Мэй еле сводили концы после... всего. Мэтт, похоже, думал так же: семьдесят пять долларов ситуацию не спасали. Да, за аренду, воду и свет они технически не платили. Это облегчало задачу. Но еда и одежда всё равно стоили денег. И если они собирались застрять здесь надолго, на одной удаче не вытянуть. Нужно что-то надёжное. И мысль о том парне в маске совы по-прежнему зудела где-то на подкорке. Питеру совсем не нравилось, насколько близко это было. И насколько мало они всё ещё понимали про дорогу домой. — Попробую устроиться на работу, — вдруг сказал Мэтт. — Куда? — спросил Питер. Мэтт пожал плечами. — Пока не знаю. Но нам нужны деньги. — Придётся уходить в криминал? — лениво спросил Уэйд из угла. — Нет, — ровно отрезал Мэтт. — Я что-нибудь найду. Юриспруденцией заниматься не могу, это понятно, но... должно же быть что-то ещё. И не навсегда. — Если хочешь, я могу посмотреть вакансии, — предложил Питер. — Было бы кстати. Голос у Мэтта оставался спокойным, как всегда, но нос у него всё ещё был искривлен после утренней драки. И Питер, и Уэйд заметили это сразу, просто между яйцами, почти-пожаром и тем, как Мэтт молча перехватил готовку, тему так и не подняли до самого обеда. А когда Мэтт всё-таки объяснил, откуда взялась травма, Уэйд хохотал так, что стены дрожали. — Не вопрос, — сказал Питер. — Сейчас посмотрю. Только... за продуктами в этот раз кто идёт? — Я, — сказал Мэтт.

***

      <<Тим>> — Труп со склада так и не опознали? — спросил Тим в комм низким и ровным голосом. — Нет, — ответила Барбара. — И хватит менять тему, Тим. Тим раздражённо выдохнул носом, откидываясь в кресле. Барбара всю неделю сидела у него на шее — в основном из-за того, что он до сих пор не рассказал Дику и Брюсу о возможном клоне Дика. Возможном клоне, который, с точки зрения Тима, был отвратительно плохим. Не тот цвет волос. Не тот цвет глаз. Слишком светлая кожа. И интеллект того уровня, слишком далёкий от всего, чем когда-либо увлекался Дик. Не то чтобы Дик был глуп — нет. Но Питер? Питер работал на совершенно другом уровне. Честно говоря, кто вообще так проектирует клон? Если Питер задумывался как копия, то кто-то промахнулся катастрофически. Он был больше похож на сына, чем на близнеца — это не имело смысла! Когда Питер родился, Дик сам был бы ещё подростком. Невозможно. — Ну же, Бабс, — наконец сказал Тим, растирая переносицу. — Ты же понимаешь: никому из них нельзя доверять настолько, чтобы они вели себя рационально. Дик будет слишком мягким. Брюс — слишком параноидальным. Мне нужно понять, с чем мы имеем дело, прежде чем это взорвётся у всех в руках. Мне нужно выяснить, знает ли вообще Питер, что он такое. Невиновен ли. Или... Он замялся. — ...или опасен ли. — Очень много «нужно», Тим, — сухо сказала Барбара. — Вообще-то мы договаривались, что не держим такие вещи друг от друга в секрете, помнишь? — Да? Тогда почему ты сама ещё никому ничего не сказала? — огрызнулся он чуть резче, чем хотел. На линии повисла тишина. Он и без ответа знал: потому что в глубине души Барбара с ним согласна. — Паранойя — часть работы, Бабс, — сказал Тим уже тише. — Дик, Дюк, Стеф — они доверяют людям больше, чем мы. И это нормально. Но мы оба знаем: в таких вещах рисковать нельзя, пока не выяснишь всё до конца. Он снова повернулся к монитору, глядя на строчки кода. — А теперь скажи, что ты нашла. — Питер Палмер. Мэттью Милтон. Уэйд Уолтерс, — зачитала Барбара. — Информации минимум. Базовая биография, свидетельства о рождении, но дальше ничего. Ни фото, ни соцсетей, ни цифрового следа. Словно они просто... появились однажды. И это те самые трое, на которых наткнулся Джейсон. Тогда фамилий он не знал. Тим нахмурился. — Что-то есть по Уэйду? С таким количеством шрамов должны быть медзаписи. — Ничего. Вообще ни одного больничного файла, — сказала Барбара, щёлкая клавишами. — Чисто. Слишком чисто. Тим откинулся в кресле, переваривая дыру в данных. — План? — Продолжим смотреть за Питером ещё пару дней, — сказал он после паузы. — Если он что-то скрывает, он где-нибудь да сорвётся. Может, попрошу Дика зайти на обед. Посмотрим, как Питер отреагирует. Барбара подняла бровь, даже не видя его. — Думаешь, это хорошая идея? Тим пожал плечами. — Самый быстрый способ понять, знает ли он больше, чем показывает. Она устало вздохнула. — На твоей совести, Тимми.