Короче, ты понял!

Дима просыпается от того, что голова раскалывается. Не просто болит. Раскалывается. Как будто кто-то взял монтировку и засунул ему прямо за глазницы, а потом еще провернул. Он лежит на чем-то мягком, но не своем. Свой диван продавленный, пружины в спину впиваются, и пахнет от него табаком и маминым борщом, который въелся в обивку за десять лет. Здесь пахнет по-другому. Чисто. Стиральным порошком и еще чем-то. Мятой, кажется. Или чем-то свежим, от чего в голове становится чуть легче, но не намного. Дима открывает глаза. Потолок белый. Без трещин. Без пятен. Чужой потолок. Он садится резко и тут же жалеет об этом. Мир плывет, пол под ногами качается, в животе поднимается тошнота. Он зажмуривается, ждет, пока пройдет. Не проходит. Но становится чуть легче. Он оглядывается. Комната. Не его. Диван, на котором он спал, чистый, серый, с подушкой и пледом. Плед сполз на пол, Дима смотрит на него и понимает, что укрывался во сне, но не помнит, когда и как. Рядом на полу стакан с водой. Не допил. Или допил, а потом кто-то поставил новый? Он не помнит. Напротив дивана книжный шкаф. Полки забиты книгами. Много. Дима не читает книги. В школе его заставляли, но он проглатывал параграфы перед самым уроком и сразу забывал. Слишком много слов, слишком много букв, голова пухла. А здесь книг столько, что на всю жизнь хватит. И не просто детективы или что там обычно читают. Корешки разные, некоторые толстые, некоторые тонкие, названия мудреные. Дима щурится, пытается прочитать. «Психология влияния». «Сам себе психотерапевт». «Гендерная психология». Что за хрень? Он трет лицо ладонями. Кожа шершавая, щетина за ночь пробилась, пальцы пахнут табаком. И кровью. Он смотрит на свои руки. На правой костяшке ссадина, запекшаяся, черная. Откуда? Воспоминания накатывают кусками. Корпоратив. Бар. Артур. Этот мудак с его рожей и его шутками про… про Лешу. Леша. Дима замирает. Он вспоминает, как схватил Артура за ворот. Как занес кулак. Как кто-то схватил его за запястье и сказал «Дым, стой». Леша. Леша оттащил его. Леша обрабатывал разбитую губу. Леша вел его по ночной улице, держал под руку, потому что Дима не мог стоять прямо. Леша привел его сюда. В свою квартиру. Положил на свой диван. Накрыл пледом. Дима смотрит на плед, который сполз на пол. Синий, мягкий, дорогой. Леша накрыл его. Укутал. Как маленького. Ему должно быть стыдно. Ему стыдно. Но внутри, под стыдом, разливается что-то еще. Теплое. Тягучее. Он не знает, как это назвать. Не хочет знать. Он встает. Ноги дрожат, но держат. Голова гудит. Надо уходить. Быстро. Пока Леша не проснулся. Пока не начались разговоры. Пока не надо смотреть в глаза и объяснять, почему он влез в драку из-за мужика, который всего лишь пошутил. Дима находит свои берцы. Они стоят у двери, аккуратно поставлены рядом. Леша поставил. Не бросил как попало, а поставил ровно. Дима смотрит на них и чувствует себя идиотом. Свои грязные берцы в чужой чистой квартире. Как он вообще здесь оказался? Он натягивает берцы. Шнурки дрожащими пальцами завязывает кое-как. Встает, идет к входной двери. Замок чужой. Не такой, как у него. У него обычная защелка, повернул и вышел. Здесь кнопка, ручка, еще что-то. Дима тычет, дергает. Ничего не открывается. — Блять, — шепчет он. — Надо нажать и повернуть одновременно. Дима замирает. Голос сзади. Спокойный, чуть хрипловатый со сна. Леша. Дима оборачивается. Леша стоит в дверях кухни. В домашних штанах, в футболке. Без очков. Волосы взлохмачены. Он выглядит… не таким, как в офисе. Мягче. Уязвимее. Дима смотрит на него и забывает, что хотел сбежать. — Нажать и повернуть, — повторяет Леша. — Иначе не откроется. — А, — Дима отводит взгляд. — Я… я ухожу. — Вижу. Леша не двигается. Не пытается его остановить. Стоит в дверях, скрестив руки на груди, и смотрит. Спокойно. Без осуждения. Дима чувствует себя мелким. Таким мелким, как будто ему снова десять, он разбил коленку, мать сказала «будь мужиком, не ной», и он стоит и не знает, куда себя деть. — Спасибо, — бормочет он. — За ночь. — Пожалуйста. — Я пойду. — Дым. Дима замирает. Сердце колотится где-то в горле. Он боится того, что скажет Леша. Боится, что Леша спросит про вчерашнее. Про драку. Про «почему ты вступился». Боится, что не сможет ответить. — Голова болит? — спрашивает Леша. Дима моргает. — Что? — Голова. Болит? Ты вчера много пил. — А, — Дима проводит рукой по лицу. — Да. Есть немного. — Аспирин на кухне. И кофе. Если хочешь. Дима смотрит на него. Леша не зовет остаться. Не уговаривает. Просто говорит, что аспирин на кухне. Как будто это само собой разумеющееся. Как будто Дима свой. Как будто он имеет право здесь находиться. — Я… — Дима мнется. — Я не хочу мешать. — Не мешаешь. Леша разворачивается и уходит на кухню. Дима остается стоять у двери. Смотрит на замок, который не смог открыть. Потом на кухню, откуда пахнет кофе. Настоящим, молотым, не растворимой бурдой, которую он пьет по утрам. Он делает шаг. Потом еще один. Кухня маленькая, но чистая. Белая плита, белый холодильник, стол у окна. На столе кружка с недопитым кофе и теперь еще стакан с шипящей таблеткой. Леша стоит у плиты, наливает кофе из турки. Дима смотрит на его руки. Длинные пальцы, аккуратные ногти. Сегодня без часов, без браслетов. Просто руки. Которые вчера держали его за запястье. Которые обрабатывали его разбитую губу. Дима садится на стул. Осторожно, как будто стул может сломаться. Оглядывается. Кухня. Чистая. Идеально чистая. Ни одной лишней вещи. Ни крошки на столе. На подоконнике горшок с каким-то растением, живым, зеленым. У Димы дома все мертвое. Кактус и тот сдох. На подоконнике стопкой книги. Опять книги. Дима щурится, читает корешки. «Когнитивно-поведенческая терапия». «Психология отношений». «Как перестать беспокоиться и начать жить». Дима смотрит на эти названия и чувствует себя чужим. Не потому, что Леша умный, а он нет. А потому, что Леша живет в каком-то другом мире. Где люди читают про терапию и перестают беспокоиться. А Дима живет в мире, где надо просто не ныть. Где не бывает терапии. Где ты сам справляешься. Или не справляешься, но молчишь. — Психологом решил стать? — спрашивает он. Голос звучит грубее, чем он хотел. Он пытается пошутить, но шутка получается плоской. Леша ставит кружку с кофе перед ним. Потом садится напротив, со своей кружкой. — Нет, — говорит он. — Просто интересно. — Нахера? — Дима берет кружку. Кофе горячий, черный, пахнет так, что голова перестает болеть просто от запаха. — Ты же нормальный. — Что значит «нормальный»? — Ну, — Дима мнется. — У тебя работа есть. Друзья. Ты… ты не из этих. — Из каких? Дима чувствует, что попал в ловушку. Он не умеет говорить о таком. Слова выходят кривые, не те. — Ну, из этих, — он машет рукой в сторону полки. — Которые в себе копаются. У которых все плохо, хотя все нормально. Леша смотрит на него. Долго. Спокойно. Дима отводит глаза. — Ты считаешь, что у меня все нормально? — спрашивает Леша. — А разве нет? — Дым, — Леша отпивает кофе. — Ты вчера ввязался в драку из-за меня. Артур пошутил. Глупо, пошло, но это просто слова. Ты мог получить по лицу. Или хуже. За что? Дима сжимает кружку. Пальцы белеют. — Он не имел права, — говорит он. — Ты хороший. Ты… ты помогаешь всем. Ты не заслужил. — Артур обо мне такого же мнения, как и обо всех. Он просто пьяный трепался. — Мне плевать на его мнение, — Дима поднимает глаза. — Я не за тебя ввязался. Я за… я не знаю. За правду, что ли. Нельзя так про людей. Леша молчит. Смотрит. Дима чувствует себя голым. Как будто Леша видит его насквозь. Видит то, что Дима сам в себе не хочет видеть. — Аспирин, — говорит Леша, нарушая тишину. — Пей. Дима кивает. Хватает предложенный стакан с уже растворившейся таблеткой. Пьет залпом. Морщится от солоноватого привкуса. Ему кажется, что сейчас эта вода полезет обратно. Но она не лезет. — У тебя дома как в больнице, — говорит он. — Все по полочкам. — Люблю порядок, — Леша пожимает плечами. — Когда вокруг хаос, в голове тоже хаос. — А у меня хаос везде, — Дима усмехается. Криво. — И дома, и в голове. — Это поправимо. — Правда? — Порядок наводить не сложно. Сложно начать. Дима смотрит на него. На его спокойное лицо, на руки, обхватившие кружку, на морщинки в уголках глаз, которые появляются, когда он улыбается. Леша сейчас не улыбается. Но смотрит мягко. Как будто Дима не чужой. Как будто он свой. — Леш, — говорит Дима. — А ты… ты почему не женат? Леша поднимает бровь. — С чего такой вопрос? — Ну, — Дима вертит кружку в руках. — Ты видный. Работа хорошая. Деньги, наверное, есть. Квартира чистая. Бабы должны вешаться. — Не вешаются, — Леша отпивает кофе. — Почему? — Не знаю. — А ты разве не хочешь, чтобы вешались? Леша ставит кружку. Смотрит на Диму. Долго. Так долго, что Дима начинает ерзать на стуле. — Сложный вопрос, — наконец говорит Леша. — Я не люблю сложные вопросы утром. — Извини, — Дима опускает глаза. — Я ляпнул, не подумав. — Ничего. Тишина. Дима допивает кофе. Кофе горький, без сахара. Дима пьет с сахаром, всегда с двумя ложками. Но сейчас ему не хочется добавлять. Он пьет горький, потому что Леша пьет такой. И ему нравится. Не вкус. А то, что он пьет то же, что Леша. Он думает об этом и пугается. — Мне пора, — говорит он, вставая. — Спасибо за ночевку. И за кофе. — Замок, — напоминает Леша. — Нажать и повернуть. — Ага. Дима идет к двери. Останавливается. Поворачивается. — Леш. — Да? — Я вчера… я не хотел… ну, драку. Я просто… он тебя назвал… — Дима сглатывает. — Почему ты не злишься? — На кого? — На него. На меня. На всех. Леша встает. Подходит к двери. Встает рядом с Димой. Близко. Так близко, что Дима чувствует его запах. Мята и кофе. И еще что-то теплое. — Я злюсь, — говорит Леша. — Просто не показываю. — Почему? — Потому что злость не помогает. Дима смотрит на него. В глаза. Серые, спокойные, с морщинками. Он не может отвести взгляд. Не хочет. — А что помогает? — шепчет он. Леша молчит. Секунду. Две. Потом протягивает руку и поправляет воротник на футболке Димы. Простое движение. Легкое. Но Дима замирает. Чувствует тепло пальцев на своей шее. Всего секунду. Но это самая долгая секунда в его жизни. — Помогает знать, кто ты есть, — говорит Леша. — И не врать себе. Он убирает руку. Открывает дверь. Нажимает и поворачивает одновременно, как обещал. — Иди, Дым. В понедельник на работе увидимся. Дима кивает. Выходит в подъезд. Дверь закрывается за ним. Он стоит на лестничной клетке, смотрит на закрытую дверь, и не может двинуться с места. «Знать, кто ты есть. И не врать себе». Он думает об этом всю дорогу до дома. В метро, где люди толкаются, спешат, не смотрят друг на друга. В переходе, где пахнет выхлопными газами и жареными пирожками. На улице, где холодно и серо. Он заходит в свою квартиру. Мать уже ушла на работу, на столе оставлен борщ в кастрюле, хлеб, масло. Дима смотрит на это и чувствует благодарность. И пустоту. Он садится на свой продавленный диван. Смотрит на грязные стены, на немытую кружку, на гору одежды на стуле. Хаос. У него хаос везде. Он думает о том, как Леша поправил его воротник. Как его пальцы коснулись шеи. Как он не отодвинулся. Как хотел, чтобы Леша не убирал руку. Как хотел, чтобы Леша… чтобы… Дима садится резко. Сердце колотится. — Нет, — говорит он вслух. — Нет, блять. Я не такой. Он встает, ходит по комнате. Туда-сюда. Пять шагов туда, пять обратно. Слишком маленькая комната. Слишком душно. — Я баб люблю. Я нормальный. Я четкий пацан. Я не… не… Он не может договорить. Он останавливается перед зеркалом. Смотрит на свое отражение. Красные глаза, щетина, ссадина на костяшке. Чужое лицо. Не свое. Дима отворачивается. Идет на кухню, наливает себе борща. Ест стоя, не чувствуя вкуса. Потом моет тарелку, кружку. Одну. Потом другую. Потом всю посуду, которая накопилась за три дня. Он моет и думает. О Леше. О его руках. О его словах. О том, как он спал на его диване, укрытый его пледом. О том, как ему не хотелось уходить. Он закрывает кран. Вытирает руки. Смотрит на чистую посуду. «Порядок наводить не сложно. Сложно начать». Дима начинает убираться. Сначала посуда. Потом стол. Потом одежда, которая валяется на стуле. Он складывает ее, убирает в шкаф. Потом подметает пол. Протирает пыль. Он не знает, зачем это делает. Просто делает. Чтобы не думать.