Материнский инстинкт

Вечером того же дня, когда берлинский дождь поливал мостовые с таким усердием, будто сам Господь Бог решил смыть с лица земли все следы недавнего позора рейхсфюрера СС, чёрный автомобиль без флажков и опознавательных знаков подкатил к служебному входу рейхсканцелярии — тому самому, через который обычно доставляли корзины с углём и ящики с французским шампанским для приёмов, — и из него вывалился, ибо другого слова тут не подберёшь, маленький фюрер. Хайнц Линге, личный камердинер и главный хранитель порядка в личных апартаментах Адольфа Гитлера, стоял в вестибюле, заложив руки за спину. Он не был предупреждён о возвращении — Гиммлер, чья совесть после недавних событий работала с перебоями, забыл позвонить, — но Линге хватило одного взгляда на лицо мальчика, чтобы понять: случилось нечто грандиозное, и это грандиозное, скорее всего, имеет прямое отношение к тому, что рейхсфюрер СС последние два часа не отвечает на телефонные звонки, а его адъютант мечется по коридорам с видом человека, которому только что сообщили, что его тёща выиграла в лотерею кругосветное путешествие на пароходе и берёт его с собой. Мальчик вошёл, не поднимая глаз, — тихий, как мышь, и настолько бледный, что его лицо почти сливалось с белым мрамором пола. Линге открыл было рот, чтобы произнести одну из своих коронных фраз — например, «А мы вас заждались, господин фюрер, кофе стынет», — но слова застряли в горле, потому что мальчик прошёл мимо, не сказав ни слова, не бросив ни одного из тех ядовитых замечаний, которыми он обычно осыпал всех окружающих, как осенний ливень осыпает прохожих гнилыми каштанами. «Ну и отлично, — сказал Линге сам себе, и голос его прозвучал с той особенной, напускной бодростью, которой опытные няньки маскируют собственную растерянность. — Молчание — золото. Прогресс, господа, прогресс». Он проследовал за мальчиком вверх по лестнице, держа дистанцию ровно в три шага — достаточно, чтобы не дышать в затылок, но достаточно, чтобы успеть подхватить, если внезапно ослабевшие ноги откажутся держать своего хозяина. В спальне, той самой, где всё началось две недели назад, царил идеальный порядок: свежее бельё, выглаженные пижамы, на прикроватном столике — стакан молока с мёдом, накрытый кружевной салфеткой. Мальчик остановился посреди комнаты, как заводная игрушка, у которой внезапно кончилась пружина, и Линге, воспользовавшись моментом, произнёс тем особенным, командным тоном, который позволял ему чувствовать себя не прислугой, а полевым офицером, временно выполняющим деликатное поручение: «Можете принять душ, вода горячая, давление отличное — новый насос поставили, пока вас не было. Полотенца на вешалке, мыло хвойное, шампунь. Повар греет суп, тот самый, с клёцками. Через двадцать минут прошу к столу, и без возражений, потому что вид у вас, извините за прямоту, как у доходяги из приюта для бездомных кошек, а я не желаю объяснять истории, почему великий фюрер германской нации усох до размеров канцелярской скрепки». Мальчик не ответил. Не огрызнулся. Не сказал, что Линге похож на жирного прусского индюка, хотя для этого были все основания, ибо камердинер действительно слегка располнел за последние недели, сидя без дела. Он только кивнул — коротко, как кивают приговорённые к расстрелу, когда судья зачитывает последний пункт обвинения, — и поплёлся в душ, волоча за собой свое усталое тело. Линге проводил его взглядом, дождался, пока дверь ванной закроется, и через десять секунд, не выдержав, подкрался к замочной скважине — слабо стрывая свое неприличное любопытство. Вода шумела, пар валил из-под двери, — но Линге, будучи человеком деликатным в вопросах чужого достоинства, решил не лезть и отошёл от двери, мысленно пожелав себе набраться терпения, которого у него, вообще-то, всегда было в избытке, за исключением тех случаев, когда оно было по настоящему нужно. Когда мальчик вышел из душа, закутанный в махровое полотенце, с мокрыми волосами, прилипшими к вискам, Линге уже ждал у кровати, держа в одной руке свежую пижаму, и взгляд его, натренированный годами службы, упал на запястье мальчика — на ту самую тонкую, бледную кисть, где под кожей проступали странные синеватые отметины. «Руку дайте, — скомандовал Линге тоном, не терпящим возражений, и протянул ладонь для осмотра. — Что это у нас? Ушиблись? Небось в дверь косяком стукнулись, пока с Гиммлером в футбол играли?» Мальчик, который до этого момента был покорен, как ягнёнок, ведомый на заклание, вдруг взвился, как ужаленный, — отдёрнул руку, прижал её к груди, отступил на шаг, на два, на три, пока не упёрся спиной в стену, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который Линге так хорошо знал по первым дням их знакомства, — огонь страха, перемешанного с ненавистью, и ненависти, перемешанной с чем-то очень похожим на стыд. «Не трогайте меня, — сказал мальчик, и голос его, хоть и дрожал, звучал твёрже, чем можно было ожидать от столь тщедушного создания. — Не трогайте. Я сам. Я упал. С лестницы. В доме Гиммлера очень скользкие ступени, и перила плохо прибиты, и вообще это не ваше дело, Линге, вы всего лишь камердинер, а не врач и не моя мать, так что отстаньте, пока я не пожаловался... не знаю кому... ну, хотя бы коменданту города». Линге, выглядел так, будто его только что облили холодной водой из пожарного шланга, медленно, поднял обе руки вверх — жест, означающий одновременно и капитуляцию, и демонстрацию мирных намерений, и лёгкую, едва скрываемую насмешку. «Как скажете, господин фюрер, — произнёс он, и в голосе его прозвучала та бархатистая, почтительная насмешка. — Упали, так упали. С лестницы. В доме рейхсфюрера СС, где, как известно, каждая ступенька проходит личный досмотр перед тем, как на неё ступит нога хозяина. Скользкие, говорите? Плохо прибиты? Надо же, какой конфуз. Я обязательно передам жалобу куда следует, прямо завтра утром, первым делом, как только получу разрешение приблизиться к канцелярии без сопровождения эскорта». Мальчик, всё ещё прижимая руку к груди, зыркнул на Линге исподлобья. В этом взгляде читалось всё: и недоверие, и усталость, и та глухая, ничем не прикрытая злость, которая была единственной защитой этого подростка от всего мира. «Не лезьте ко мне, — сказал мальчик, и голос его прозвучал резко, как удар хлыста. — Вы не врач и вообще никто. Вы просто прислуга, Линге, и не забывайте об этом». Линге, услышав это, только закатил глаза и отступил на шаг в примирительном жесте. И хотя этому человеку было жизненно необходимо считать себя фигурой первостепенной важности, особой, без которой не обходится ни одно государственное дело, удар по самолюбию от мальчишки, который даже до подбородка ему не доставал, он принял с той надменной грацией, какую мог бы выказать король, случайно наступивший в лужу и делающий вид, что так и задумано. Он знал, в отличие от Гиммлера, что перед ним не политическая проблема и не поле для экспериментов, а просто ребёнок — испуганный, уставший, на грани истерики, — и поэтому не настаивал, не лез с расспросами, не пытался силой завоевать доверие. А впрочем, сторонний наблюдатель, если бы такой нашёлся в этой комнате, заметил бы нечто большее: Хайнц Линге, при всей своей напыщенности и вздорном характере, искренне любил Адольфа Гитлера — со всеми его капризами, нервными срывами и странными привычками, и эта любовь, совершенно нерациональная с точки зрения политической выгоды, была, пожалуй, единственным по-настоящему чистым чувством во всей рейхсканцелярии. «Как скажете, господин фюрер, — произнёс он с лёгким поклоном, в котором, впрочем, не было и тени насмешки. — Ваше дело — приказывать, моё — подчиняться. Я только хотел взглянуть, не нужно ли чего. Но если вы против — значит, против. Ложитесь в кровать, и баста». Мальчик ничего не ответил. Он стоял, сжав зубы, и смотрел на Линге так, будто тот был врагом, посланным специально, чтобы мучить его. В его глазах не было ни капли доверия — только холодная, колючая настороженность. Он не верил ни этому человеку, ни его словам, ни его внезапной заботливости. «Я сам, — бросил он сквозь зубы. — Уходите. Я сам лягу». Линге хотел было возразить но, взглянув на это напряжённое, бледное лицо, передумал. Он молча положил пижаму на край кровати, поправил одеяло и, не сказав больше ни слова, вышел в коридор, притворив за собой дверь. За дверью он постоял с минуту, прислушиваясь. Тишина. Ни шороха, ни вздоха. Только где-то далеко внизу, на кухне, позвякивала посудой сменная прислуга. Линге вздохнул, поправил мундир и отправился в свою комнату, мысленно отмечая, что сегодняшний вечер не задался с самого начала и что завтра, вероятно, будет не легче. Но он привык к трудностям. И к тому, что фюрер — даже в уменьшенном виде — штука капризная и непредсказуемая. А значит, нужно просто запастись терпением и делать своё дело. Без лишних сантиментов.