Материнский инстинкт

О том, каким образом Генрих Хоффман, официальный фотограф национал-социалистической партии, обладатель круглого живота, вечной улыбки и репутации человека, способного разговорить даже могильную плиту, проведал о происшествии с фюрером, история умалчивает — и, вероятно, умолчит навсегда, ибо источники информации в Третьем рейхе работали по принципу «кто не спрятался, я не виноват», а Хоффман, помимо своего художественного дара, обладал ещё и даром не менее ценным: он дружил со всеми, от швейцаров до министров, и умел вытягивать секреты из людей с такой же лёгкостью, с какой хороший зубодёр вытягивает больной зуб, — то есть быстро, почти безболезненно и оставляя после себя чувство необъяснимого облегчения. Достаточно сказать, что к утру четвёртого дня после возвращения мальчика в рейхсканцелярию Хоффман уже стоял на пороге служебного входа с огромным чемоданом, набитым фотокамерами, объективами, штативами и, как выяснилось позже, тремя килограммами леденцов в клетчатой сумке, которую он предусмотрительно прихватил на случай, если маленький фюрер окажется таким же сладкоежкой, как его взрослая версия, что, впрочем, не требовало особой прозорливости, ибо кто из тринадцатилетних мальчиков откажется от бесплатных конфет, даже если эти конфеты предлагает незнакомый толстяк с фотоаппаратом? Линге, который в это утро отлучился на кухню, чтобы лично проследить за приготовлением риса с яблоками (ибо повар вчера переложил корицы, и мальчик, учуяв знакомый запах, швырнул тарелку в стену с такой силой, что на обоях до сих пор красовалось коричневое пятно, напоминавшее карту Африки), вернулся в спальню ровно через пятнадцать минут и застал там пустоту — одеяло откинуто, подушка смята, карандаши разбросаны по полу, а на столике, где ещё час назад лежал недоеденный завтрак, красовалась записка, выведенная детским, угловатым почерком: «Ушёл с дядей Генрихом. Не ищите. Вернусь когда захочу». Надобно заметить, что в эту самую секунду Хайнц Линге, человек, не терявший присутствия духа даже под артиллерийским огнём, почувствовал, как его сердце сначала ухнуло куда-то в район желудка, а потом подскочило к горлу и застряло там, мешая дышать. Он обшарил все комнаты — гостиную, кабинет, ванную, даже кладовку, где хранились старые знамёна и парадная форма фюрера, — но мальчика нигде не было. Тогда он бросился к телефону и за десять минут обзвонил всех, кого следовало обзвонить: Геринга (который ещё спал и, услышав новость, пробормотал что-то невнятное про завтрак и повесил трубку), Геббельса (который, напротив, проснулся уже давно и, услышав про исчезновение, издал такой звук, будто ему вставили в ухо раскалённую кочергу), и, наконец, самого Гиммлера, который после недавних событий пребывал в состоянии глубокой рефлексии и на звонок ответил лишь глухим, ледяным молчанием, после чего бросил трубку с такой силой, что в берлинской телефонной сети, говорят, на секунду пропал свет. Геббельс, который за последние дни успел привыкнуть к ежедневным визитам к мальчику и даже начал получать от этих визитов некоторое, почти извращённое удовольствие (ибо быть единственным человеком, которому маленький фюрер хотя бы не огрызается в лицо, было почётно и лестно), примчался в рейхсканцелярию через двадцать минут, взмыленный, без галстука, с тростью, о которую он спотыкался на каждом шагу, и с выражением лица, которое обычно предшествовало объявлению войны какой-нибудь малой европейской державе. «Как это понимать, Линге? — зашипел он, влетая в спальню и оглядывая пустую кровать с таким видом, будто надеялся застать мальчика под одеялом, притворяющегося спящим. — Вы что, не уследили? Вы, личный камердинер, которому доверено самое ценное, что есть в рейхе — а выходит, что доверено мыши, которая сторожит кладовую с сыром и при этом спит? Кто такой этот дядя Генрих? Откуда он взялся? Почему он здесь? И главное — куда он уволок фюрера, пока вы прохлаждались на кухне с кастрюлями?» Линге, который и сам был не в духе и чьё самолюбие было уязвлено не меньше, чем у министра пропаганды (ибо он, Хайнц Линге, считал себя незаменимым стражем, а тут какой-то неизвестный дядя Генрих за пятнадцать минут умудрился сделать то, что не удавалось никому — увести мальчика без боя, без криков, без уговоров, просто так, между делом), развёл руками и произнёс с той ледяной вежливостью, которая всегда означала у него крайнюю степень раздражения: «Господин министр, я, право, не знаю. Я отлучился на кухню на четверть часа, не более. Вернулся — а юный господин исчез, оставив записку. Охрана внизу клянётся, что никто не проходил, кроме...» «Кроме кого?» — перебил Геббельс, и его глаза, большие, тёмные, за стеклами пенсне, загорелись тем самым нездоровым, лихорадочным огнём, который предвещал либо гениальную пропагандистскую находку, либо нервный срыв, а чаще всего и то и другое одновременно. «Кроме господина Хоффмана, — выдохнул Линге, и в его голосе прозвучало то особенное, обречённое спокойствие, с каким люди сообщают о неизбежной катастрофе, которую уже не предотвратить, можно только наблюдать. — Генриха Хоффмана. Придворного фотографа. Он приходил утром, сказал, что хочет сделать несколько снимков для партийного архива — якобы старые фотографии фюрера требуют обновления. Я, признаться, не придал значения, сказал, что фюрер отдыхает и не принимает. Но, видимо, господин Хоффман не привык ждать у дверей, а юный господин, как вы знаете, не привык сидеть взаперти, когда кто-то предлагает ему интересное приключение». Геббельс, услышав это имя, сначала побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел — и этот цветовой переход занял у него не более двух секунд, что свидетельствовало о высокой степени тренированности его вегетативной нервной системы, закалённой годами политических интриг и бессонных ночей. Генрих Хоффман был не просто фотографом, он был старым другом Гитлера, одним из тех немногих людей, которым взрослый фюрер доверял безоговорочно, — толстяк с вечной улыбкой, умевший находить общий язык с кем угодно, от последнего уличного попрошайки до первого министра иностранных дел, и при этом абсолютно, органически неспособный хранить секреты, ибо его жизнерадостная натура а чаще алкоголь, требовал делиться новостями со всеми встречными, как хорошая булочная делится запахом свежей выпечки с прохожими. «Он не мог, — прошептал Геббельс, и в его шёпоте слышалось отчаяние. — Он не должен был знать. Откуда он узнал? Кто ему сказал? Я лично приказал засекретить всю информацию об этом происшествии под грифом „Совершенно секретно, лично фюреру“, и если выяснится, что кто-то из моих подчинённых...» Он не успел закончить, потому что в коридоре послышался звук — не шаги, нет, а именно что-то вроде припрыгивания, сопровождаемого довольным гыгыканьем, и через секунду дверь распахнулась, и на пороге возник сам Генрих Хоффман — красномордый, лучащийся счастьем, в помятом костюме, из карманов которого торчали какие-то провода, бленды и, кажется, кусок коврижки, которую он забыл доесть на вокзале. В одной руке он держал штатив, в другой — фотокамеру марки «Лейка», а за его спиной, накинув на плечи плед, стоял маленький фюрер, и на его лице, впервые за всё время, не было ни злости, ни усталости, ни той животной настороженности, которая делала его похожим на затравленного волчонка, — на его лице было выражение лёгкого, детского любопытства и удовольствия, как у человека, которого только что водили в зоопарк и показали всех зверей, включая жирафа и карликового бегемота. «А, вот вы где! — воскликнул Хоффман, увидев Геббельса и Линге, и его голос прозвучал с особенной, беззаботной интонацией, бывающей у людей, не подозревающих, что они только что совершили государственное преступление, достойное если не расстрела, то как минимум долгого и нудного выговора с занесением в личное дело. — А мы вас ищем, господа! Юный фюрер — скажу я вам, прелестное создание, просто прелестное! Мы с ним уже полчаса гуляем по саду, я показываю ему, как работает камера, а он, представьте себе, обладает удивительным художественным чутьём! Я сделал уже дюжину снимков — ох, какие это будут снимки, господа, вы ещё увидите, войдут в историю, я вам клянусь своей плешью!» Геббельс, в этот момент напоминавший паровой котёл, готовый взорваться от избытка давления, сделал шаг вперёд и произнёс голосом, где дрожали все девять кругов ада, выстроенные в шеренгу и вооружённые тяжёлой артиллерией: «Господин Хоффман, вы... вы... вы понимаете, что вы наделали? Вы вторглись в режимную зону без специального разрешения. Вы увели несовершеннолетнего — я хочу сказать, особо охраняемого — человека без согласия его временных опекунов. Вы сделали фотографии, попади они в чужие руки, могут нанести непоправимый ущерб безопасности рейха! Вы... вы...» «Да бросьте, Йозеф, — перебил Хоффман, и его улыбка стала ещё шире, если такое вообще возможно, ибо казалось, что его круглое лицо вот-вот треснет по швам от избытка добродушия, — какой же вы зануда, честное слово. Ребёнок скучал в четырёх стенах, я предложил ему маленькую прогулку, он согласился — что тут такого? Не похитил же я его, в конце концов. Мы просто вышли в сад, подышали свежим воздухом, посмотрели на птичек...» «На птичек? — переспросил Линге, и в его голосе прозвучало такое изумление, будто ему сообщили, что Гиммлер записался в балетную труппу. — Вы водили фюрера смотреть на птичек?» «А почему нет? — пожал плечами Хоффман, поправляя камеру на ремне. — Птички — это прекрасно. Они щебечут, летают, радуют глаз. И потом, я же не только птичек показывал. Я ему рассказывал про оптику, про выдержку, про диафрагму — он, между прочим, очень способный ученик, схватывает на лету. Я даже разрешил ему самому нажать на спуск — сделал пару кадров, надо вам сказать, вполне себе ничего, с композицией полный порядок, чувствуется рука мастера, пусть и маленькая». Тут в разговор вмешался сам виновник торжества — маленький фюрер, до этого стоявший молча, с видом человека, наблюдающего за ссорой взрослых из безопасного укрытия, и вдруг произнёс голосом, и в нём, помимо обычной колючести, прозвучали нотки неожиданной теплоты: «Дядя Генрих хороший. Он не такой, как вы. Он не лезет с расспросами, не пытается меня воспитывать, не смотрит на меня как на... как на проблему. Он просто фотографирует и даёт конфеты. И он сказал, что был лучшим другом того, другого меня — взрослого. Я ему верю. Он не врёт. А вы, господин Геббельс, врёте постоянно». Геббельс, услышав это, побледнел так сильно, что его лицо стало цвета свежевыпавшего снега, и открыл рот, чтобы возразить, но Хоффман, не дав ему и слова сказать, шагнул вперёд и положил свою широкую, тёплую ладонь на плечо мальчика с таким естественным, почти отцовским жестом, что у Линге, наблюдавшего эту сцену, невольно защипало в глазах (хотя он, разумеется, списал бы это на аллергию на пыльцу, если бы кто-нибудь спросил). «Ну что вы, господа, — сказал Хоффман, и в его голосе не было ни капли ехидства, только искреннее, немного наивное недоумение человека, не понимающего, из-за чего сыр-бор, — ребёнок же, просто ребёнок. Ему нужно внимание, ласка, маленькие радости. А вы тут устроили консилиум, будто он секретный чертёж новой подводной лодки. Давайте лучше чаю попьём, обсудим всё спокойно, по-человечески. Я покажу вам снимки — они действительно получились отличные, вы сами увидите. Фюреру на них очень идёт, такой он грозный, серьёзный, руки на груди скрестил, бровями хмурится — ну вылитый взрослый. Я его специально так поставил, для исторической достоверности. Сказал: „Ой ты такой устрашающий, а ну-ка руки на груди скрести и выгляди угрожающе, а я тебе за это конфетку дам“ — и он послушался, представьте себе! Сразу сделал такое лицо, что даже у меня мурашки по спине побежали, хотя я, слава богу, видал виды и меня так просто не проймёшь». Линге, который до этого момента боролся с желанием схватить Хоффмана за шиворот и выставить вон вместе со всей его фототехникой (ибо его раздражала в этом толстяке не столько самоуправство, сколько та лёгкая, почти оскорбительная непринуждённость, с какой он обходился с существом, вокруг которого все остальные, включая самого Линге, ходили на цыпочках, боясь лишним словом или неверным жестом нарушить хрупкое равновесие), вдруг услышал эти слова и замер, потому что в описании Хоффмана не было ни намёка на подобострастие, ни той напряжённой, почти религиозной серьёзности, с какой Геббельс, например, произносил слово «фюрер», ни той холодной, расчётливой заботы, с какой сам Линге каждое утро проверял, зашторены ли окна и достаточно ли горяч кофе. Вместо всего этого в голосе старого фотографа звучало нечто совершенно иное — спокойное, ровное, будничное, как если бы он разговаривал не с временным правителем Германии, облечённым всеми полномочиями и окружённым ореолом таинственности, а с обыкновенным мальчишкой, которому просто нужно показать, как работает камера, и пообещать конфетку за удачный кадр. И в этом простом, незатейливом подходе, в этом отсутствии всякого пиетета, всякой оглядки на титулы и звания, вдруг открылось Линге нечто такое, над чем он прежде не задумывался, — что все они, и он сам в первую очередь, всю эту неделю вели себя так, будто перед ними был не ребёнок, а сам фюрер в миниатюре, со всеми вытекающими отсюда последствиями: с почтительностью, с опаской, с той особенной, мучительной ответственностью, которая парализует любые простые, человеческие движения души и заставляет видеть в мальчике не живое, страдающее, нуждающееся в тепле существо, а государственную тайну, объект протокола, хрупкий сосуд, в котором заключено нечто бесконечно ценное и одновременно бесконечно неудобное. Хоффман же, напротив, вёл себя так, будто никакой тайны не существовало вовсе — будто перед ним был просто ребёнок, тринадцатилетний, худой, немного злой, немного испуганный, но в основе своей — такой же, как все дети: любопытный, жадный до новых впечатлений, падкий на сладости и на доброе слово, сказанное без задней мысли. И это простое, почти примитивное понимание — что перед тобой не фюрер, не символ, не проблема государственной важности, а просто мальчик, который скучает в четырёх стенах и хочет, чтобы кто-то показал ему что-то интересное, — это понимание, которого ни Геббельс, ни сам Линге за всю неделю так и не сумели достичь, далось Хоффману, по всему судя, без малейшего труда, как даётся старому садовнику умение обращаться с капризными растениями: не через силу и не через страх, а через терпеливое, доброжелательное внимание к их природе, без попыток переделать эту природу под свои нужды или втиснуть её в прокрустово ложе служебных инструкций. И Линге, глядя на удаляющуюся по коридору широкую спину фотографа, на его штатив, торчащий из-под мышки, на маленькую фигурку в пледе, шагающую рядом с такой лёгкостью, какой он не замечал в ней ни разу за всё время, вдруг почувствовал нечто вроде зависти — не злой, не жёлчной зависти, а тихой, почти печальной, как завидуют старому, опытному мастеру, который одним движением руки делает то, над чем ты бьёшься часами без всякого толку. Геббельс, тем временем, переживал внутреннюю бурю, сравнимую разве что с извержением Везувия, но помноженную на политическую подоплёку и помноженную ещё на десять. Он понимал, что Хоффман — фигура неприкосновенная, что ссориться с ним себе дороже, ибо старый фотограф имел доступ к фюреру в любое время дня и ночи, знал все его секреты, все его слабости, все его тайные пристрастия, и если Геббельс сейчас начнёт скандал, то через месяц же эти сведения могут быть использованы против него самого, причём самым неожиданным и болезненным образом. С другой стороны, допустить, чтобы фотографии маленького Гитлера, сделанные без цензуры, без согласования, без того тщательного, многоступенчатого контроля, которому подвергалось каждое изображение фюрера перед публикацией, — допустить, чтобы эти снимки отправились в партийный архив, а оттуда, чего доброго, в какую-нибудь газету или, упаси боже, в иллюстрированный журнал, означало поставить под удар всю пропагандистскую машину, выстроенную им, Геббельсом, с таким трудом и такими жертвами. «Господин Хоффман, — произнёс он наконец, и голос его звучал ровно, холодно, с особенной, металлической нотой, которую он обычно приберегал для публичных выступлений перед враждебной аудиторией, — я вынужден настоятельно попросить вас передать мне все плёнки, на которых запечатлён юный... господин. Немедленно. Это не обсуждается. Фотографии фюрера — даже в таком, скажем так, нетрадиционном состоянии — особенно в таком состоянии — подлежат обязательной предварительной цензуре, и никто, слышите, никто не имеет права делать их без моего личного разрешения. Это приказ. И я надеюсь, вы не станете заставлять меня придавать ему официальный статус». Хоффман, услышав эту тираду, не испугался, не побледнел и даже не перестал улыбаться — напротив, его улыбка стала ещё шире, а глаза засветились озорным, мальчишеским огнём, который, наверное, помогал ему в своё время уговаривать самых капризных моделей позировать перед объективом, даже если эти модели были коронованными особами или, скажем, дикими тиграми из берлинского зоопарка. «Ах, Йозеф, Йозеф, — сказал он, и в голосе его прозвучала ленивая снисходительность, — вы всё о том же. Цензура, приказы, разрешения. А вы не думали о том, что фюрер — даже в таком, как вы изволили выразиться, нетрадиционном состоянии — имеет право на маленькую личную жизнь? И потом, — тут он подмигнул Геббельсу так, будто они были заговорщиками, делящими одну бутылку коньяка на двоих, — кому я их покажу, эти фотографии? Жене? Она и так всё знает. Собаке? Она не смотрит. Вам? Так вы же их и так увидите, когда они будут висеть в моей мастерской. А что касается публики... ну, Йозеф, вы же умный человек, вы же понимаете, что эти снимки никогда не увидят свет, пока фюрер не вернётся в своё обычное состояние и сам не решит что с ними делать. А до тех пор они будут лежать в моём сейфе, под замком, и даже мышь к ним не подберётся. Даю вам слово старого фотографа, а слово старого фотографа, поверьте, стоит дороже, чем все ваши министерские подписи и печати, вместе взятые». Геббельс открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент мальчик, стоявший до сих пор молча, вдруг шагнул вперёд, подошёл к Хоффману и, схватив его за рукав пиджака, сказал тем особенным, требовательным голосом, который у тринадцатилетних подростков означает «я хочу ещё, и немедленно, и не смейте мне отказывать»: «Дядя Генрих, а пойдёмте ещё снимать. Я хочу ту камеру, которая со вспышкой, где магний сгорает и дым идёт. Это очень красиво. И обещайте, что дадите мне ещё конфет — вон тех, полосатых, в зелёной обёртке». Хоффман, услышав это, рассмеялся — громко, заразительно, и, похлопав мальчика по плечу своей широкой, тёплой ладонью, произнёс с той особенной, отеческой нежностью, которая бывает только у бездетных дядьёв, внезапно обнаруживших в себе скрытые таланты воспитателя и у Хоффмана у которого своих детей было достаточно: «Конечно, мой юный друг, конечно. И камера со вспышкой, и конфеты, и даже если захотите, я покажу вам, как проявлять плёнку в тёмной комнате — это, скажу я вам, настоящее волшебство, ничуть не хуже, чем ваша еврейская каббала, только без всякого колдовства, а при помощи чистой химии и человеческих рук. А вы, господа, — он повернулся к Геббельсу и Линге, и в его голосе, несмотря на всю его весёлость, прозвучало что-то твёрдое, почти стальное, — не беспокойтесь. Я отвечаю за него. Как за самого себя. Как за самого фюрера. И если кто-то посмеет тронуть этого ребёнка хотя бы пальцем — он будет иметь дело со мной. А я, знаете ли, не только фотографировать умею, но и... ну, скажем так, находить нестандартные решения для стандартных проблем». С этими словами он развернулся, подхватил свой штатив и, придерживая мальчика за плечо, вышел в коридор, оставив Геббельса и Линге в спальне с открытыми ртами и с чувством, что их только что провели, как последних простаков, причём провели с такой лёгкостью и изяществом, что даже обижаться было как-то неудобно — оставалось только смотреть вслед и восхищаться чужой, неведомой им способности находить общий язык с этим колючим, злым, несчастным ребёнком, который за какие-то полчаса прогулки по саду доверился фотографу больше, чем всем министрам и камердинерам вместе взятым за все предыдущие дни. Геббельс, оставшись один, долго смотрел на закрытую дверь, и в какой-то миг его лицо исказилось гримасой, будто он внезапно, с неприятной отчётливостью, с какой осознаёшь зубную боль. понял нечто очень важное и очень болезненное — не для рейха, не для партии, а для себя лично, для своей маленькой, уязвлённой души, которая уже столько лет пряталась за ширмой успехов и величия. Он перевёл взгляд на Линге, потом снова на дверь, и произнёс тихо, с горькой интонацией человека, только что осознавшего, что его лучшая пропагандистская кампания проиграна конкуренту, у которого даже нет рекламного бюджета, — конкуренту, который просто улыбается, дарит конфеты и не требует ничего взамен: «Знаете, Линге, а ведь он прав. Этот толстый, вечно улыбающийся баварский медведь. Мы все тут такие умные, такие занятые, такие важные — а ребёнку нужна просто человеческая теплота. И конфеты. И камера со вспышкой. И кто-то, кто не будет на него смотреть как на проблему, а будет смотреть как на... как на чудо. Как на маленькое, хрупкое, удивительное чудо, которое может исчезнуть в любую минуту, если мы не научимся его беречь». Тут он замолчал, прижал руку к груди, будто у него закололо сердце, и добавил уже почти шёпотоми, внезапно открывшись с такой исповедальной прямотой, будто перед ним была не стена и не камердинер, а чистая страница дневника, куда он привык выплёскивать каждую мимолётную мысль, чтобы потом, запершись в кабинете, перечитывать и раскладывать по полочкам.: «Мне нужно срочно записать это в дневник. Немедленно. Пока не забыл. Пока эта... эта проклятая искренность не улетучилась, как выхлоп за стоящей машиной». Линге, услышав это, не нашёлся с ответом.