Материнский инстинкт

Это случилось на восьмую ночь после возвращения мальчика в рейхсканцелярию, когда осенний ветер за окнами выл с такой тоской, будто оплакивал всех погибших в мировую войну, а дождь барабанил по подоконникам с упорством заезжего чечёточника, ангажированного на полный вечер и вознамерившегося отработать каждый пфенниг до самого донышка. Линге, как обычно, уложил мальчика в кровать в десять вечера, проверил, заперты ли окна, зашторены ли портьеры, и, пожелав спокойной ночи суховатым тоном особливой выделки, призванным затушевать крепнувшую день ото дня симпатию к сему колючему созданию, удалился в соседнюю комнату, где просидел до часу ночи за чтивом свежих газет, после чего, не выдержав напряжения последних дней, провалился в глубокий, тяжёлый сон, достойный лишь тех праведников и работяг, чья совесть чиста, а плоть требует сатисфакции за бессонные недели. В три часа ночи Линге проснулся от того, что что-то было не так — не звук, не запах, не движение, а то самое шестое чувство — верный спутник камердинеров, нянек и ночных сторожей, отточенное первым десятком лет службы до остроты опасной бритвы, чувство, не поддающееся ни обману, ни глушению самой беспробудной дрёмой. Он нашарил на ремне пистолет, сунул ноги в тапки и, не зажигая света, на цыпочках прошёл в спальню мальчика, где его встретила тишина — звенящая пустота покинутого жилья, ещё хранящая смятую простыню и стылое пятно на подушке. Кровать была пуста. Одеяло отброшено к спинке, пижама аккуратно сложена на стуле, а на окне — Линге ведь самолично замкнул задвижку перед отходом ко сну — теперь красовалась распахнутая створка, и холодный осенний ветер свободно гулял по спальне, шевеля занавески и разнося по полу мокрые листья, налипшие на подоконник с вечера. Линге выглянул в окно и увидел внизу, на газоне, отчётливые следы маленьких ног, уходящие в сторону боковой аллеи, — мальчик спрыгнул с высоты первого этажа, приземлился на куст сирени (сломанные ветки красноречиво свидетельствовали о неудачном приземлении) и, судя по всему, побрёл куда-то в ночь, не имея ни плана, ни карты, ни даже тёплого пальто, ибо на стуле осталась висеть его куртка. То, что началось в следующие полчаса, можно было бы назвать хорошо скоординированной поисковой операцией, если бы в этой операции было хоть что-то похожее на координацию, а не на паническое метание перепуганных государственных мужей, каждый из которых внезапно осознал, что потерял не просто политическую фигуру, а ребёнка — живого, хрупкого, совершенно беспомощного перед холодной берлинской ночью. Линге разбудил Геббельса первым звонком, ибо номер министра пропаганды был выучен наизусть, как молитва, и камердинер набирал его дрожащими пальцами, мысленно проклиная себя за то, что не прибил окно гвоздями, не приставил к двери часового, не приковал мальчика цепью к батарее — словом, не сделал всех тех глупых, радикальных мер, которые приходят в голову только после того, как случилось непоправимое. Геббельс, который в этот момент лежал без сна, перечитывая в сотый раз свои дневниковые записи о маленьком фюрере и делая на полях пометки для будущих кампаний, схватил трубку после первого же гудка и, услышав голос Линге, сначала побледнел, потом посерел, потом принял тот цвет лица, который обычно бывает у людей, стоящих на краю пропасти и заглядывающих вниз. Он не стал кричать, не стал ругаться, не стал задавать бесполезных вопросов — он просто сказал: «Я еду», — и через семь минут (новый «Мерседес» с откидным верхом развивал такую скорость, что полицейские посты на пути лишь успевали креститься и прижиматься к обочине) уже стоял на пороге рейхсканцелярии, в одном пиджаке, накинутом на пижаму, с тростью, о которую он спотыкался на каждом шагу, но не чувствовал боли, потому что адреналин заглушал всё, даже хроническую боль в больной ноге. За следующие двадцать минут к поискам подключились все, кто мог быть полезен: Хоффман, разбуженный телефонным звонком среди ночи, примчался на велосипеде (ибо его старенький «Опель» не заводился в холодную погоду), на ходу застёгивая штаны и проклиная всё на свете, но при этом умудряясь улыбаться той своей вечной, идиотской улыбкой, которая, казалось, говорила: «Ничего страшного, мальчик просто заблудился, мы его найдём, всё будет хорошо»; Геринг, которого будить среди ночи было себе дороже, прислал дюжину своих телохранителей с фонариками и собаками, причём собаки, надо заметить, оказались совершенно бесполезными, ибо нюхали они почему-то не следы мальчика, а кусты, в которых до этого мочились другие собаки, и сбивали с толку всю поисковую группу; даже Гиммлер, несмотря на недавнюю ссору и глубокую обиду, которую он носил в себе как драгоценность, приказал поднять по тревоге два отряда эсэсовцев и прочесать все окрестные парки, скверы и пустыри в радиусе трёх километров, хотя сам в поисках участия не принимал, предпочтя остаться дома и кусать губы от бессилия и стыда. Но нашёл мальчика, как это часто бывает в таких историях, не профессионал с собакой и не эсэсовец с фонариком, а случайность и чуткое ухо человека, который умел слышать даже то, что другие предпочитали не замечать. Геббельс, объезжая на машине с Линге окрестные улицы, приказал шофёру остановиться у входа в Тиргартен — того самого парка, где они гуляли с мальчиком днём, где показывали ему памятники и кормили уток, — и, выйдя из автомобиля, услышал звук, от которого у него сжалось сердце и остановилось дыхание: это было тихое, едва различимое хныканье, доносившееся из-под старой липы, чьи корни выпирали из земли, образуя некое подобие убежища, куда можно было забиться в случае смертельной опасности или отчаянной нужды спрятаться от всего мира. Линге, шедший впереди с фонариком, осветил эту впадину и увидел то, что запомнил на всю жизнь: маленький фюрер, в одной пижаме (та самая, шерстяная, на пуговицах, которую Линге надевал на него каждый вечер), сидел на корнях дерева, обхватив колени руками, и весь трясся мелкой, противной дрожью — не от холода только, а от страха, того самого животного, всепоглощающего страха, который не знает ни возраста, ни чинов, ни политических убеждений, а просто сжимает свою жертву в ледяных объятиях и не отпускает, пока жертва не начнёт задыхаться. Лицо мальчика было бледным, как полотно, глаза покрасневшими от слёз, которые он, видимо, вытирал рукавом пижамы, потому что на шерсти темнели мокрые разводы, а губы дрожали так сильно, что он не мог вымолвить ни слова, только издавал тот самый тихий, жалобный звук, похожий на скулёж потерявшегося щенка, который больше не надеется найти дорогу домой и просто ждёт, когда боль закончится. «Адольф, — позвал Геббельс, и голос его прозвучал мягче, чем когда-либо в жизни, мягче, чем даже тогда, когда он укладывал спать собственных детей, — Адольф, это я, Йозеф. Мы пришли за тобой. Ты в безопасности. Иди сюда, пожалуйста. Мы тебя не тронем. Мы тебя заберём домой, напоим горячим чаем, укроем одеялом, и всё будет хорошо. Обещаю». Мальчик поднял голову, и Геббельс увидел те самые глаза — за минувшие дни он успел изучить их досконально, — светлые, почти прозрачные, с цепким блеском, присущим натурам, привыкшим взирать на мир сквозь призму подозрения. Но сейчас в этих глазах не читалось ни обычной колючести, ни холодного оценивающего взгляда — верного инструмента маленького фюрера для обмера всякого взрослого с первого мига знакомства. Сейчас там была только растерянность — чувство, до боли знакомое всякому мальчишке, хоть раз заплутавшему в незнакомом городе и вдруг постигшему истину: все фонари на одно лицо, улицы двоятся одна в другой, а пути назад не существует вовсе, равно как не существует, наверное, и самого дома, сгинувшего в прошлой, безопасной жизни. Геббельс, человек, на чьём счету значились тысячи наблюдений за людьми самого разного пошиба — от матёрых преступников до святых отцов, от уличных краснобаев до кабинетных стратегов, — вдруг поймал себя на мысли, что лицо это, бледное, перепачканное дорожной грязью и прелой листвой, с дрожащей губой и зрачками во всю радужку, он запомнит с той фотографической ясностью, будто невидимый оператор щёлкнул затвором «Лейки» и вставил кадр под веко, дабы при каждом моргании видеть сию гримасу — смесь надежды и испуга, чаяния и недоверия, и особенную, детскую веру в то святое обстоятельство, что взрослые непременно явятся на выручку, пусть даже прежде они ни единого раза доверия не оправдывали. Мальчик не пошёл к ним — он бросился. Выскочил из своего укрытия, споткнулся о корень, упал на колени, вскочил и через три шага уже висел на шее у Геббельса, обхватив его руками и ногами с силой отчаяния, словно боялся, что его оторвут и снова бросят одного в сём стылом, враждебном мраке. Он всхлипывал, но не плакал — слёзы давно кончились, остались только сухие, судорожные вздохи, схожие с икотой, и мелкая дрожь, сотрясавшая всё его маленькое тело, передаваясь и Геббельсу, так что через несколько секунд министр пропаганды, человек, никогда не отличавшийся крепким здоровьем, тоже начал трястись, но не от холода, а от странного, сугубо материнского порыва жалости, накрывшего его с головой и не отпускавшего. «Тише, тише, — бормотал Геббельс, гладя мальчика по мокрым, спутанным волосам, — всё кончилось, мы здесь, мы с тобой, никто тебя больше не оставит. Ты просто заблудился, это бывает с каждым. Особенно ночью. Особенно когда темно и страшно. Но теперь всё хорошо. Теперь мы поедем домой». Линге, стоявший в двух шагах с фонариком в руке, смотрел на эту сцену и чувствовал, как предательская влага замутнила взор — обстоятельство, решительно недопустимое для офицера его ранга, — а посему он поспешно отвернулся и принялся изучать куст сирени, растущий неподалёку, с видом заправского естествоиспытателя, внезапно воспылавшего страстью к ботанике и вознамерившегося посвятить остаток дней кропотливому изучению листорасположения и типов соцветий. Он слышал, как мальчик, прижимаясь к Геббельсу всё плотнее, бормочет что-то неразборчивое, как Геббельс отвечает ему тем же тихим, успокаивающим голосом, и как шофёр, стоящий у распахнутой дверцы машины, деликатно отворачивается, чтобы не смущать высоких господ своими взглядами. Когда мальчика наконец удалось оторвать от Геббельса и усадить на заднее сиденье автомобиля, он не отпускал руку министра пропаганды, вцепившись в неё мёртвой хваткой, и Геббельсу пришлось забираться в машину следом, потому что вытаскивать свои пальцы из этого стального капкана было бы жестоко, а жестокости в эту ночь и так хватало с избытком. Линге уселся спереди, рядом с шофёром, и приказал гнать в резиденцию полным ходом, не обращая внимания на красный свет и полицейские патрули, ибо они ещё не закончили хреститься и если кто-то посмеет остановить машину с самим министром пропаганды и личным камердинером фюрера, этот кто-то до конца своих дней будет чистить сортиры в концлагере и считать это за счастье. В машине было тепло, пахло кожей и бензином, и мальчик, понемногу отогреваясь, перестал дрожать так сильно, но всё ещё не отпускал руку Геббельса, а наоборот, прижимал её к своей груди, будто боялся, что она исчезнет. Он уже не всхлипывал, но дышал тяжело и прерывисто. «Я... я просто хотел посмотреть город ночью, — сказал мальчик наконец, и голос его, хоть и дрожал, звучал уже не так жалобно, как полчаса назад. — Я думал, что быстро, туда и обратно, как в Линце, когда я убегал из дома и всегда находил дорогу назад. Но здесь всё по-другому. Улицы не такие. Фонари не такие. И холод... я не думал, что будет так холодно. И темно. Очень темно. Я заблудился на первом же перекрёстке, а потом побежал куда глаза глядят, и когда понял, что не могу найти обратный путь, я... я испугался». Геббельс, слушая этот сбивчивый, прерывистый рассказ, гладил мальчика по голове и думал о том, что этот маленький, злой, колючий фюрер, который ещё неделю назад назвал его жидом и калекой, сейчас сидит у него на коленях, прижимается к нему всем телом и доверяет ему свой страх — самый постыдный, самый сокровенный страх. «Ты молодец, что не замёрз насмерть, — сказал Линге, оборачиваясь с переднего сиденья, и в его голосе, несмотря на всю его напускную сухость, прозвучали нотки неподдельной гордости, словно он хвалил новобранца, выдержавшего первое боевое крещение. — И что догадался забиться под дерево, а не сидеть на открытом месте. Это правильно. Это по-солдатски. Ты бы из нас вышел... впрочем, ты уже вышел, куда уж больше». Машина свернула на Лейпцигер-штрассе, и впереди показались очертания рейхсканцелярии, освещённые прожекторами, отчего здание казалось неприступной крепостью, хотя внутри этой крепости всего час назад царила паника, а сейчас навстречу автомобилю уже бежали люди с одеялами, с горячим молоком, с аптечками и с теми самыми полосатыми конфетами в зелёных обёртках от Хоффмана, тепло и уверенность в завтрашнем дне. Когда машина остановилась у служебного входа, Линге, не спрашивая ничьего разрешения, отворил дверцу, ловким, отработанным движением подхватил мальчика на руки — тот был лёгкий, как связка сухих дров, и даже не сопротивлялся, только вцепился побелевшими пальцами в отворот камердинерского мундира, уткнулся носом в жёсткое сукно и замер, будто боялся: разожмёшь руки — и упадёшь в пропасть безвозвратную. Линге нёс его по коридору рейхсканцелярии широкими, размеренными шагами, не обращая внимания на вытянувшихся в струнку охранников и на почтительно расступившихся горничных, а Геббельс семенил следом. В спальне уже горел камин — кто-то из прислуги, предупреждённый по радио, успел разжечь огонь, и в комнате пахло берёзовыми дровами и сушёными травами, служившими повару основой для его фирменного успокоительного чая. Линге опустил мальчика на кровать, натянул на него одеяло до самого подбородка, и только тогда тот разжал пальцы, оставив на мундире камердинера пять глубоких, белых от напряжения отметин. Геббельс, стоявший у дверей, наблюдал, как Линге — этот грубый, самовлюблённый, вечно недовольный солдафон — осторожно, с нежданной для мужской натуры женской бережностью, поправляет подушку, подтыкает одеяло со всех сторон,, и тихо, ворчливо, но без тени привычной насмешки, приговаривает: «Ну что ж вы, господин фюрер, устроили переполох на ночь глядя. Пол-Берлина на ноги подняли, людей от сна оторвали, собак, бедных, из конуры выгнали. Хорошо ещё, что нашлись — а ежели бы нет? Что бы мы тогда делали? Пришлось бы новое правительство выбирать, а это, сами понимаете, морока какая — бумаги, заседания, споры до хрипоты...» Мальчик слушал этот бесконечный, притворно-сердитый монолог, и его губы, ещё минуту назад дрожавшие от холода и пережитого ужаса, чуть заметно приподнялись в нечто, отдалённо напоминавшее улыбку.