Entre les lignes de notre histoire

— Кто будет читать? Не я же всё время. — как бы между прочим объявил Готье захлопнув книгу. Не сказать что желающих было много. — Ладно, спасу вас всех. — Скэр с видом страдальца взял книгу, открыл нужные страницы и озвучил: — Глава вторая. Иногда Скэриэл пропадал на неделю и каждый раз объяснял это тем, что уезжал сдавать контрольные и проверочные в школе. Я не знал, что представляет из себя домашнее обучение, а потому у меня не было причин усомниться в его словах. — Пиздит. — заключил Люмьер. — Без выражений! — Гедеон прервал почти тут же. — По другому не скажешь. Уолдин пожал плечами, а сам пытался рассмотреть реакцию Скэриэла. Тот отвернулся и ни на кого не смотрел. Точно врал. Вообще Лоу был неплох во лжи, но против Уолдина его маска трескалась. Тот и часа с ним в комнате не провёл, а уже понял что именно тот недоговаривает. — Ну может не всегда по учёбе. Лоу старался чтоб это звучало как можно непренуждённей, но кажется, взгляд выдавал его с потрахами. Труднее всего было смотреть на Готи. Отвернётся ли он от него если узнает о скольком он соврал? Наверное. Любой бы отвернулся... Опередив все вопросы он вернулся к тексту. Нет, Скэр не тараторит, но читал быстро, будто пытаясь избежать неприятного разговора. В те дни, когда Скэр не заявлялся ко мне домой без приглашения днём или ночью – даже я сам долгое время привыкал к его внезапным визитам, – я усиленно занимался учёбой. На книги, по которым нужно было написать эссе, тесты по языкам, практические уроки по тёмной материи и масштабные проекты по истории уходило всё моё время. Отец уехал в другую страну на конференцию – что-то связанное с глобализацией экономики и финансов. Уезжал он часто, поэтому я привык и не обращал на это внимания. Утопая в бесконечных рефератах, эссе, докладах, я даже не замечал смену времени суток. Если бы не Сильвия, напоминавшая мне о завтраке или ужине, я мог бы сидеть голодным в своей комнате несколько дней. — значит больше не можешь. — Гедеон бросил, мягко говоря, не самый одобрительный взгляд на брата — Я предупрежу Сильвию, чтоб напоминала почаще. Готье лишь обречённо вздохнул. Гедеон с утра и до вечера был занят чёрт знает чем, но точно чем-то очень важным, раз вставал рано, а возвращался, когда я видел десятый сон. Иногда мне казалось, что он просто не хочет сидеть со мной за одним столом. Все мысли о Скэриэле, Сильвии и о всём остальном мгновенно вылетели из головы старшего из Хитклифов. Готье действительно так считает? Наверное надо всё же наладить контакт с ним. Начать хоть иногда разговаривать. В доме оставались прислуга и мы с Габриэллой, увлечённой репетициями. Любовь к балету досталась ей от мамы. Та лично сопровождала Габи в балетную школу и после занятий мило беседовала с учителями. Мама посещала все выступления, даже если Габриэлла выходила на сцену на пару минут, чтобы станцевать десятого лебедя в пятом ряду с краю. Я видел только пять выступлений сестры; иногда болел, иногда был по уши в домашних заданиях, но чаще просто находил уважительные причины, чтобы избежать похода в балетную школу. — Как так можно, Готи? — почти искренне воскликнул Скэр, почти. — Просто заткнись. Читать, а точнее слушать, о маме не хотелось. Вина до сих пор обаивала его с ног до головы, стоило только её вспомнить. Скэриэл догадывался об этом. Он вернул руку на колено к чистокровному и слегка сжал. Не сильно, но достаточно чтоб ощутить его поддержку. Я не испытывал такого, как хотелось маме, восторга от выступлений Габи. Для меня это было очень скучное, в лучшем случае получасовое, в худшем – двухчасовое мельтешение маленьких девочек в воздушных платьицах. Я засыпал в первые десять минут и постоянно боялся, что упаду со своего места в проход. Мама всегда тактично и незаметно будила меня в кульминационные моменты: например, когда я почти сползал с неудобного сиденья, когда начинал говорить во сне, во время сольного танца первой ученицы или когда на сцене появлялась сестра. Если удача была не на моей стороне, рядом присаживался Гедеон, и тогда вместо мягкого прикосновения мамы я получал болезненный толчок локтем в бок и презрительный взгляд вдогонку. — Какой же ты жестокий. — Хохотнул Люмьер за что мгновенно получил подзатыльник от рядом сидящего Хитклифа. Иногда мама устраивала вечеринки для родителей и девочек из балетной школы, чтобы Габи могла поддерживать дружеские отношения с остальными ученицами. – Грэйс, какой чудесный вечер, – ворковали другие мамочки. Они обменивались приветствиями, обсуждали успехи дочерей и восторгались платьями друг друга, как будто прибыли из каменного века и в жизни не видели женской одежды. — Конечно, — Оливер проговорил явно с сарказмом — они же из новой коллекции! — Ой, замолчи — одёрнула его сестра. Все пили шампанское, смеялись и улыбались. Повсюду виднелись цветные воздушные шары, маленькие пирожные, разнообразные канапе и коктейли, от которых меня воротило. Каждый раз я вспоминал эту балетную вакханалию с содроганием, стоило маме заговорить об очередной вечеринке после выступления. Сразу принимался лихорадочно подбирать вескую причину, чтобы улизнуть с этого праздника жизни, и, на удивление, у меня это выходило. — Она просто не хотела тебя принуждать. Интересно, Гедеон всегда такой строгий? Наверное. Вот и сейчас это прозвучало как упрёк. Готье и самому было неприятно об этом вспоминать. "Не хотела принуждать".. возможно, лучше бы хоть раз принудила и они провели бы время вместе... А теперь ничего не изменишь... Отец очень любил маму и назвал нас всех в её честь: Гедеон, Готье, Габриэлла. Если бы я не был свидетелем того, как отец проявляет любовь к маме, не поверил бы ни единому слову. Он всегда называл её «дорогая» или «милая»; когда возвращался домой, целовал её в щёку, а уходя рано утром, просил Сильвию не открывать шторы в их комнате, чтобы Грэйс и дальше сладко спала. Он не выносил, когда мама допоздна ждала его с работы, если он задерживался в банке; жутко злился, когда она встречала его в аэропорту или на вокзале после командировки. «Грэйс, ты с ума сошла! Зачем приехала? Здесь так шумно! Лучше бы дома осталась». Он присылал пышные букеты цветов на каждый праздник, даже если этот праздник никак не касался мамы. И он поддерживал все её затеи, вплоть до самых безумных, как, например, эти собрания после балетных выступлений. — Ого, а ваш отец её действительно любил — Оскар бросил в никуда. За что, к слову, получил несколько не самых одобрительных взглядов. В то время как отец почти не проявлял отцовских чувств ко мне или Гедеону, он компенсировал свою сухость, балуя маму и Габриэллу. Им любви доставалось с лихвой. Отец не стеснялся обнимать Габи, целовать её в лоб и внимательно слушать детский лепет. Обычно мы с Гедеоном, если нам случалось вместе застать эти телячьи нежности, изображали глухих и слепых, как будто не происходило перед нами что-то из разряда «необъяснимо, но факт». Если сюсюканье отца с Габи выходило из-под контроля (однажды они совсем позабыли о нас – отец поднял сестру на руки, и они принялись танцевать под мелодию, которую он фальшиво напевал), Гедеон смущённо кашлял в кулак, как бы давая понять, что ему очень не хочется присутствовать при этой сцене. Возможно, Оливия поразилась бы тому что Уильям Хитклиф уделяет столько внимание младшей при этом почти не замечая сыновей, но ведь в их семье всё не лучше. Наверное, хорошо что Оливер подружился с Готье. В такие минуты я понимал, что чувствует брат, и где-то в глубине сердца теплилась надежда, что не такие уж мы и разные. Мама. Она заболела и умерла, когда Габи было шесть лет. За год мама из весёлой и энергичной женщины превратилась в немощную и замкнутую. Когда врачи сообщили, что ей осталось жить от силы неделю, отец начал проводить в её спальне всё свободное время. Габриэлла постоянно плакала, сделалась нервной и пугливой. Она могла проснуться среди ночи и побежать в комнату родителей, чтобы проверить, дышит ли мама. Гедеон учился на втором курсе Академии Святых и Великих. До сих пор не могу понять, как он успевал горевать по маме, успокаивать отца и сестру и при этом оставаться первым по успеваемости. Иногда мне казалось, что нет силы, способной остановить его стремление попасть в Совет старейшин. Гедеон невесело хмыкнул. Уж он то помнил те бессонные ночи что провёл за учебниками пытаясь запомнить хоть что-то. По нему сильно ударила смерть матери, но ему приходилось держать тот образ идеального Гедеона Хитклифа. Отвратительно, честное слово. Я же просто не мог поверить в болезнь мамы и в неутешительные прогнозы врачей. Я застрял на стадии отрицания, Гедеон, кажется, не сдвинулся со стадии злости. Отец всегда предпочитал торги. Он надеялся, что откупится от болезни мамы, – постоянно искал лучших врачей, тратил все деньги на новейшие лекарства и медицинские технологии нового поколения. Отец привык решать все проблемы с помощью денег. Мне было четырнадцать, когда мама умерла. В день похорон (это была большая траурная панихида) шёл проливной дождь, с севера дул порывистый ветер, словно сама природа не могла принять смерть Грэйс Хитклиф. В тот день я сломал два зонта, промок до нитки и затем полмесяца пролежал с температурой. Скэриэлу становилось трудно это читать. Одно дело слушать об этом из уст Готи, а другое чувствовать все эти мысли... Он с горечью признавал, что то, что пережил Готье в тот момент было ужасно. Он не смог удержать импульсивный порыв и слегка обнял его за плечи. Готье вздрогнул. Явно не ожидал такого действия от друга, но был ему искренне благодарен даже за такую поддержку. Я ничего не помню о похоронах, кроме ужасной погоды. Как будто подсознание пыталось защитить меня и стёрло всё плохое. Я не помню, что говорил священник, гости, что говорили отец или Гедеон. Пришёл в себя, только когда выздоровел и понял, что спальня мамы пустует. Её больше не было. Отец оставил всё в комнате нетронутым, но какое теперь это имело значение? Мама наполняла наш дом уютом. На смену уюту пришла тоска. Я стал жалеть о каждой упущенной возможности провести время с ней. Она просила вернуться пораньше из лицея и помочь, но я не хотел и врал, что буду занят (таких случаев могло набраться с десяток). Конечно, ей помогала прислуга, но теперь я понимал, что мама просто хотела побыть со мной. Она просила прийти на очередное выступление Габриэллы, а я говорил, что у меня полно уроков. — Все начинают жалеть о упущенных возможностях, когда теряют человека — Люмьер неопределённо махнул рукой в воздухе — это нормально. Уолдин не славился знанием психологии, но нужно было хоть как-то разбавить тишину в комнате. Он предпринял попытку. Она подарила мне на Рождество нелепый длинный шарф, который я мигом засунул в самую бездну шкафа. Я никогда не носил этот её подарок, и однажды мама сказала под конец зимы: «Милый, если тебе не понравился шарф, ты так и скажи, я не обижусь». До чего же это было гадко с моей стороны. Я мог хоть раз надеть этот шарф при ней! Голова б не отвалилась, а маме было бы приятно. — Погоди, а ты ведь носишь какой-то в последнее время. — Голос Леона был неуверенным, будто он боялся как-то навредить словами. — Это тот? — Да. Готье захотелось уткнуться в шею к Скэриэлу и просто не слушать. Не слушать, а тем более при людях в комнате. Он чувствовал себя почти голым, как будто кто-то снял с него слой кожи. Мерзкое ощущение. Его хотелось просто вытворить из головы и не думать... Но теперь это всё в прошлом. Все мои сожаления так и останутся на моей совести. Мамы не было с нами уже два года, и мы вернулись к обычной жизни: Габриэлла больше не психовала из-за балета (после тяжёлой утраты она вовсе не хотела заниматься танцами), отец не закрывал на ключ спальню мамы, а Гедеон забрал её рыбок к себе в комнату. Больше не было балетных вечеринок, праздничных букетов по утрам и нелепых подарков на Рождество. Когда тоска по ней достигла апогея, в наш район переехал Скэриэл Лоу. Люди в комнате сразу переключились на менее грустную тему. Для всех, кроме Гедеона. Скэриэл заметно оживился при упоминании себя. Он опять театрально поклонился и продолжил чтение. Это случилось через полгода после её смерти. По всем новостным каналам, на первых страницах ежедневных газет и по радио говорили о группировке «падальщиков», или «крыс». Так их окрестили журналисты. Группировка, состоящая из низших «носителей смерти», потрясла Октавию, нашу страну, убийствами. Раскрыть их было не так-то просто на протяжении многих лет. Носители, или переносчики, смерти имели мощный иммунитет против многих заболеваний. Это давало им возможность продавать свои услуги и заниматься заказными убийствами. Так писали в газетах, но мне слабо верилось. — Вот и не надо тебе, — Гедеон явно пытался поучать, хотя и сам думал об этом. — Не забивай голову всякой чушью. — Это не чушь. — На удивление всех Скэриэл возразил Гедеону. — Переносчики действительно существуют. — А ты откуда знаешь? Уолдин прищурился. Этот Лоу что-то знает, факт. А вот сколько он знает уже вопрос. — Я полукровка. — Сказал тот, будто это всё объяснчло — часто бываю в запретных землях, а там это актуальная тема. Не то чтоб Люмьер сильно поверил, но кивнул. Скэриэл вернулся к книге. Падальщики могли переносить вирусную пыль и заражать жертву. На чёрном рынке это был самый дорогой из представленных видов убийств. — я вот не знаю, чему больше удивляться, — Вотермил перевёл взгляд на младшего Хитклифа. — тому что это вообще кто-то покупает или тому что Готье знает цены чёрного рынка. — А ведь правда. — Оливер повернулся к Готье — откуда? Под столькими взглядами Готье стало не по себе. — Просто было интересно почему он чёрный. — Потому что он не белый? — Логично. Отличить заказной вирус от обычного очень сложно, следовательно, доказать чью-то вину практически нереально. Когда я впервые об этом услышал, то за ужином спросил отца о группировке, но тот хмуро окинул меня взглядом и посоветовал не забивать себе голову сомнительной информацией. Гедеон пару раз кивнул, показывая что полностью согласен с отцом. В Октавии много опасных болезней, которыми чаще всего заражались низшие (в основном на Запретных землях), реже полукровки. До чистокровных болезни доходили через контакты с заражённым. Обычно чистокровные семьи жили в центре городов. Мы платим высокие налоги, чтобы полиция усиленно следила за безопасностью. Низших, которым удавалось забрести в наши районы, быстро отлавливали и доставляли в участки, где тем приходилось сидеть не одни сутки за нелегальное нахождение на чужой территории. Получить разрешение на проход в центр для низших – тот ещё квест. Я был уверен, что Центральный район в Ромусе, столице Октавии, защищён, но Скэриэл показал, как легко полукровки и низшие обходят законы, если это им нужно. — Конечно, а вы как думали. Скэриэл довольно улыбнулся. Ода, если он захочет — он добьётся. Полиция долгое время не могла выйти на след падальщиков. Не хватало доказательств, прокуроры метали гром и молнии, зверели на глазах. Масла в огонь подливали журналисты, с удовольствием пишущие о носителях смерти. Конечно, они не могли упустить такой лакомый кусочек. Газеты и журналы пестрели самыми абсурдными заголовками. «Падальщики работают на чистокровные семьи». «К переносчикам смерти обращаются, чтобы избавиться от конкурентов в бизнесе и в политике». «Главный прокурор Ромуса просит город успокоиться и уверяет, что падальщики – раздутая опасность». — Вот кто настоящие падальщики — репортёры. — Уолдин их всегда недолюбливал. Мама умерла от болезни, и журналисты стали писать о том, что Грэйс Хитклиф, жену директора государственного банка, могли убить переносчики смерти. Фотографии нашей семьи не сходили с первых страниц местных газет. Перед домом сутки напролёт дежурили папарацци в надежде урвать фотографию расстроенного отца или плачущей Габи. В основном преследовали отца и старшего брата, так как они чаще меня выходили на улицу. Габриэлла не могла ответить ни на один из жестоких вопросов и всё время плакала. Отец наказал Кевину не отпускать меня никуда и всегда быть рядом (как будто я вообще куда-то мог уйти один). Но однажды добрались и до меня. — Звучит как приговор. — констатировал всё тот же Люмьер. Готье ухмвкнулмя. Он понял о каком случае пойдёт речь. Ну что ж, значит все узнают историю их со Скэриэлом знакомства. Я отправился в Музей современного искусства, так как нужно было сдать эссе о влиянии искусства на человека. Я и так затянул с этим заданием, потому что никак не мог взяться за учебу после похорон. Лицей пошёл мне навстречу – очень неожиданный и щедрый подарок с их стороны – и разрешил сдавать домашние работы позже. Кевин не стал со мной заходить: «Простите, господин Готье, но от всего этого современного искусства меня тошнит, можно я вас подожду в машине?» Конечно, я согласился: во‐первых, Кевин впервые что-то у меня попросил (я отмечу этот день в календаре), во‐вторых, я хотел не спеша в одиночестве пройтись по галерее. Гедеон вроде и понимал что Кевин — водитель, а не телохранитель, но то что он, после всего того что творилось, отпустил Готье одного, было его ошибкой. Всё же отец был прав уволив его. Когда на улице стемнело, я вышел из музея. Это стало моей ошибкой, нужно было попросить Кевина зайти внутрь. В ту же секунду на меня налетел незнакомец. Это был невысокий, худой мужчина. Возможно, он ждал меня с самого начала, просто не мог подойти раньше из-за водителя. Я никогда прежде не видел его. Журналист. Один из тех, кто поджидал отца или Гедеона у нашего дома. Он защёлкал фотоаппаратом со вспышкой, и меня ослепило. Встав на моём пути, мужчина торопливо заговорил, продолжая фотографировать. – Мистер Хитклиф, как вы думаете, вашу маму могли заразить? У вашего отца были с кем-нибудь ссоры? Кого вы можете подозревать? — Почему я этого не знал? Всё же Гедеон негодовал. Зачем его брату это скрывать? Успокаивало одно: если это не мелькало в прессе значит, что Готье всё же смог выкрутится. Младший повёл плечом. Он не хотел никого волновать, ведь никто, кроме разве что журналиста, не пострадал. Я прикрыл глаза рукой, как будто это могло уберечь от вспышек (пару снимков моего удивлённого лица он всё же успел сделать), развернулся и забежал обратно в музей. Слава богу, журналиста не пустила охрана, преградив ему дорогу. Он продолжал, стоя у входа, громко кричать мне вслед: «Мистер Хитклиф, вы слышали что-нибудь о носителях смерти?! Ваше мнение на этот счёт?!» — Никакое. Я был так ошарашен и испуган, что попятился. Это было моё первое близкое знакомство с папарацци. Я узнал о них из новостей о звёздах, когда наткнулся на музыкальный канал. Всё это казалось мне таким далёким. Звёзды, слежка, папарацци. Другой мир. И вот один из этих надоедливых репортёров подловил меня. Успокоился я, только забежав за угол и скрывшись с глаз журналиста. Затем выхватил телефон и на ходу написал сообщение Кевину: «Забери меня у чёрного входа». Не хватало ещё обсуждать случившееся с сотрудниками музея, с волнением смотревшими мне вслед. Меньше всего хотелось сейчас вообще с кем-либо говорить. В этой ситуации общение с Кевином по эсэмэс показалось мне подарком небес. Впервые я был рад, что мы с ним не слишком сблизились и мне не придётся пересказывать ему все детали столкновения. — Ты и не должен перед ним отчитываться, — старший Хитклиф бросил на брата слегка раздражённый взгляд. — Он — никто. Готье не ответил. Он не хотел при всех ссорится с братом. Хотелось защитить Кевина, как никак он долгое время работал с ним, но всё же решил промолчать. Я прошел вперёд и ещё раз завернул за угол, но тут услышал голос администратора музея: «Мистер Хитклиф, постойте!» – и ринулся к чёрному входу. Он располагался с другой стороны здания, и я надеялся, что Кевин знает об этом. Мне не улыбалось ещё раз столкнуться с папарацци и тем более выслушивать его гнусные вопросы и утверждения. «Моя мама заболела и умерла. Её никто не заразил», – повторял я про себя, как мантру, пока, словно обезумевший, бежал вперёд. Я чуть было не врезался в железную дверь, в последний момент опомнился и остановился, пытаясь отдышаться. Мне казалось, что за мной гонятся, но это был только стук моего испуганного сердца. Я дышал так, словно у меня чёртова бронхиальная астма и сейчас я отброшу коньки. Паническая атака, заключил Леон. Он и сам часто ловил такие, так что легко определил симптомы. Сильно же тот журналист испугал его. Толкнув дверь (на случай чрезвычайных ситуаций они открывались только наружу), я очутился на улице. Было темно и тихо. Справа находились мусорные контейнеры, слева – пустая дорога, ведущая к проезжей части. Там, где-то вдалеке, люди шли с работы, стояла моя машина и поджидал тот самый журналист. Я замер в дверном проёме, сомневаясь, выйти мне или нет. Если закрою дверь – потеряю возможность вернуться в безопасный музей. Будет только один выход – к главной дороге. Я получил сообщение от Кевина: «Подъезжаю» – и медленно пошёл к дороге. Кажется, интуиция меня не подвела: я знал, что папарацци не сдадутся так просто. Сзади послышался шум, за мусорными контейнерами кто-то был. – Мистер Хитклиф, меня зовут Фрэдди, я из «Дэйли Ньюс Ромус», хочу задать вам несколько вопросов. — Фрэдди Гедеон запомнил имя. У этого репортёра явно будут проблемы. Я опомниться не успел, как он крепко схватил меня за руку. Я закричал и, кажется, стал биться в истерике. Сейчас я понимаю, что выглядел, мягко говоря, так, будто у меня начался припадок. — Почему как будто? — Скэриэл наклонил голову с ехидной улыбочкой. — Так и выглядело. Готбе закатил глаза. Скэриэл. Как же хотелось ему врезать прямо здесь и сейчас, но слишком много свидетелей. Позже, может вечером, когда они останутся одни. А он был уверен что Скэриэл останется. Возможно, мне стоило обратиться к психиатру после всего произошедшего. Кажется, мои крики напугали даже журналиста. Он отпустил меня, но продолжал что-то говорить и вытащил из кармана куртки диктофон. – Мистер Хитклиф, я… – А-А-А! – Я правда орал так, словно надеялся, что все сбегутся сюда и спасут меня. Может, кто-нибудь сообразит вызвать полицию. И тут кто-то на велосипеде врезался в Фрэдди и сбил его – я ошарашенно заткнулся. Журналист с грохотом рухнул на асфальт. Диктофон выпал из его рук. Парень, мой ровесник, отбросил велосипед и со всей силы пнул диктофон в стену. — А вот и наш принц на чёрном коне! — Люмьер моментально отвлёкся от повествования. Он никогда не перестанет шутит об этом, это он знал точно. Лоу выпрямился, вздёрнул подбородок, так и показывал "да, я". Клоун. – Сукин сын! – прокричал Фрэдди и подполз к остаткам диктофона. Возможно, это была и правда ценная для него вещь, раз он принялся с осторожностью собирать обломки. – Простите, мистер. Я вас не заметил. Пришлите мне счёт, я возмещу ущерб. – Парень действительно выглядел виноватым. Я даже на секунду поверил в его представление. Он повернулся ко мне: – Чего встал как вкопанный? Бежим. Незнакомец подтолкнул меня в сторону главной дороги, и мы вместе понеслись вперед, как будто Фрэдди мог погнаться следом. — Думаю, мог, учитывая обстоятельства. — ладно, может Оскар и не так ненавидел этого полукровка. Когда мы выбежали из переулка, Кевин на машине резко затормозил прямо перед нами. Я, наверное, никогда так не был рад ему, как сейчас. Он посмотрел на уже успевшего подняться на ноги и держащего в руках обломки диктофона журналиста, затем на нас и проговорил: «Залезайте, живо». – Мой велосипед… – Я попрошу охранника музея подержать его у себя, – перебил его Кевин. Я первым ринулся в тёплый салон автомобиля. Оглянувшись, заметил, как мой спаситель мнётся и смотрит то на свой велосипед, то на меня. – Вы же не повезёте меня в полицию? – с подозрением произнёс парень, обращаясь к водителю. — Следовало бы, проблем было бы в разы меньше. — Гедеон, хватит ворчать. — Люмьер приобнял рядомсидящего, за что получил уничтодительный взгляд. – Что? Нет! Я отвезу тебя к нам. Ты спас господина Готье. Ты заслужил по меньшей мере ужин. Гедеон опять хотел возмутился. Многовато на себя берёт обычный водитель, к тому же не предупредив никого из хозяев дома. Но ему и самому надоедало всё это комментировать. Его недовольство осталось невысказанным. Парень ещё раз взглянул на меня, как бы оценивая, можно ли нам доверять. Честно говоря, у меня были нехорошие мыслишки бросить его тут и мчаться домой. Так и подмывало попросить Кевина захлопнуть дверь и гнать изо всех сил. Оглядываясь на Фрэдди, который громко ругался и пытался починить диктофон, я решил ускорить процесс. – Сядь, пожалуйста. – Голос предательски дрогнул. Я тут же залился краской и отвернулся. Хотелось верить, что я не выглядел уж слишком жалким. «Да что ты, Готи! Ты был как побитый щенок, которого оставили под дождём на улице. Моё сердце не могло устоять. Я же не железный!» Свою фразу Скэриэл прочёл с особым выражением, да так, что Готье чуть не залился краской. Он неосторожно отвернул голову и, кажется, Скэриэл решил ещё раз сыграть в русскую рулетку. Лоу сделал резкий выпад и быстро чмокнул Готи в щеку. Ошеломлённый Готье попытался что-то сказать, но с губ сорвалось только пару неразборчивых звуков. Скэр с довольной ухмылкой повернул голову в противоположную сторону. "Я что? Я ничего". Если бы не Люмьер, вовремя схвативший Гедеона, то Лоу уже не было бы в живых. Гедеон мог терпеть когда тот тупо шутит, но сейчас это было открытое нарушение личных границ его брата. Он не собирался терпеть. Пускай он будет выглядеть монстром, но не допустит подобного. Ох, как же его бесит этот полукровка! Оливер наблюдая эту картину чуть ли не пищал. Он давно предполагал что между Готье и Скэриэлом не просто дружба, в обычном понимании этого слова. Это куда глубже. Нашёлся главный шиппер. Когда все немного успокоились довольный собой Скэриэл продолжил. «Заткнись. Просто замолчи». В машине, успокоившись, я радовался, что мы покинули этот злосчастный музей. И тут до меня – не сразу – дошло: мы везём кого-то к себе домой. Я, не поворачиваясь, тихо произнёс: – Меня зовут Готье Хитклиф, я чистокровный. – Впервые полукровка ехал со мной на заднем сиденье. – Скэриэл Лоу. Полукровка. – Он улыбнулся (я это увидел боковым зрением) и затем обратился к Кевину: – А мы точно не в полицию? Я только переехал, и мне неприятности не нужны. В этот вечер дома оставалась только прислуга. Я ужинал со Скэриэлом в большой столовой, и это был самый неловкий наш вечер. Мы не знали, о чём говорить, каждый уткнулся в свою тарелку, слышалось только тихое позвякивание столовых приборов. «Конечно, было неловко. Я думал, что наложу кирпичей. Я впервые оказался в доме чистокровных и тем более ел с чистокровкой за одним столом!» — Так вот как вы познакомились! — Оливеру всё больше и больше нравилась эта парочка. — А то! Знали бы вы, как побег от журналиста сплощает! Я попросил Кевина ничего не рассказывать отцу. Мне вообще не хотелось вспоминать этот инцидент. Тот охотно согласился. Ему тоже не нужны были проблемы, ведь из-за этого он мог лишиться работы. С того дня мы сдружились. Инициатором всех наших встреч всегда был Скэриэл. Он не боялся завалиться в мою комнату через окно, стоило отцу и брату уйти из дома. В первое время я опасался его, не знал, о чём с ним разговаривать, но вскоре оказалось, что нам комфортно вместе, неважно, общаемся мы или молчим. Впервые я понял, что такое радость от того, что кто-то жаждет со мной встретиться и просто поболтать. Оливия не доверяла Скэриэлу, но их взаимоотношения с Готье не могли не умилять. Ведь по словам самого Готье Скэриэл был его единственным другом, если не брать в расчёт Леона.. Такая дружба действительно ценная вещь. Когда дружба со Скэриэлом стала заметна всем домочадцам, мне пришлось сказать, что я познакомился с ним в библиотеке, когда готовился к защите проекта в лицее. Скэриэлу эта легенда особенно пришлась по душе: «Ага, с моим внешним видом я мог в библиотеке только дурь толкать» и «Ну, не знаю, Готи, твои родные поверят в эту брехню, только если они совсем отбитые». — А мы и не поверили. — Гедеон закатил глаза. — Если и врать, Готье, то так чтоб не было понятно что это ложь. Младший кивнул принимая к сведению. Надо бы взять несколько уроков актёрского у Скэриэла. К счастью или нет, мои родные были вполне адекватные и поэтому, когда я рассказал легенду о знакомстве со Скэром, Габриэлла громко рассмеялась, словно я выдал остроумную шутку. Отец выглядел недовольным, когда услышал, что Скэриэл Лоу – полукровка. И, говоря «недовольный», я имею в виду, что он мог в ту же минуту вызвать всю семейку Лоу на допрос с пристрастием. А Гедеон впервые пристально посмотрел на меня. «Да ты рехнулся?» – крупными буквами читалось на его лице. Скажу только, что я бы не удивился, узнав, что в тот день отец достал своё завещание из сейфа и переписал всё моё наследство на Гедеона и Габриэллу. — Не делай из отца совсем уж монстра. Он бы так не поступил. Готье слегка пожал плечами. — Это конец главы. — объявил Скэр. — Кто читает дальше?