Ты теперь будешь вечно звучать в моей музыке

Время в тринадцать лет кажется бесконечным, тягучим, как густой мед, и одновременно стремительным, как болид, пролетающий мимо трибун. Для Оскара и Ландо этот возраст стал пограничным состоянием - временем, когда детские игры окончательно сменились одержимостью. У каждого она была своя, но они по-прежнему оставались двумя половинками одного целого, сосуществуя в своем маленьком, закрытом от посторонних мире. Их главным убежищем стал старый гараж на заднем дворе дома Пиастри. Это было место, пропитанное запахами, которые Ландо со временем научился различать с закрытыми глазами: машинное масло, старая ветошь, холодный металл и сладковатый аромат дешевого энергетика. В этом гараже стоял первый профессиональный карт Оскара - маленькое, хищное создание из трубок и колес, которое он боготворил. Норрис проводил здесь почти всё свободное время. Его роль была ролью хранителя атмосферы. Пока Оскар, чье лицо вечно было испачкано мазутом, возился с мотором, Ландо сидел на перевернутом ящике из-под инструментов. -Смотри, - Оскар протянул Ландо свой белый шлем. - Слишком скучный, да? Папа сказал, что если я выиграю региональный этап, мы закажем профессиональную покраску. Но до этого еще месяц. Ландо взял шлем в руки. Он был холодным и тяжелым. Для него этот предмет был не просто защитой, а рыцарскими латами его друга. Достав набор маркеров, Норрис начал рисовать. Он не хотел банальных молний; он рисовал линии, которые переплетались, как нотный стан, превращаясь в обтекаемые формы. В углах он добавил почти незаметные детали - стилизованные крылья. - Ты как будто хочешь взлететь, а не просто ехать, - пробормотал Норрис. -В гонках это почти одно и то же, - отозвался Оскар из-под карта. - Когда ты идешь на пределе, кажется, что колеса едва касаются асфальта. Это как чистый звук. Ничего лишнего. Только ты и эта вибрация. Ландо замер. Его поразило то, как Пиастри, этот практичный и целеустремленный мальчик, описал гонки через музыку. Это было высшим проявлением их связи. Норрис взял гитару, стоявшую в углу, и начал перебирать струны, подбирая мелодию к словам друга. Именно тогда в его блокноте появилось первое стихотворение того периода - без рифмы, но с дрожащей от искренности душой: Твои руки пахнут металлом и победой, Мои - деревом гитары и несмелыми словами. Ты строишь траектории в поворотах, Я строю лестницы из аккордов, Чтобы дотянуться до твоего шлема. Ты не смотришь в зеркала, А я смотрю только на твою спину. -Здорово, - сказал Оскар, когда музыка стихла. - Ты когда-нибудь станешь знаменитым, Ландо. Твои песни будут крутить по радио, а я буду слушать их перед стартом. -А ты станешь чемпионом, - ответил Ландо. - И я буду сидеть в твоих боксах, даже если меня будут выгонять. - Тебя не выгонят, - отрезал Пиастри. - Ты как мой талисман. Без твоей музыки у меня в голове слишком много шума. Эти слова стали для Норриса и проклятием, и спасением. Быть «талисманом» означало быть рядом, но быть частью инвентаря - чем-то необходимым, но привычным. К шестнадцати годам мир окончательно разделился на две неравные части. Оскар теперь отсутствовал чаще, чем присутствовал. Его имя на школьной перекличке вызывало у учителей лишь понимающий вздох -«будущий чемпион» снова был на трассах Европы. Ландо же оставался тенью этой гордости. Школа превратилась для него в огромное, обесцвеченное пространство. Он сидел в самом углу столовой, отгородившись от мира массивными наушниками. В них не всегда играла музыка - часто он слушал аудиозаписи, которые Пиастри присылал ему с тестов. Рев мотора, визг шин, короткие комментарии инженера. Для Ландо в этом хаосе была своя симфония. Он не дружил ни с кем. После Оскара все остальные казались пресными. Никто не знал, каково чувствовать кожей вибрацию асфальта, когда мимо проносится кто-то, кто дороже тебе жизни. Норрис писал всё больше, и его строчки становились всё более личными: Я прошу,моя муза,старайся,свети, Пусть пульсация звука порвет тишину Маяком неизвестным в далеком пути Самой яркой звездой из дальних галактик, Я прошу,моя муза,старайся,свети, Я ПРОШУ МОЯ МУЗА СТАРАЙСЯ! В те редкие недели, когда Пиастри возвращался домой, Ландо оживал. Это было похоже на то, как если бы в черно-белое кино внезапно вернули все краски. Но Оскар менялся. Он становился шире в плечах, его взгляд становился жестче, профессиональнее. В паддоке о нем уже начинали говорить как о «роботе» - парне, который не делает ошибок и не показывает эмоций. Только с Норрисом, в их старом гараже, эта маска из углеволокна сползала. -Там, в Европе, всё по-другому, Ландо, - говорил Оскар, болтая ногами в гоночных ботинках. - Там тебя съедят, если ты моргнешь не вовремя. Иногда я смотрю в зеркала и хочу увидеть там твою гитару, а вижу только антикрылья соперников. Ландо чувствовал, как к горлу подступает комок. «Я бы поехал за тобой», - хотел сказать он. «Я бы стал твоим механиком, твоим водителем, кем угодно». Но он лишь кивнул. Именно тогда он окончательно понял: он влюблен. Это не было озарением, это было осознанием факта, который всегда был правдой. Он любил то, как Оскар хмурится над телеметрией, и то, как он верит в свою мечту. Но он также видел и стену. Огромную стену «френдзоны», которую Пиастри возвел не из злости, а из непонимания того, что на него можно смотреть иначе. Для Оскара Ландо был просто лучшим другом, единственным человеком, с которым можно было быть слабым. И Норрис боялся разрушить это. В один из вечеров, когда Пиастри снова уехал на гонку в Италию, Ландо открыл свой ноутбук. Ему нужно было имя для своего творчества - имя, которое скрыло бы его, но навсегда связало с Оскаром. Он начал печатать: Piastri Oscar Lando Norris Forever. Он сократил это до аббревиатуры. pOLnf. Это звучало как технический код, как серийный номер детали. Ландо это понравилось. Под этим псевдонимом он загрузил свою первую песню. В ней не было слов - только сложный ритм, имитирующий биение сердца в момент поворота, и плачущая мелодия гитары. Его песни начали находить слушателей. В комментариях гадали: «Кто этот гений, который так точно передает звук переключения передач?». Ландо читал это и горько улыбался. Это не была исповедь гонщика. Это была исповедь того, кто остался на обочине, провожая гонщика взглядом. Оскар звонил по выходным, возбужденный победами: -Ландо! Я на подиуме! Скинь мне что-нибудь новое, твои треки - единственное, под что я могу спать в этих отелях. Норрис скидывал ему записи, но никогда - те, что выкладывал как pOLnf. Для Оскара он делал «дружеские» версии, боясь, что в настоящих треках Пиастри услышит слишком много правды. Перед выпускным Норрис сидел на их заросшем холме. Оскара не было уже два месяца. Ландо вырвал лист из блокнота и написал: -Сможешь ли меня ты снова узнать? Если я имя твое буду кричать В толпе заметишь или мимо пройдешь? Мне стоит знать что все еще меня ты ждешь..(L) Льет дождь стеной Я слышу голос твой.. Он ведет меня сквозь бурю за собой И я вернусь, пока бьется мой пульс Я верю, что ты ждешь меня назад домой.. (O) Ландо не сжег этот лист. Он спрятал его глубоко под подкладку гитарного чехла. Выпускной прошел как в тумане. Оскар не смог приехать. Норрис стоял на сцене, получал диплом и смотрел на пустой стул в зале. Он понимал: их детство закончилось. Теперь Пиастри был на пороге Формулы-1, а Ландо - на пороге большой музыки, созданной из боли и бензина. «Я буду твоим голосом, Оскар», - думал Ландо, уходя из школы. - «Даже если ты никогда не узнаешь, что этот голос принадлежит мне»..