Ты теперь будешь вечно звучать в моей музыке

Тот год после той ночи Ландо позже назовет «временем абсолютного резонанса». Это был период, когда мир вокруг них замедлился, а их внутренняя связь, напротив, обрела частоту, на которой работают только самые точные приборы. Для всех остальных Оскар Пиастри оставался тем же - холодным, расчетливым «Роботом», который давал безупречные интервью и приносил команде трофей за трофеем. Но едва за дверью их гостиничного номера щелкал замок, маска из углеволокна рассыпалась в пыль. Оскар становился жадным. Он становился тактильным до одержимости, будто пытался за одну ночь компенсировать все те годы, что он провел, подавляя в себе чувства. Их близость была интенсивной, почти на грани фола. Пиастри не был нежным романтиком из книг; его любовь была собственнической, физической и очень честной. Он обожал оставлять на теле Ландо метки. Это стало его персональным способом заявить права на то, что так долго было скрыто. - Опять здесь? - шептал Ландо, глядя в зеркало ванной в отеле. На его шее, прямо над ключицей, расцветало багрово-фиолетовое пятно - свежий, глубокий засос, который Оскар оставил сегодня утром, перед самой квалификацией. -Тебе не нравится? - Пиастри подошел со спины, обвивая руками его талию и прижимаясь лицом к ложбинке между лопатками. Его ладони, мозолистые от руля, медленно скользили по животу Норриса, заставляя того мелко дрожать. -Мне-то нравится... Но у меня завтра съемка для спонсоров без худи. Твой пиар-менеджер меня убьет, Оск. - Пусть убивает, - проворчал Оскар, снова приникая губами к той же отметине, закрепляя свой «автограф». - Я хочу, чтобы ты чувствовал мой след весь день. Чтобы, когда ты сидишь в боксах и слушаешь радио, ты помнил, кто вчера заставлял тебя так кричать. Ландо закрыл глаза, откидывая голову на плечо Пиастри. Секс с ним был для него чем-то вроде очищения. Оскар брал его так же, как он брал сложные повороты - уверенно, мощно, не оставляя места для сомнений. В постели «Робот» превращался в стихию. Он любил доминировать, любил чувствовать полную отдачу Ландо, но при этом в каждом его движении была скрыта такая глубинная нежность, от которой у Норриса перехватывало дыхание. В те ночи Оскар часто целовал его предплечья. Те самые места, где старые шрамы уже начали бледнеть. Он проходил языком по каждой полоске, будто залечивая их изнутри. -Я перепишу твою боль, - шептал он, разводя ноги Ландо и входя в него одним плавным, глубоким толчком. - Теперь здесь будет только моё тепло. Только мои руки. И Норрис верил. В эти моменты он чувствовал себя по-настоящему живым. Он выгибался под Оскаром, впиваясь пальцами в его крепкую спину, оставляя в ответ свои царапины, и стонал его имя так, как не звучала ни одна его песня. Это была их общая музыка - прерывистое дыхание, скрип простыней и тихие, грязные признания, которые Оскар выдыхал ему в губы в моменты пика. Проект pOLnf в этот год расцвел. Оскар стал его полноправным соавтором, хотя его имя нигде не значилось. Он приносил Ландо записи с бортовых камер, звуки работы подвески на поребриках, даже шум ветра в аэродинамической трубе. -Слушай, - говорил Пиастри, надевая на Ландо наушники в их лондонской студии. - Слышишь этот свист на 280-ти? Это звук опасности. Если ты вставишь его в тот трек про Спа, это будет... честно. Норрис записывал. Его музыка стала плотнее, в ней появилось торжество. Поклонники pOLnf гадали: «У автора кто-то появился? Музыка пахнет адреналином». Ландо читал эти комментарии и улыбался, глядя на Оскара, который спал на диване рядом, сжимая в руке его старую медиаторную коробку. Они провели рождество в Австралии. Это были две недели абсолютного рая. Никаких камер, никаких инженеров. Только океан и они. Там, на пустынном пляже, Оскар впервые позволил Ландо сфотографировать себя по-настоящему - не позирующим для журнала, а смеющимся, с растрепанными волосами и песком на коже. -Ты знаешь, что ты - моя самая быстрая трасса? - спросил Ландо, когда они сидели на террасе, провожая закат. Оскар сидел между его ног, прислонившись спиной к груди Ландо. -В каком смысле? - Оскар перехватил руку Ландо и начал медленно целовать каждый палец. -В смысле, что с тобой я всегда на пределе. И мне никогда не бывает страшно. Ты единственный, кому я доверяю управление. Оскар замолчал надолго, а потом развернулся и посмотрел Ландо в глаза. В этом взгляде было столько любви, что Норрису стало больно. -Я никогда не дам тебе вылететь, Ландо. Клянусь. Весь этот год они жили в коконе. В паддоке они играли свои роли: Оскар - ледяной профи, Ландо - преданный друг. Но под комбинезонами и футболками у обоих были отметины этой тайной жизни. Засосы на ребрах, царапины на бедрах - маленькие секреты, которые жгли кожу под светом софитов Гран-при. Оскар выигрывал одну гонку за другой. Его уверенность подпитывалась тем, что в конце каждого дня его ждал Ландо. Его «белый шум», его мелодия, его дом. Когда Пиастри стоял на подиуме и слышал гимн, он искал глазами Норриса в толпе механиков. Ландо всегда был там. В наушниках, с едва заметной улыбкой. И когда их взгляды встречались, Оскар на секунду касался пальцами своей шеи - там, где под воротником комбинезона Ландо оставил ему свой след. Это было их «я люблю тебя» перед миллионами зрителей. Это был год абсолютного счастья. Год, когда они верили, что нашли лазейку в правилах этой жизни. Они не знали, что Формула-1 - это ревнивая любовница, которая не прощает, когда ее ставят на второе место. Но пока... пока Оскар снова притягивал Ландо к себе на заднем сиденье частного джета, скрытый от глаз пилотов перегородкой, и впивался в его губы с той же жаждой, с какой он входил в первый поворот гонки. Пока они были бессмертными. Пока они были pOLnf.