Вернись ко мне

Как только супруги Дюпен-Чен вместе с Эммой скрылись из его поля зрения, Адриан быстрым шагом направился к узкому переулку между домами. Внутри всё неприятно сжималось от тревоги, а мысли лихорадочно путались, мешая сосредоточиться. Он старался не оглядываться назад, хотя почти физически ощущал за спиной нарастающую панику улицы — испуганные крики людей, шум машин и нервный гул голосов, быстро расползающийся по вечернему Парижу. Оказавшись в тени переулка, Адриан коротко выдохнул: — Плагг, выпускай когти. Яркая зелёная вспышка на мгновение осветила стены, и уже через секунду из переулка вышел Кот Нуар. Он даже не думал о том, что его могут раскрыть. Ведь большинство прохожих, едва заметив акуму, в панике бросились прочь, стремясь оказаться как можно дальше от потенциальной угрозы. Люди постарше слишком хорошо помнили, чем обычно заканчивались подобные появления. Они помнили разрушенные улицы, эвакуации, страх и бесконечные битвы, после которых Париж ещё долго приходил в себя. А вот подростки реагировали иначе. Несколько человек лишь отошли подальше, но при этом не спешили убегать. Наоборот — кто-то уже достал телефон, начиная снимать происходящее, кто-то возбуждённо переговаривался с друзьями, не сводя взгляда с пекарни. В их глазах было не столько понимание опасности, сколько болезненное любопытство и почти детский восторг. И в этом не было ничего удивительного. Для взрослых Леди Баг, Кот Нуар и акумы были частью пережитого кошмара, который они надеялись никогда больше не увидеть. А вот для детей и подростков всё это что-то вроде городской легенды. Почти мифом о героях, существование которых казалось далёким и нереальным — до тех пор, пока вчера Хризалис снова не напомнила Парижу, что старые кошмары никуда не исчезли. К счастью, сейчас внимание всех было приковано только к Куффен. Она по-прежнему сидела возле входа в пекарню совершенно неподвижно, будто не замечая ни людей вокруг, ни шума улицы, ни нарастающей паники. Со стороны это выглядело почти жутко. Утренний ветер слегка колыхал тёмные волосы и подол её светлого платья, но сама она оставалась неестественно неподвижной, словно статуя. Иногда по лицу пробегали резкие, пугающие перемены. Сначала в её взгляде появлялся страх — настоящий, животный ужас, от которого расширялись зрачки, а дыхание становилось рваным и прерывистым. Казалось, в этот момент она видела перед собой не улицу Парижа, а что-то совершенно другое, скрытое от окружающих. Что-то настолько страшное, что всё её тело невольно напрягалось. Но уже через несколько секунд выражение лица менялось. Она резко схватилась за голову обеими руками, будто её пронзила невыносимая боль. Тонкие пальцы впились в волосы, плечи судорожно дрогнули, а с губ сорвался едва слышный болезненный вдох. Со стороны это выглядело так, словно внутри её сознания происходило что-то ужасное — будто воспоминания, эмоции и чужие голоса разрывали её разум изнутри. А затем страх сменился яростью. Её пальцы медленно сжались в кулаки с такой силой, что ногти до крови впились в кожу ладоней. Тёмно-красные капли одна за другой начали стекать по побелевшим пальцам, падая на светлую ткань платья и серый асфальт под ногами. Однако сама Куффен, казалось, даже не чувствовала боли. Именно в этот момент перед ней внезапно появился Кот Нуар, окончательно закрывая обзор для толпы и подростков, продолжавших снимать происходящее на телефоны. Он быстро опустился рядом с ней, и тревога внутри мгновенно усилилась ещё сильнее. Вблизи её состояние выглядело куда хуже, чем казалось со стороны. Лицо было напряжённым до предела, словно каждая эмоция внутри доводила тело почти до судорог. Брови болезненно сдвинулись к переносице, ресницы едва заметно дрожали, а дыхание стало тяжёлым и неровным. Создавалось ощущение, будто она отчаянно пытается сопротивляться чему-то невидимому. — Маринетт… — тихо, но напряжённо произнёс Кот Нуар, пытаясь достучаться до неё. Никакой реакции. Она будто вовсе его не слышала. Адриан осторожно потянулся к её руке, пытаясь забрать кольцо, в которое вселился акума, однако почти сразу понял — бесполезно. Пальцы были сжаты настолько сильно, что казались буквально окаменевшими. Суставы побелели от напряжения, мышцы на руках болезненно дрожали, а ладони были залиты кровью из-за впившихся в кожу ногтей. Если попытаться разжать её пальцы силой, можно было запросто сломать ей кисть. Кот Нуар медленно стиснул зубы, чувствуя, как внутри поднимается холодная тревога. Похоже, сейчас её тело действовало исключительно на инстинктах, пока её сознание оставалось где-то далеко — внутри астрала, рядом с Нимфалидом. И именно поэтому она цеплялась за кольцо с такой нечеловеческой силой. Он вновь посмотрел на лицо брюнетке — и внутри всё болезненно похолодело. Её черты искажались всё сильнее, словно внутри неё бушевала эмоция, с которой человеческое тело уже не могло справиться. Брови были резко сведены к переносице, лоб напряжённо нахмурен, а губы дрожали от едва сдерживаемой ярости. Она стиснула зубы так сильно, что на скулах проступили напряжённые мышцы. В какой-то момент она тихо, почти неслышно зашипела сквозь зубы, будто пыталась удержать внутри крик или рвущуюся наружу ненависть. Но страшнее всего были её глаза. Голубой цвет медленно исчезал, растворяясь под странным фиолетовым свечением. Оттенок расползался по радужке постепенно, почти незаметно, однако именно это делало происходящее особенно жутким. Казалось, будто что-то чужое медленно проникает внутрь её сознания, вытесняя её всё глубже. Кот Нуар почувствовал, как по спине пробежал холод. — Очнись! Не слушай его! — почти прокричал он, обеими руками схватив её за плечи и пытаясь вывести из этого состояния. Однако Куффен никак не реагировала. Её взгляд оставался расфокусированным, устремлённым куда-то сквозь него, будто сейчас она находилась совершенно в другом месте. И от этого становилось только страшнее. Это был худший вариант из всех возможных. Адриан почти не сомневался: во время контакта с Нимфалидом к ней начали возвращаться воспоминания. Он лишь надеялся, что это какое-то незначительное — событие, из-за которого она ничего не поймёт. А если это не так… Она перестанет сопротивляться. Нуар слишком хорошо понимал, насколько опасно состояние, в котором сейчас находилась Куффен. Когда-то героев действительно учили сохранять контроль во время акуматизации, не поддаваться чужому влиянию полностью. Но сейчас всё было иначе. Нимфалид бил не по страхам и обидам обычного человека — он давил на многолетнюю травму, потерянные воспоминания и чувство вины, о существовании которого она сама ещё даже не догадывалась. Именно поэтому никакие тренировки уже не помогут. Вдалеке внезапно послышался резкий визг тормозов и вой сирен. На улицу начали прибывать полицейские машины и военные грузовики. Люди в форме быстро занимали позиции, оцепляя территорию. Некоторые солдаты уже поднимали оружие, осторожно направляя его в сторону неподвижной фигуры брюнетки. Они хотели уничтожить потенциальную злодейку раньше, чем та успеет напасть. — Чёрт… — хрипло выдохнул он. Времени больше не оставалось. Кот Нуар осторожно подхватил её на руки. Её тело всё ещё оставалось напряжённым, почти неподвижным, словно каждая мышца была натянута до предела. Она даже не попыталась сопротивляться, продолжая находиться где-то далеко внутри собственного сознания. Удлинив шест, Нуар резко оттолкнулся от земли. Ветер мгновенно ударил в лицо, а улицы Парижа стремительно остались внизу. Огни машин, сирены, крики людей — всё смешалось в одно размытое пятно, пока Кот Нуар перепрыгивал с крыши на крышу, стараясь как можно быстрее увеличить расстояние между ними и службой безопасности. Лишь спустя несколько минут он наконец остановился. Приземлившись на одну из пустующих крыш, Нуар осторожно опустил Куффен на бетонную поверхность. Её светлое платье тут же испачкалось в пыли и грязи, подол зацепился за шероховатый край крыши, а на ткани остались тёмные следы крови с её ладоней. Но сейчас это было наименьшей из их проблем. Адриан уже собирался снова попытаться достучаться до неё, однако необходимости в этом не оказалось. Внезапно её пальцы дрогнули, а в следующую секунду из зажатого в ладони кольца медленно выскользнула чёрная бабочка. Акума тяжело взмахнула крыльями, словно неохотно покидая свою жертву, и зависла в воздухе прямо перед ними. Кот Нуар среагировал мгновенно. — Котоклизм. Тёмная энергия тут же окутала его руку, расползаясь чёрными трещинами по перчатке. Не раздумывая ни секунды, он резко сжал акуму в ладони. По воздуху прошла короткая вспышка. Бабочка рассыпалась пеплом прямо у него в руке, а ветер почти сразу подхватил чёрные частицы, унося их в ночное небо над Парижем. На крыше воцарилась тишина. Лишь где-то далеко внизу всё ещё слышались сирены и приглушённый шум города, однако здесь, наверху, мир будто замер на одно короткое мгновение. Адриан почувствовал, как напряжение внутри начинает медленно ослабевать. Самое страшное осталось позади. По крайней мере, ему очень хотелось в это верить. Он уже собирался повернуться к Куффен, спросить, всё ли с ней в порядке, убедиться, что она окончательно пришла в себя… Но не успел. Она внезапно резко схватила его за руку. Адриан даже не сразу понял, что происходит. Всё произошло слишком быстро — настолько, что сознание просто не успело среагировать. Её пальцы сомкнулись на его ладони неожиданно крепко, а в следующую секунду кольцо уже соскользнуло с пальца. Сердце пропустило удар. Трансформация начала исчезать прямо у неё на глазах. Чёрный костюм рассыпался зелёными искрами, растворяясь в воздухе вместе с маской, кошачьими ушами и перчатками. Магия уходила быстро, почти болезненно резко, не оставляя ни малейшего шанса всё исправить. И тогда она увидела его. Адриана Агреста. Несколько секунд она просто смотрела на него широко раскрытыми глазами, будто перестала понимать, что вообще происходит. В её взгляде медленно смешивались шок, растерянность и неверие. Создавалось ощущение, словно прямо сейчас внутри её головы хаотично сталкивались десятки разрозненных воспоминаний, пытаясь наконец сложиться в единую картину. Адриан видел, как меняется её лицо. Как медленно расширяются зрачки. Как губы едва заметно приоткрываются в безмолвном потрясении. И от этого внутри всё стремительно холодело. Она начинала понимать. Первым в себя пришёл именно Адриан. Паника резко ударила в грудь, возвращая способность мыслить. Пока брюнетка всё ещё пыталась осознать увиденное, он быстро выхватил кольцо из её ослабевших пальцев и дрожащим движением вновь надел его на руку. — Плагг, выпускай когти . Зелёная вспышка вновь окутала его тело, скрывая лицо за маской Кота Нуара. Он даже не рискнул остаться ещё хотя бы на секунду, потому что прекрасно понимал: если она сейчас задаст хоть один вопрос, он может не выдержать. А потому, не сказав ни слова, Кот Нуар резко развернулся и, удлинив шест, одним прыжком исчез, оставив бывшую Дюпен-Чен одну на холодной крыше среди ветра и обломков только что рухнувшей лжи. Маринетт всё ещё стояла неподвижно посреди холодной крыши, словно после ухода Кота Нуара вместе с ним исчезла и способность нормально воспринимать происходящее. Время потеряло всякий смысл. Возможно, прошло всего десять минут, а может — несколько часов. Она уже не понимала. Ночной ветер путался в тёмных волосах, холодом скользил по коже и трепал испачканный подол светлого платья, однако Маринетт почти не замечала этого. Мысли были слишком спутанными, а перед глазами раз за разом вспыхивал один и тот же момент: зелёная вспышка, исчезающая маска и лицо Адриана. Тишину внезапно разорвал громкий шум лопастей. Где-то совсем рядом над крышей завис вертолёт, и поток воздуха мгновенно ударил в лицо, заставив Маринетт машинально прикрыть глаза рукой. Через несколько секунд машина плавно опустилась на бетонную поверхность, а боковая дверь резко отъехала в сторону. Изнутри почти сразу выбежала женщина. На вид ей было чуть больше тридцати — максимум тридцать пять. Яркие волосы цвета фуксии, подстриженные в аккуратное каре, сейчас заметно растрепались из-за сильного ветра, а на лице читалось настолько искреннее волнение, что оно казалось почти болезненным. Несколько секунд Маринетт просто смотрела на неё, пытаясь понять, почему это лицо кажется знакомым. А потом узнала. Надья Шамак. Та самая журналистка из новостей. — Маринетт! — быстро произнесла Надья, почти сразу сокращая расстояние между ними. — Я так волновалась. Надеюсь, ты в порядке? Не дожидаясь ответа, она осторожно, но крепко сжала её плечи, внимательно всматриваясь в лицо девушки, будто пыталась убедиться, что перед ней действительно живая и невредимая Маринетт. Та лишь удивлённо моргнула. После всего произошедшего сознание всё ещё работало словно в тумане, и сейчас её удивляло даже не само появление журналистки. Гораздо сильнее сбивало с толку то, как именно смотрела на неё Надья. Не как репортёр, нашедший сенсацию. Не как человек, охотящийся за громким материалом. В её взгляде было что-то слишком личное, слишком тёплое и тревожное одновременно. Будто в беду попала не почти незнакомая девушка, а кто-то действительно дорогой ей. Оператор, выбравшийся из вертолёта следом за Надьей, на мгновение заметно растерялся. Видимо, он совсем не ожидал увидеть на крыше настолько подавленную и потерянную девушку вместо опасной акуматизированной злодейки, о которой уже наверняка начинали кричать новостные сводки. Однако профессиональная привычка быстро взяла верх. Мужчина коротко кашлянул, словно напоминая и Надье, и самому себе, что они приехали сюда вовсе не ради личных переживаний. — Надь, мы здесь для репортажа. Конкуренты скоро тоже придут, — достаточно уверенно произнёс он, хотя в голосе всё равно проскальзывало напряжение. Этими словами он явно пытался напомнить, зачем именно они буквально выпросили у телеканала вертолёт и примчались через половину Парижа. Пока остальные журналисты только добирались до места происшествия, у них был шанс получить эксклюзив — первую свидетельницу, первую, точнее вторую, жертву новой акуматизации, возможно даже первый комментарий человека, напрямую связанного с произошедшим. Надья тихо вздохнула, и в этом вздохе отчётливо послышалось раздражение. На несколько секунд она отвела взгляд в сторону, будто мысленно боролась сама с собой, после чего снова посмотрела на Маринетт. На её лице появилась мягкая, почти виноватая улыбка. — Маринетт, давай я отвезу тебя домой… а потом ты дашь мне интервью, — осторожно предложила она, явно стараясь, чтобы её слова звучали как можно мягче. До этого момента Маринетт лишь молча наблюдала за происходящим, будто всё ещё не до конца вернувшись в реальность после случившегося. Ветер продолжал трепать её волосы и подол испачканного платья, а сама она казалась удивительно спокойной для человека, который всего несколько минут назад едва не потерял контроль над собственным сознанием. Однако после слов Надьи что-то в её взгляде всё же изменилось. Маринетт резко поднялась на ноги, медленно отряхивая ткань платья от серой пыли и мелкой бетонной крошки. На светлой ткани всё ещё оставались тёмные пятна крови от собственных ладоней, но, похоже, сейчас её это совершенно не волновало. Она подняла взгляд сначала на Надью, потом на оператора. Её лицо оставалось удивительно спокойным. Слишком спокойным. Во взгляде не было ни истерики, ни страха, ни даже раздражения — лишь холодная отстранённость человека, который за последние часы устал настолько, что эмоции попросту начали притупляться. И именно это выглядело по-настоящему тревожно. Маринетт медленно подняла взгляд на Надью. Несколько секунд она просто молчала, будто собираясь с мыслями или пытаясь окончательно подавить внутри поднимающееся раздражение. Затем её губы едва заметно дрогнули, и она наконец заговорила. Голос Маринетт звучал удивительно ровно и спокойно. Ни дрожи, ни повышенного тона, ни открытой агрессии — лишь холодная вежливость, за которой всё равно ощущалось нарастающее внутреннее напряжение. — Извините, но вряд ли мне сейчас нужна ваша «помощь», — произнесла она, сделав едва заметный акцент на последнем слове. — И у меня нет никаких грандиозных новостей, так что вряд ли интервью от меня вам действительно понадобится. На последних словах в её голосе всё же промелькнула лёгкая усталость. Не злость даже — скорее разочарование. Словно Маринетт слишком хорошо понимала, как устроен мир вокруг, и уже заранее ожидала, что рано или поздно кто-нибудь обязательно попытается превратить произошедшее с ней в очередную сенсацию. Не дожидаясь ответа, она спокойно развернулась и направилась к металлической двери, за которой должна была находиться лестница, ведущая вниз. Её шаги были медленными и слегка тяжёлыми, будто тело только сейчас начинало осознавать, насколько сильно вымотано за этот бесконечно долгий день. Однако уйти ей не дали. — Маринетт, постой… Я правда за тебя волнуюсь, — быстро произнесла Надья. Женщина осторожно коснулась её локтя, будто боялась сделать что-то слишком резко и окончательно спугнуть девушку. В этом жесте не было ни давления, ни привычной журналистской настойчивости — только искреннее беспокойство, которое слишком сильно выбивалось из общей картины. Маринетт уже хотела раздражённо отдёрнуть руку и наконец высказать всё, что думает о журналистах, репортёрах и людях, превращающих чужую боль в заголовки новостей. Слова почти сорвались с губ, однако в последний момент она замерла. Потому что поняла одну простую вещь. Надья не лгала. Маринетт почувствовала это почти сразу — так же интуитивно и отчётливо, как всегда ощущала фальшь или искренность в чужих словах. За переживаниями Надьи не скрывалось ни попытки манипуляции, ни холодного расчёта, ни жажды сенсации. Эта женщина действительно волновалась за неё. По-настоящему. Осознание этого неожиданно остудило вспыхнувшее раздражение. Маринетт медленно закрыла глаза и сделала глубокий вдох, стараясь успокоить бешено уставшие мысли. Холодный утренний ветер скользнул по её лицу, слегка растрепав волосы. Затем она так же медленно выдохнула и вновь посмотрела на Надью — уже куда спокойнее, хотя усталость в её взгляде стала только заметнее. — Я вас не знаю… Точнее, не помню, — наконец произнесла Маринетт всё тем же ровным, удивительно спокойным голосом. Она говорила тихо, но при этом каждое слово звучало отчётливо, словно девушка тщательно контролировала не только эмоции, но и саму себя, боясь позволить внутреннему напряжению вырваться наружу. — За одно утро на меня навалилось слишком многое, поэтому у меня сейчас нет настроения вести беседы. Последние слова прозвучали уже мягче. Не как попытка оттолкнуть, а скорее как честное признание собственного состояния. Маринетт действительно выглядела человеком, находящимся на грани эмоционального истощения. Казалось, ещё немного — и даже это хрупкое спокойствие окончательно рассыплется. Надья медленно отпустила её руку. Несколько секунд женщина просто молчала, внимательно глядя на стоящую перед ней девушку. В её взгляде не было ни профессионального интереса журналиста, ни попытки добиться интервью любой ценой. Только тихое человеческое сочувствие и какая-то странная печаль, будто она слишком хорошо понимала, через что сейчас проходит Маринетт. — Я никогда не винила героев, — наконец тихо сказала Надья. Её голос стал заметно серьёзнее. Исчезла прежняя поспешность, уступив место спокойной искренности. — И я хочу, чтобы люди тоже увидели правду. С этими словами она сунула руку в карман лёгкого пальто и достала небольшую визитную карточку. Белый картон слегка дрогнул в её пальцах из-за ветра. Надья протянула карточку Маринетт уже без прежней настойчивости — скорее как возможность выбора. — Пожалуйста… позвони мне, если всё-таки решишься помочь. Маринетт молча взяла визитку. Несколько секунд она рассеянно смотрела на написанный номер, почти не вчитываясь в текст. Она медленно подняла взгляд и посмотрела вслед Надье и оператору, уже направлявшимся обратно к вертолёту. Несколько секунд Маринетт просто наблюдала за удаляющимися фигурами, а затем неожиданно повысила голос: — Могли бы хотя бы такси мне вызвать, что ли! Этот Кот затащил меня слишком далеко от дома! В её словах впервые за всё это время послышалось что-то похожее на живую эмоцию — усталое раздражение, смешанное с почти нервной попыткой вернуть происходящему хоть какую-то нормальность. Надья обернулась уже у самого вертолёта. На её лице появилась тёплая улыбка — первая по-настоящему искренняя за всё время разговора. Она подняла телефон, который всё это время держала в руке, и чуть громче крикнула сквозь шум ветра и лопастей: — Уже! И Надья не соврала. Когда Маринетт наконец спустилась вниз, выйдя из холодного полумрака лестничных пролётов на улицу, у обочины уже ждал жёлтый автомобиль такси. Водитель, заметив девушку, лишь молча кивнул ей через лобовое стекло, будто давно понял, кого именно должен забрать. Всю дорогу Маринетт почти не смотрела по сторонам. Париж за окном медленно проплывал мимо размытыми пятнами света: вывески кафе, редкие прохожие, шум утреннего города. Всё это казалось каким-то далёким и нереальным, словно происходило не с ней. Она сидела, прислонившись виском к прохладному стеклу, и устало наблюдала за отражением собственных глаз в окне. От этих воспоминаний внутри неприятно сжималось. Когда машина наконец остановилась возле пекарни, Маринетт медленно выбралась наружу. — Подождите минуту, я сейчас принесу оплату, — устало произнесла она, придерживая дверцу машины. Однако мужчина только покачал головой. — Не нужно. За вас уже заплатили картой. На секунду Маринетт замерла, а затем едва заметно выдохнула. Где-то глубоко внутри даже появилось странное, почти непривычное чувство благодарности. «Спасибо, Надья…» Мысленно поблагодарив журналистку, Маринетт закрыла дверцу машины и направилась к пекарне. Стоило ей переступить порог, как внутри сразу стало шумно. Том и Сабин, до этого явно находившиеся в состоянии почти непрерывной тревоги, мгновенно поднялись ей навстречу. По лицу матери сразу стало понятно, насколько сильно она переживала. Сабин выглядела уставшей и бледной, а Том, несмотря на попытки держаться спокойно, казался непривычно напряжённым. Вопросы посыпались почти сразу. В порядке ли она. Что именно произошло. Почему случилась акуматизация. Не больно ли ей. Не ранили ли её. Что сказал Кот Нуар. Где он вообще её оставил. Маринетт отвечала уклончиво и коротко, стараясь не смотреть родителям в глаза слишком долго. Сейчас у неё просто не было сил на объяснения. В какой-то момент она всё же тихо, но достаточно твёрдо напомнила, что уже не маленькая девочка и способна справиться сама. После этого родители наконец немного отступили. Не потому, что действительно успокоились, а потому что слишком ясно видели её состояние. Маринетт выглядела вымотанной до предела — настолько, будто держалась исключительно на остатках упрямства и внутреннего напряжения. Поэтому разговор решили перенести на завтра. Поднявшись наверх, Маринетт медленно открыла дверь своей комнаты. Внутри было тихо. Яркий солнечный свет освещал знакомую обстановку: стол, полки, разбросанные мелочи, шторы, слегка колышущиеся от приоткрытого окна. И посреди комнаты неподвижно стояла Мария. Опустив голову, девушка молча смотрела в пол, нервно сжимая пальцы. Она даже не заметила, как Маринетт вошла. Или, возможно, просто боялась поднять взгляд первой. — Мария?.. — тихо и удивлённо позвала Маринетт, не сразу понимая, почему девушка стоит посреди комнаты и даже не поднимает головы. Однако ответа не последовало. Вместо этого Маринетт услышала приглушённый всхлип. Мария резко сорвалась с места и буквально через секунду уже крепко обнимала её, уткнувшись лицом куда-то в плечо. Всё произошло настолько неожиданно, что Маринетт на мгновение растерялась. Она почувствовала, как дрожат худые плечи девочки, как судорожно та цепляется за ткань её одежды, будто боится, что если отпустит — Маринетт снова исчезнет. Маринетт медленно опустила руки, осторожно обнимая младшую сестру в ответ. Сначала немного неловко, почти неуверенно — словно сама ещё не привыкла к подобной близости. Но уже через несколько секунд её объятия стали крепче и теплее. Она мягко прижала Марию к себе, чувствуя, как внутри постепенно начинает таять тяжёлое напряжение, не отпускавшее её весь день. — Не бросай меня… — едва слышно прошептала Мария. Голос девушки дрогнул, и от этих слов у Маринетт что-то болезненно сжалось внутри. Маринетт медленно прикрыла глаза. — Никогда, — тихо, но твёрдо ответила она. Без колебаний. Без сомнений. Одной рукой она начала осторожно гладить Марию по волосам, стараясь успокоить её так же, как когда-то, возможно, успокаивали саму Маринетт. Движения были медленными и удивительно нежными. И чем дольше длился этот момент, тем сильнее Маринетт понимала одну простую вещь — несмотря на потерянные воспоминания, страх и хаос в голове, рядом с ней она почему-то чувствовала себя настоящей. Живой. Мария чуть сильнее прижалась к ней и снова тихо спросила: — Ты ведь будешь со мной?... В её голосе всё ещё слышался страх. Детский, отчаянный страх человека, который уже однажды пережил потерю и теперь боялся столкнуться с ней снова. Маринетт медленно отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. И впервые за весь этот бесконечный день в её взгляде появилось что-то по-настоящему тёплое. — Что бы ни случилось, — мягко произнесла она, спокойно и уверенно. — Я больше никогда тебя не брошу. Эти слова прозвучали почти как обещание. Не только Марии. Но и самой себе. Нет. Она ни за что не покинет Париж. По крайней мере до тех пор, пока не узнает всю правду. Эта мысль была настолько твёрдой и ясной, что Маринетт даже не пыталась с ней спорить. Где-то глубоко внутри, на уровне инстинктов и подсознания, она понимала: бегство ничего не решит. Ни истерики, ни попытки закрыть глаза на происходящее, ни желание сделать вид, будто ничего не случилось, не помогут ей избавиться от вопросов, которые теперь буквально разрывали сознание изнутри. Слишком многое не сходилось. Слишком многое от неё скрывали. И чем больше Маринетт начинала вспоминать, тем отчётливее понимала — всё происходящее вокруг неё было связано гораздо сильнее, чем казалось на первый взгляд. Во время разговора с родителями, она узнала ещё кое-что. Оказалось, пока Том и Сабин находились на соседней улице, к ним приходил Адриан. Он забрал Эмму и почти сразу ушёл, успев сообщить лишь то, что Кот Нуар куда-то увёз Маринетт. И всё. По словам Сабин, выглядел он тогда очень плохо. Бледный, заметно напряжённый и каким-то непривычно нервным. Будто сам находился на грани срыва и держался исключительно усилием воли. Маринетт прекрасно понимала почему. Воспоминание о сорвавшемся кольце тут же всплыло перед глазами с пугающей чёткостью. Зелёные искры исчезающей трансформации. Ошеломлённый взгляд Адриана. Паника, мелькнувшая у него на лице всего на одно короткое мгновение, прежде чем он снова скрылся за маской Кота Нуара. Теперь всё окончательно встало на свои места. Интервью Кота Нуара. Странное поведение Адриана. Его попытки увезти её из Парижа. Постоянные недомолвки. Взгляды. Оговорки. Реакции. Слишком много совпадений для простой случайности. Именно поэтому сейчас Маринетт не чувствовала ни злости, ни желания немедленно требовать объяснений. Наоборот — где-то внутри неожиданно появилось понимание, что им обоим нужен хотя бы небольшой перерыв. Особенно Адриану. Потому что, судя по всему, всё это время он нёс на себе груз, о котором она пока даже не догадывалась. К тому же теперь Маринетт совершенно не боялась того, что он снова попытается что-то скрыть. У неё уже был рычаг давления. Секрет, который Адриан явно хотел сохранить любой ценой и информация о Нимфалиде. А ещё Маринетт обязательно должна была узнать правду о своём прошлом. Не только о времени появления героев, акум и бесконечных нападений, которые когда-то превратили Париж в город постоянного страха. Нет. Ей нужно было узнать всё — с самого начала. Каждую деталь, каждое событие, каждый год собственной жизни, который сейчас казался ей покрытым плотным туманом. Тёплый свет кухни, запах свежей выпечки, тихий шум улицы за окном. Том сидел рядом с ней за столом, а перед ними лежал толстый фотоальбом с потёртыми краями страниц. Маленькая Маринетт тогда молча наблюдала за мужчиной настороженным взглядом, словно всё вокруг казалось ей чужим и неправильным. — Смотри, Маринетт, это твой первый школьный день, — мягко говорил Том, показывая фотографию. На снимке была маленькая девочка лет шести с тёмными волосами и слегка неловкой улыбкой. Она крепко держала Сабин за руку и смотрела в объектив с тревожным любопытством. Девочка действительно была похожа на неё. Настолько, что отрицать это становилось трудно. — А здесь мы ездили на фестиваль… А это ты испачкалась шоколадом и потом плакала, потому что решила, что мама будет ругаться, — Том тихо усмехнулся, перелистывая страницу. — А вот это… Он продолжал рассказывать почти без остановки, цепляясь за каждую фотографию так, словно эти снимки были последней ниточкой, связывающей его дочь с потерянными воспоминаниями. В его голосе слышалась усталость человека, который слишком долго пытался вернуть то, что однажды уже почти потерял. Том рассказывал, где был сделан снимок, что происходило в тот день, чего боялась маленькая Маринетт, что любила, как смеялась. Он говорил осторожно и терпеливо, будто боялся спугнуть даже малейший отклик. Сначала Маринетт смотрела на фотографии почти равнодушно. Некоторые снимки вызывали странное чувство узнавания, но не более. На вопросы она отвечала коротко, иногда вовсе молчала. Тогда ей казалось, что всё это — чужая жизнь. Чужое детство. Чужая семья. Но постепенно что-то начало меняться. Сначала появилась лёгкая тяжесть в висках. Настолько слабая, что её легко можно было проигнорировать. Маринетт попыталась не обращать внимания, продолжая слушать голос Тома и смотреть на старые фотографии. Однако с каждой новой страницей боль усиливалась. Перед глазами начали мелькать короткие вспышки: солнечный свет, школьный двор, запах свежего хлеба, чей-то смех, ощущение тёплой ладони в своей руке. — Подстраиваться... должна не только ты, ... но и я тоже... должна ... — послышался в голове нежный голос. Он казался таким родным и знакомым. Всё это длилось лишь мгновение и тут же исчезало, оставляя после себя только нарастающее давление внутри головы. Дыхание Маринетт стало тяжелее. Пальцы медленно сжались на краю стола, когда очередная волна боли резко пронзила виски. Казалось, будто что-то глубоко внутри сознания отчаянно пытается вырваться наружу, ломая невидимые стены, которыми её память была заперта. Том заметил это не сразу. Он всё ещё продолжал что-то рассказывать, переворачивая страницу альбома, пока Маринетт внезапно не схватилась за голову обеими руками. — Маринетт?.. — его голос тут же изменился, наполнившись тревогой. — Прошу… хватит… — почти умоляюще выдохнула она, зажмурившись. Боль становилась невыносимой. Перед глазами хаотично мелькали разрозненные образы, чужие голоса, лица, обрывки эмоций. Всё смешивалось в один бесконечный шум, от которого хотелось лишь закрыться и исчезнуть. — Оставьте меня в покое! — уже громче сорвалось с её губ. Том мгновенно замолчал. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только её сбившимся дыханием.