Вернись ко мне

Сентябрь уже вступил в свои права. Летнее тепло ещё не исчезло окончательно, но в воздухе всё чаще чувствовалась прохладная сырость, а деревья постепенно окрашивались в золотые и багряные оттенки. Ветер лениво перебирал ветви старых клёнов, срывая пожелтевшие листья и кружась с ними между рядами надгробий. Кладбище было погружено в привычную тишину — глубокую, почти осязаемую, нарушаемую лишь шелестом листвы да редким карканьем ворон где-то вдали. Маринетт стояла перед одной из могил, крепко сжимая в руке кувшин с водой. Её взгляд был прикован к словам, высеченным в белом мраморе. «Лука Куффен» «1998—2027»(1) Каждый раз эти цифры казались ей неправильными. Слишком короткими. Слишком несправедливыми. Она медленно опустилась на колени и принялась очищать надгробие от пыли и грязи. Вода тонкими струйками стекала по гладкому камню, собираясь у основания могилы, а ладонь бережно скользила по холодной поверхности.(2) — Ты ведь знал, да? — тихо начала Маринетт. — Ты знал о моём прошлом больше, чем мои родители. И о том, что эти воспоминания причиняют мне боль. Поэтому забрал меня в Марсель? Она ненадолго замолчала, собираясь с мыслями. Где-то над головой зашуршали листья, подхваченные новым порывом ветра. — Знаешь, иногда мне хочется всё вернуть. Чтобы мы снова жили в Марселе. Чтобы Алекс сейчас был в школе, а ты сидел в студии вместе со своей группой и придумывал новые песни. Возможно... возможно, я бы тоже сейчас была там, потому что мне снова захотелось выступать. Слёзы незаметно покатились по щекам. — Но это невозможно. Несколько капель упали на мраморную плиту, смешиваясь с водой. Маринетт прикрыла рот ладонью, пытаясь подавить всхлип, но дрожь всё равно выдала её. — Одна часть меня хочет прислушаться к словам Адриана и уехать из города, забрав с собой Алекса. Быть подальше от всей этой чертовщины, связанной с талисманами. А другая... другая часть хочет всё узнать. Перестать жить в неведении. Не знаю почему, но у меня такое чувство, будто своей амнезией я предала кого-то очень дорогого мне. Ветер стал сильнее. Он скользнул между надгробиями и качнул верхушки деревьев, заставив листья закружиться в медленном осеннем танце. Маринетт поднялась на ноги и отряхнула колени. Некоторое время она просто стояла, глядя на знакомые буквы, словно надеялась получить ответ. Но кладбище хранило своё молчание. — Как бы сильно мне ни хотелось сбежать, я понимаю, что это не выход, так что прости меня. Все твои старания уберечь меня от прошлого оказались напрасны. Я всё равно собираюсь докопаться до правды. Даже если мне не понравится то, что я узнаю. *** Маринетт вошла в свою комнату и, не раздеваясь, сразу включила ноутбук. Экран мягко засветился в полумраке, отбрасывая холодный свет на её лицо, пока она привычно открывала сайт Ледиблог. Когда-то он был удалён по распоряжению государства — вместе со всем, что хоть как-то напоминало о героях, словно их можно было стереть из памяти вместе с цифровыми следами. Но всего неделю назад блог неожиданно ожил вновь, восстановленный Эллой и Эттой Сезар, младшими сёстрами покойной Альи Сезар, той самой, что когда-то основала Ледиблог и превратила его в голос Парижа. Их появление вызвало бурю обсуждений: их показывали по телевидению, задавали неудобные вопросы, пытались добиться объяснений, однако они отвечали спокойно и почти одинаково, без колебаний повторяя одну и ту же фразу — «Алья бы этого хотела». В этих словах не было ни пафоса, ни оправдания, только странная, упрямая уверенность, которую сложно было оспорить. Первое время власти пытались вновь заблокировать ресурс, но на этот раз ситуация изменилась. Общество разделилось, и неожиданно оказалось, что сторонников восстановления Ледиблога больше, чем противников. Люди устали от пустоты, оставшейся после героев, и от попыток сделать вид, будто их никогда не существовало. Особенно сильно на общественное мнение повлияло интервью Кота Нуара, записанное двумя неделями ранее, в котором он впервые открыто рассказал о смерти Леди Баг и других героев. Пусть не все, но около сорока процентов парижан после этого перестали винить Леди Баг в случившихся бедах, словно впервые позволили себе усомниться в навязанной версии событий. Кстати, Ледиблог был далеко не единственным признаком того, что город постепенно начинал меняться. В одном из кинотеатров Парижа, принадлежащем Андре Буржуа, вновь запустили показы мультфильмов и фильмов о Леди Баг и Коте Нуаре — тех самых, которые официально должны были быть уничтожены после зачистки всего, что связано с героями. Формально это считалось выполнением приказа, но, судя по всему, мсье Буржуа так и не смог заставить себя довести дело до конца: материалы он не уничтожил, а лишь спрятал, оставив им шанс однажды снова увидеть свет. Ещё более странным и почти символичным стало появление статуи Леди Баг и Кота Нуара в парке рядом с лицеем Франсуа Дюпон. Она возникла там словно внезапно, без громкого объявления или объяснений, как будто сама память города решила обрести форму. На камне у основания было выбито: «Не все про тебя забыли, Леди Баг». Эти слова быстро разошлись по городу и стали чем-то вроде молчаливого лозунга — для одних утешением, для других раздражающим напоминанием.(3) Возле статуи почти всегда кто-то был. Одни приходили и в ярости бросали камни, словно пытались окончательно добить образ героев, стереть его даже из камня и металла. Другие, наоборот, приносили цветы, задерживались на несколько минут в тишине, иногда опускаясь на колени, будто это место стало единственной точкой, где ещё можно обратиться к тем, кого больше нет. Здесь смешивались память и отрицание, вера и злость, и всё это существовало одновременно, не находя равновесия. И всё же самым тяжёлым оставалось то, что никто до конца не знал правды. По словам Кота Нуара, тело Леди Баг рассыпалось в прах, не оставив после себя ничего материального, а о судьбе остальных героев он так и ничего не сказал. Не было могил, не было мест прощания — только пустота, которую люди пытались заполнить статуями, экранами и собственными догадками, словно от этого зависело, можно ли считать их действительно ушедшими или всё ещё существующими где-то на грани памяти. С тех пор как Ледиблог был восстановлен, Маринетт всё чаще исчезала в своей комнате на долгие часы, словно выпадая из реальности. Она почти не замечала, как проходило время, иногда забывала о приёмах пищи, и только слабый свет экрана ноутбука оставался единственным признаком её присутствия. Она просматривала видео одно за другим, всматриваясь в лица, жесты, случайные кадры, будто пыталась собрать из разрозненных фрагментов целую картину, которая всё время ускользала от неё. Иногда, резко закрыв ноутбук, она поднималась и подходила к доске, закреплённой у неё за спиной. Там уже давно не было пустого пространства — только десятки фотографий, соединённых между собой нитями и линиями, как будто она пыталась выстроить скрытую систему, закономерность, которую никто кроме неё не замечал. С каждым новым открытием на доске появлялись всё новые пары. Рядом оказывались снимки её бывшего одноклассника Натаниэля и героя Каприкада, затем другие — Адриан Агрест и Кот Нуар, Алья Сезар и Рена Руж, Зои Ли и Весперия… и множество других, словно одна жизнь накладывалась на другую, раскрываясь слоями, которые раньше были скрыты. Прошло две недели с того дня, как в ней едва не вселился акума, и за это время Маринетт узнала слишком многое — больше, чем, возможно, была готова принять. Каждое новое открытие не приносило ясности, а лишь добавляло тяжести, заставляя её всё глубже погружаться в собственные мысли. Первым шагом в этом странном расследовании стала её собственная школьная жизнь и круг знакомых из прошлого. Когда Маринетт решилась спросить родителей о тех, с кем она общалась раньше, Сабин молча достала старые фотографии. И среди этих снимков Маринетт неожиданно увидела пятерых человек, о которых не знала ничего. Их имена прозвучали для неё почти чуждо и одновременно слишком значимо: Зои Ли, Алья Сезар, Роуз Лавьян, Нино Лейф и Марк Ансель. Хотя, если быть точной, она не знала лишь троих из них — потому что лица Зои и Альи уже встречались ей раньше во сне. Но остальные трое оставались для неё пустыми пробелами, словно вырванными страницами из книги, которую она когда-то читала, но теперь не могла восстановить. И именно здесь всё становилось ещё более тревожным. По словам родителей, все пятеро погибли во время катастрофы десять лет назад — одного единственного события, которое словно перечеркнуло целый пласт прошлого. Три девушки и два парня, три героини и два героя, ушедшие в один и тот же день, будто судьба намеренно связала их между собой в последнюю минуту. И особенно странным было то, что две из этих девушек, как подсказывали её сны, с большой вероятностью и были теми самыми покойными героинями. Слишком много совпадений складывалось в одну линию, слишком аккуратно и точно, чтобы это можно было списать на случайность. Она уже сумела восстановить почти всю картину, по крайней мере ту её часть, которая касалась остальных. Талисмастеры, как постепенно стало ясно Маринетт, были её бывшими одноклассниками — и к этому выводу она пришла не благодаря каким-то прямым доказательствам, а скорее из цепочки мелких деталей, которые раньше казались случайными. Особенно сильным толчком стала одна обронённая фраза Адриана, сказанная почти невзначай, но застрявшая в памяти: «Просто мы через многое прошли вместе, чтобы вот так разойтись». Тогда это прозвучало как обычное замечание, но теперь в её сознании оно складывалось в нечто гораздо более глубокое и тревожное. Постепенно все эти слова, лица и совпадения начали выстраиваться в систему, где каждый элемент занимал своё место. И всё же один фрагмент по-прежнему не поддавался окончательному объяснению. Один герой оставался за гранью её уверенности, словно закрытая дверь, к которой у неё уже был ключ, но она не решалась его повернуть. Вернее, она уже знала, кто он, — знала слишком хорошо, чтобы это можно было назвать догадкой, — но внутри неё существовало отчаянное сопротивление, нежелание принимать очевидное. Маринетт тихо выдохнула, будто пытаясь вместе с воздухом выпустить из себя сомнение, и дрожащими руками медленно соединила две фотографии, лежавшие перед ней на столе. Лука Куффен и Вайперион. Два имени, которые теперь не просто сопоставлялись друг с другом, а накладывались одно на другое, образуя болезненно ясную связь, от которой невозможно было отвернуться. В дверь негромко постучали. Маринетт вздрогнула и, поспешно набросив плед на доску с фотографиями, коротко произнесла: — Заходите. Дверь приоткрылась, и в комнату вошла Мария. Её взгляд скользнул по комнате, на мгновение задержался на укрытой пледом доске, но почти сразу вернулся к Маринетт. Девочка тихо вздохнула и устало потёрла переносицу пальцами. — Снова ты здесь... — с лёгким укором произнесла она. — Обедать собираешься? — Да, сейчас выйду, — протянула Маринетт, отводя взгляд в сторону. — Только сначала переоденусь. Мария недоверчиво приподняла бровь и скрестила руки на груди. — Ты вернулась два часа назад и за всё это время так и не успела переодеться? В её голосе не было раздражения — скорее привычное беспокойство, которое она уже даже не пыталась скрывать. Маринетт открыла рот, собираясь что-то ответить, но так и не нашла подходящих слов. В итоге она лишь виновато опустила голову, прекрасно понимая, что оправдаться ей нечем. Всё это время она настолько увлеклась своими поисками, что совершенно забыла и про обед, и про усталость, и даже про собственную одежду, в которой вернулась с кладбища. *** После обеда сёстры вместе убирали со стола, пока Том и Сабин уже вернулись в пекарню. С первого этажа доносились приглушённые голоса покупателей, звон кассы и привычный аромат свежей выпечки. Жизнь постепенно возвращалась в своё обычное русло, словно ничего особенного за последние недели не произошло. Маринетт собирала грязную посуду и складывала её в посудомоечную машину. Закончив, она наклонилась к панели управления, выбирая нужный режим мойки. В этот момент со стороны холодильника неожиданно раздался голос Марии: — Пойдём в музей восковых фигур? Маринетт удивлённо обернулась. — Куда? Мария стояла спиной к ней и сортировала оставшуюся после обеда еду по контейнерам. Из-за открытой дверцы холодильника её лица почти не было видно. — В музей восковых фигур, — повторила она, не прекращая своего занятия. — Мне задали проект на тему «Виды искусства», поэтому хочу туда зайти. Да и идти особо не с кем. Остальные одноклассники тоже заняты своими работами. Маринетт нахмурилась и опёрлась бедром о кухонную столешницу. — Насколько я понимаю, твоя тема — виды искусства, — она специально выделила последнее слово. — И ты отлично рисуешь. Почему бы тебе тогда не выбрать живопись? Мария пожала плечами. — Потому что мне это стало интересно. Ответ прозвучал слишком быстро, словно был заготовлен заранее. — Разве такие проекты не делают в группах? — Одиночные проекты тоже существуют, — в голосе Марии появились первые нотки раздражения. Она захлопнула крышку контейнера чуть громче, чем требовалось. — Хах... Если не хочешь идти, так и скажи. Я пойму. Не дожидаясь ответа, она закрыла холодильник и направилась к лестнице. Через несколько секунд её шаги затихли где-то на втором этаже. Маринетт осталась стоять посреди кухни, задумчиво глядя ей вслед. Что-то здесь было не так. Она не могла объяснить почему, но разговор оставил после себя странное ощущение. Возможно, дело было в том, что Мария ни разу не посмотрела ей в глаза. Возможно, в слишком поспешных ответах. А может, просто в том, что за последние недели Маринетт научилась замечать моменты, когда люди пытаются что-то скрыть. И сейчас ей казалось, что Мария определённо скрывала. Какой ещё проект в самом начале учебного года? Конечно, за те годы, которые выпали из её памяти, многое могло измениться. Возможно, теперь ученикам действительно выдавали задания уже в сентябре. Однако внутренний голос настойчиво подсказывал, что причина приглашения вовсе не в учёбе. Мария хотела, чтобы она пошла именно в этот музей. Но зачем? Маринетт попыталась вспомнить всё, что знала о музее восковых фигур. Ничего особенного в голову не приходило. Обычный музей, каких сотни по всему миру. И всё же Мария явно добивалась не просто совместной прогулки. За этим скрывалось что-то ещё. Вот только что именно, Маринетт пока понять не могла. Полностью убрав кухню, Маринетт ещё несколько секунд стояла посреди комнаты, задумчиво глядя на лестницу, ведущую на второй этаж. Чем больше она вспоминала недавний разговор, тем сильнее убеждалась, что Мария что-то недоговаривает. Слишком уж натянутым выглядело её объяснение про школьный проект. В конце концов любопытство взяло верх. Поднявшись наверх, Маринетт остановилась перед дверью комнаты сестры и негромко постучала. Ответа не последовало. Она подождала несколько секунд и постучала снова, уже чуть громче, однако за дверью по-прежнему царила тишина. Нахмурившись, Маринетт осторожно нажала на ручку и приоткрыла дверь. Комната встретила её привычным полумраком. Шторы были задёрнуты наполовину, пропуская внутрь лишь мягкий осенний свет. Мария лежала на кровати поверх покрывала и смотрела куда-то в потолок, погружённая в собственные мысли. Рядом не было ни рюкзака, ни подготовленных вещей, ни каких-либо признаков того, что она действительно собиралась куда-то идти в ближайшее время. Маринетт не стала заходить внутрь. Она прислонилась плечом к дверному косяку, и несколько секунд молча наблюдала за сестрой. — Во сколько выйдем? — наконец спросила она. Мария вздрогнула и перевела на неё взгляд. — Куда? — В музей. Работать над твоим проектом. На мгновение в комнате повисла тишина. На лице Марии промелькнуло удивление, настолько быстрое, что другой человек мог бы его и не заметить. Следом за ним появилось что-то ещё — облегчение и даже радость. Но, как обычно, она почти сразу спрятала эти эмоции за привычным спокойствием. — Через час, — невозмутимо ответила она, словно всё это время была уверена, что Маринетт согласится. *** В музее было многолюдно. Конечно, до настоящей толпы было далеко, однако посетителей здесь оказалось достаточно, чтобы просторные залы не выглядели пустыми. Люди неспешно переходили от одной экспозиции к другой, останавливались возле понравившихся фигур, фотографировались и негромко обсуждали увиденное. Сам музей был разделён на множество тематических залов. В одном находились фигуры исторических личностей — королей, полководцев и великих воинов прошлого. Другой был посвящён знаменитым актёрам и музыкантам. Там Маринетт с удивлением заметила восковые фигуру Джаггеда Стоуна. Ещё больше её поразило то, что среди экспонатов оказались и она сама, и Лука. Несколько секунд девушка просто стояла перед ними, не зная, как реагировать на столь странное зрелище. Дальше располагался зал людей, добившихся выдающихся успехов в своих сферах. Среди них были Габриэль Агрест, Одри Буржуа, бывший мэр Парижа Калина Бюстье(4) и многие другие известные личности. Отдельные помещения посвящались олимпийским чемпионам, учёным, художникам и общественным деятелям. Казалось, в музее можно было найти фигуру практически любого человека, оставившего заметный след в истории страны. Однако существовал здесь и особый зал. На протяжении многих лет его двери оставались закрытыми для посетителей. — Кажется, открыли новый зал. Может, зайдём? — как бы между прочим предложила Мария. Маринетт перевела взгляд в сторону указанного входа. Большинство посетителей направлялись именно туда. При этом реакция выходивших людей была совершенно разной. Кто-то покидал зал с раздражённым выражением лица, кто-то выглядел задумчивым, а некоторые и вовсе украдкой вытирали слёзы. Над входом висела новая табличка. «Зал героев». Сердце Маринетт невольно дрогнуло. «Неужели?..» Не раздумывая больше ни секунды, она направилась внутрь. Мария молча последовала за ней. Оказавшись в зале, Маринетт невольно замедлила шаг. Всё пространство было заполнено восковыми фигурами героев Парижа. Когда-то их называли бывшими героями, но сейчас это определение уже не казалось правильным. После восстановления Ледиблога, интервью Кота Нуара и постепенного возвращения интереса к прошлому всё больше людей снова начинали считать их настоящими героями. Маринетт медленно шла вдоль экспозиции, внимательно рассматривая каждую фигуру. Большинство этих героев были ей знакомы по архивам Ледиблога. Она знала их способности, знала истории их подвигов и даже догадывалась, кто скрывался под многими масками. Но одно дело видеть фотографии и записи на экране ноутбука, и совсем другое — стоять рядом с почти живыми копиями этих людей. Работа скульпторов поражала своей точностью. Были тщательно воспроизведены не только костюмы, но и мельчайшие детали: складки ткани, узоры, украшения, линии масок и даже выражения лиц. Казалось, будто фигуры замерли лишь на мгновение и в любую секунду могут вновь ожить. Каждый экспонат выглядел настолько реалистично, что невольно заставлял забыть о том, что перед тобой всего лишь воск. Маринетт остановилась перед фигурой Вайпериона и замерла. Все сомнения, которые она ещё пыталась удерживать, постепенно рассыпались, оставляя после себя лишь болезненную уверенность. Перед ней стоял Лука. Те же слегка растрёпанные чёрные волосы с окрашенными в синий цвет кончиками. Те же спокойные глаза цвета моря — глубокие, безмятежные и такие знакомые, что от одного взгляда на них болезненно сжималось сердце. Даже сквозь маску угадывались родные черты лица, которые она помнила лучше, чем ей самой хотелось бы признать. Скульптор проделал невероятную работу. Казалось, будто Лука просто застыл на месте на несколько секунд и вот-вот снова оживёт, улыбнётся своей мягкой улыбкой и скажет что-нибудь спокойным, немного хрипловатым голосом. Маринетт долго смотрела на фигуру, не в силах отвести взгляд. В груди поднималась знакомая тяжесть, а воспоминания, которых у неё вроде бы не должно было быть, болезненно шевелились где-то на самой границе сознания. Она понимала, что перед ней всего лишь воск и искусно созданная копия, но сердце отказывалось верить разуму. По щеке медленно скатилась слеза. Маринетт поспешно вытерла её ладонью, словно боялась, что кто-то может заметить эту маленькую слабость, однако взгляд всё равно продолжал цепляться за фигуру Вайпериона. Нет. Это был Лука. Оставив фигуру Вайпериона позади, Маринетт двинулась дальше и вскоре заметила Марию. Девочка стояла возле одной из фигур Леди Баг, задумчиво глядя на неё снизу вверх. Точнее, возле одной из многих фигур. Экспозиция, посвящённая героине Парижа, занимала едва ли не половину всего зала. Здесь были собраны различные версии её костюмов, появлявшиеся на протяжении многих лет, однако внимание Маринетт сразу привлекли три статуи, расположенные рядом друг с другом. Первая изображала совсем юную Леди Баг. Перед ней стояла невысокая девочка-подросток с двумя аккуратными хвостиками и ещё почти детскими чертами лица. Её костюм был простым и знакомым — облегающий красный комбинезон в чёрный горошек, без лишних украшений и сложных деталей. На поясе висело йо-йо, а в ушах поблёскивали серьги-талисманы. В этой фигуре было что-то удивительно искреннее и наивное, словно она воплощала самое начало пути героини, которая ещё не знала, какие испытания ждут её впереди. На табличке у основания значилась дата: «1 сентября 2013 года». День, когда Париж впервые увидел Леди Баг и Кота Нуара. Вторая статуя выглядела уже иначе. Изменения казались незначительными, но именно они бросались в глаза. Костюм стал более сложным и детализированным, появились новые узоры, подчёркивавшие развитие сил и опыта героини. Волосы по-прежнему были собраны в хвостики, однако заметно отросли, а их кончики окрасились в красный цвет. Девочка всё ещё оставалась девочкой, но в её облике уже чувствовалась уверенность человека, который не раз сталкивался с опасностью и научился не отступать перед ней. Под фигурой стояла дата: «12 марта 2014 года». Но сильнее всего Маринетт привлекла третья статуя. Если первые две изображали ребёнка, то здесь перед ней стояла молодая девушка. Всё та же Леди Баг, но повзрослевшая, изменившаяся и словно перешагнувшая невидимую границу между детством и взрослой жизнью. Её облегающий красно-чёрный костюм сохранил узнаваемый узор божьей коровки, однако теперь выглядел гораздо изящнее и благороднее. Длинные тёмно-синие волосы с красными кончиками были собраны в высокий хвост, который ниспадал за спину подобно алому знамени. Красная маска с чёрными пятнами подчёркивала яркие голубые глаза, в которых скульптору каким-то образом удалось передать одновременно решимость, доброту и усталость человека, слишком долго нёсшего на своих плечах чужие судьбы.(5) Талию украшал золотистый пояс с эмблемой божьей коровки, от которого ниспадали полупрозрачные красные ленты. Они казались почти невесомыми и создавали ощущение движения, словно героиня застыла лишь на мгновение перед тем, как вновь взмыть в небо над Парижем. https://t.me/c/3852442649/36 Эта версия Леди Баг выглядела не просто сильнее. Она выглядела взрослее. Мудрее. И почему-то бесконечно печальнее своих предыдущих воплощений. Маринетт невольно задержала взгляд именно на этой фигуре. Под ней была указана дата: «20 декабря 2015 года». Мария стояла именно перед третьей фигурой. Некоторое время Маринетт просто наблюдала за сестрой со стороны, а затем заметила блеск влаги на её щеках. Слёзы медленно скатывались вниз, оставляя едва заметные дорожки. Мария даже не пыталась их вытереть, словно была настолько поглощена своими мыслями, что перестала замечать окружающий мир. В какой-то момент она почувствовала на себе взгляд Маринетт и обернулась. Их глаза встретились лишь на секунду. Этого оказалось достаточно. Мария поспешно отвела взгляд и почти сразу направилась дальше вдоль экспозиции. Однако она подошла не к другим версиям Леди Баг. Там стояли совсем другие фигуры. Леди Дракон, Аква Баг, Пега Баг, Баг Нуар и многие другие образы, появлявшиеся в разные периоды её геройской жизни. Одни костюмы были результатом объединения нескольких талисманов, другие предназначались для определённых условий — полётов высоко над облаками, подводных миссий или особых сражений, где обычных способностей уже не хватало. Каждая фигура рассказывала собственную историю, напоминая о том, насколько долгим и непростым был путь героини Парижа. Маринетт не стала идти за Марией. Её внимание по-прежнему удерживала третья статуя. Она снова посмотрела на лицо Леди Баг. Скульптору удалось передать не только внешнее сходство, но и нечто большее — характер, внутреннюю силу, решимость. Казалось, будто перед ней действительно стоял живой человек, который лишь на мгновение застыл среди этого зала. Сама не понимая почему, Маринетт медленно подняла руку и осторожно коснулась щеки фигуры. Воск оказался холодным. Но этот холод не разрушил странного ощущения близости. Наоборот. С каждым мгновением ей всё сильнее казалось, что она знает эту девушку. Не просто знает — чувствует. Словно между ними существовала невидимая связь, которую невозможно объяснить словами. Маринетт не испытывала ничего подобного ни к одному человеку. Даже к самым близким. Эта девушка казалась ей родной. Настолько родной, что от одной мысли о ней внутри становилось одновременно тепло и мучительно больно. Маринетт задержала ладонь ещё на несколько секунд, не сводя взгляда с голубых глаз, скрытых за красной маской. — Кем ты была под маской? — едва слышно прошептала она. — Маринетт? Услышав своё имя, Маринетт вздрогнула и резко отдёрнула руку от фигуры Леди Баг, словно прикоснулась к раскалённому металлу. Сердце пропустило удар. Она быстро обернулась и увидела стоявшую неподалёку Сублим. Спортсменка выглядела так, будто только что прервала очередную тренировку. На ней была свободная серо-голубая футболка, лёгкие спортивные шорты почти до колен и кроссовки для бега. Волосы были собраны в высокий пучок, а на шее висели беспроводные наушники. Даже в обычной одежде в ней чувствовалась привычная энергия человека, который большую часть жизни проводит в движении. Неудивительно, что именно она стала олимпийской чемпионкой по лёгкой атлетике и обладательницей нескольких мировых наград. На губах Сублим появилась добродушная улыбка. — Вот так встреча. А что ты здесь делаешь? — Пришла вместе с Марией... за компанию, — ответила Маринетт с лёгкой улыбкой. О том, что Мария придумала историю про несуществующий школьный проект, она решила благоразумно промолчать. — А ты какими судьбами? Не знала, что во время тренировок ты устраиваешь такие перерывы. Сублим негромко усмехнулась и бросила взгляд на экспозицию. — Не всегда. Просто услышала, что этот зал сегодня снова открыли, вот и решила заглянуть. — Понятно...— Маринетт вновь посмотрела на фигуры героев. Некоторое время они стояли молча, рассматривая экспонаты. Затем девушка неожиданно повернулась к собеседнице. — Не хочешь когда-нибудь снова выйти на сцену? Как участница Хантрикс? Сублим удивлённо моргнула. — Что?—на её лице отразилось искреннее недоумение. — Зачем? Вместо ответа Маринетт достала телефон и открыла одно из видео, найденных на Ледиблоге. Она молча протянула экран Сублим. Та даже не стала нажимать на воспроизведение. Достаточно было одного взгляда на обложку. Она сразу узнала запись. Эту песню когда-то исполнили Маринетт и Адриан. Песню о Леди Баг и Коте Нуаре. На мгновение лицо Сублим стало серьёзным.(6) Не говоря ни слова, Маринетт убрала телефон и достала из сумки тетрадь, которую взяла с собой почти случайно. Перелистнув несколько страниц, она открыла нужную и протянула её спортсменке. Сублим опустила взгляд. На листе были аккуратно записаны строчки песни. Рядом виднелись исправления, зачёркнутые слова, новые варианты текста и заметки на полях. По ним было нетрудно понять, что над этими строками работали долго и тщательно. Взгляд Сублим медленно скользил по строчкам, а выражение её лица становилось всё более задумчивым. Маринетт наблюдала за ней молча. — Вдохновение — штука, которую невозможно контролировать, — с лёгкой улыбкой заметила Маринетт. Сублим внимательно пробежалась взглядом по строчкам, задерживаясь на исправлениях и пометках на полях. Несколько секунд она молчала, словно пытаясь понять, насколько серьёзно Маринетт относится к своей идее. Наконец она подняла взгляд и спросила: — Хочешь это спеть? — Ну да, — легко ответила Маринетт. — Что думаешь? — Я... не знаю. — Да брось. Я, конечно, понимаю, что ты попала в шоу-бизнес только потому, что я когда-то порекомендовала тебя Талисмастерам, но тебе разве не жаль сыворотку, которая подарила тебе такой чудесный голос? Едва слова прозвучали, как Сублим застыла. Её взгляд медленно оторвался от тетради и остановился на Маринетт. На мгновение спортсменке показалось, что она ослышалась. Сердце неприятно кольнуло тревогой. Откуда Маринетт могла знать о сыворотке? Насколько ей было известно, эти события навсегда исчезли вместе с её воспоминаниями. Неужели память начала возвращаться? Или она вспомнила лишь отдельные фрагменты прошлого? Маринетт тем временем продолжала смотреть на статуи героев, будто разговор вовсе не касался чего-то важного. Лишь лёгкая улыбка появилась на её губах. — Судя по твоей реакции, всё, что я сейчас сказала, правда, а не плод моего больного воображения, — спокойно произнесла она. — Ты ведь в курсе, кто находится под масками? Вопрос прозвучал буднично, но Сублим прекрасно поняла его настоящий смысл. Маринетт спрашивала не о Леди Баг и не о каком-то конкретном герое. Она спрашивала обо всех. О каждом человеке, который когда-либо скрывал своё лицо за маской. Сублим отвела взгляд и после короткой паузы ответила: — Нет. Ответ прозвучал слишком быстро. Настолько быстро, что Маринетт сразу всё поняла. Она тихо усмехнулась и покачала головой. — Значит, знаешь. В её голосе не было ни торжества, ни удивления. Лишь спокойная уверенность человека, который только что получил очередное подтверждение своей догадки. Сублим на мгновение замолчала, чувствуя, как внутри поднимается неприятное осознание собственной ошибки. Ей стоило вспомнить раньше, что Маринетт невозможно обмануть так легко, как остальных. Она сама не была свидетелем тех событий, но слышала достаточно историй от друзей, чтобы понять масштаб этой особенности. В коллеже с ними когда-то училась девушка по имени Лила, и почти все, кроме самой Маринетт, безоговорочно верили её лжи. Более того, однажды ребята даже решили устроить своего рода розыгрыш: они попросили лучшего актёра театрального кружка специально обмануть Маринетт, заставить её поверить в выдуманную историю. Но Дюпен-Чен каждый раз каким-то необъяснимым образом распознавала ложь, будто чувствовала её интуитивно, не позволяя себя обмануть ни на секунду. И теперь это прошлое, о котором она знала лишь по чужим рассказам, вдруг стало пугающе реальным. Особенно на фоне того, что Адриан уже предупредил всех: Маринетт знает, что он Кот Нуар. Он просил быть осторожнее, держаться с ней аккуратно, а в идеале — вообще избегать лишнего контакта, пока ситуация не прояснится. Но любопытство Сублим оказалось сильнее осторожности. — Вайперион — это Лука? — спросила Маринетт почти тихо, и в её голосе на мгновение проскользнула тень надежды, будто она всё ещё ждала отрицательного ответа, который мог бы разрушить складывающуюся в её сознании картину и вернуть прежнюю неопределённость. — Да, — коротко ответила Сублим. Это слово прозвучало спокойно, почти буднично, но именно в этой простоте оно окончательно закрепило очевидное. Больше не оставалось пространства для сомнений или самообмана — всё, что она пыталась отодвинуть в сторону, теперь становилось фактом. — Кем была Леди Баг? — продолжила Маринетт после короткой паузы. Сублим чуть напряглась, словно этот вопрос был куда опаснее предыдущих. — Я знаю всех… кроме Леди Баг. Маринетт медленно прищурилась, уловив в этих словах неуверенность. — Почему? Сублим на мгновение запнулась, словно подбирая формулировку, которая не выдаст лишнего. — Ко… Адриан, — наконец произнесла она, будто исправляя саму себя. — Он сказал, что это была просьба Леди Баг. Никто не должен узнать, кто она. Даже мы. После этого между ними повисла короткая, но плотная тишина, в которой было слышно лишь отдалённое движение людей по залу и приглушённые голоса посетителей. Однако Маринетт не дала этой тишине затянуться. Она продолжила задавать вопросы, один за другим, спокойно и методично называя имена и связанные с ними героические образы, словно выстраивая в голове карту, где каждая деталь наконец занимала своё место. Сублим отвечала так же коротко и осторожно, не добавляя ничего лишнего. Их разговор стал почти незаметным со стороны — два человека, стоящие среди восковых фигур, тихо обменивающиеся словами, которые могли перевернуть слишком многое. Они старались говорить так, чтобы не привлекать внимания окружающих, но при этом каждая фраза всё глубже погружала их в ту часть прошлого, которая, казалось, давно должна была остаться закрытой. Когда поток вопросов со стороны Маринетт наконец иссяк, инициативу осторожно перехватила Сублим. Её голос прозвучал тише, чем раньше, в нём уже не было прежней уверенности — только настороженность и попытка понять, насколько глубоко зашли странности, происходящие с Маринетт. — Если ты не вспомнила ничего, откуда ты знаешь про сыворотку и всё остальное? — спросила она. Маринетт ответила почти сразу, не отводя взгляда от зала и фигур, будто сама тема разговора не требовала особого внимания. — Приснилось. Сублим моргнула, явно не сразу осмыслив услышанное. — А? — С тех пор как я вернулась в Париж, мне начали сниться странные сны, — спокойно продолжила Маринетт после короткой паузы. — Сначала я думала, что это просто последствия стресса… какого-то болезненного воображения после того случая в торговом центре. Но потом некоторые детали начали совпадать с реальностью, и я подумала, что это могут быть не просто сны. Возможно, это воспоминания. Слова звучали ровно, без эмоций, но от этого становились только тяжелее. Сублим чуть нахмурилась, внимательно всматриваясь в её лицо. — Сыворотка тоже тебе приснилась? — Да, — так же спокойно ответила Маринетт. — И то, как я советовала тебя и Хлою Талисмастерам, и как мы получали свои оружия.(7) На мгновение в разговоре повисла тишина, нарушаемая лишь далёкими шагами посетителей и гулом зала. Сублим ощутила, как внутри усиливается тревога, но всё же задала следующий вопрос, уже гораздо осторожнее: — Что ещё ты видела? Маринетт наконец чуть повернула голову в её сторону, и в этом движении было что-то усталое, будто она сама не до конца была готова к собственным словам. — Смерть Альи Сезар и Зои Ли. После этой фразы воздух между ними словно стал плотнее. Сублим замерла, не сразу найдя, что ответить, а Маринетт вновь отвернулась, словно разговор уже утратил для неё эмоциональную окраску и превратился в набор фактов, которые она просто фиксировала в своей памяти. Прошло ещё какое-то время, прежде чем они покинули зал. Около часа, проведённого среди восковых фигур героев, показался им обеим куда более длинным, чем он был на самом деле, словно само пространство музея искривляло восприятие времени, заставляя каждую минуту тянуться чуть дольше обычного. Когда они наконец вышли из музея, осенний воздух показался заметно мягче и живее, чем тяжёлая тишина залов с восковыми фигурами. Мария, словно стараясь быстро переключиться с увиденного, сразу указала на небольшую лавку неподалёку, где продавали мороженое, и с лёгкой детской непосредственностью произнесла: — Сестра, давай купим мороженое. На фоне всего произошедшего это прозвучало почти буднично, будто возвращение к обычной жизни было единственным способом не думать о странных образах, оставшихся внутри музея. В этот момент неожиданно подала голос Сублим, и обе сестры одновременно повернулись к ней. Она смотрела на них внимательно, словно только сейчас заметила деталь, которая давно ускользала от её внимания. — Я тут заметила… Мария обращается к тебе исключительно словом «сестра», — произнесла она, переводя взгляд на Маринетт. — И? — спокойно отозвалась та, не придавая этому значения. Сублим слегка пожала плечами, будто пытаясь объяснить очевидное. — Просто… наверное, это из-за восточного происхождения. Я привыкла, что старших обычно называют по имени. На мгновение между ними повисла короткая пауза. И в этой паузе Маринетт вдруг действительно задумалась. Теперь, когда внимание было обращено на эту деталь, она осознала, что Мария и правда никогда не называла её по имени. Только «сестра» — всегда одинаково, без исключений, с какой-то странной, почти привычной интонацией, будто это было не просто обращение, а часть их собственной реальности. Мария, уловив разговор, мягко улыбнулась и, как будто не видя в этом ничего необычного, спокойно подтвердила: — Да, ты права. Это из-за восточного происхождения. Мне просто удобнее так обращаться к сестрице. С этими словами она легко приобняла Маринетт за руку и на мгновение положила голову ей на плечо, словно подчёркивая сказанное не только словами, но и жестом. Маринетт лишь выдохнула и, отстранившись, кивнула в сторону лавки. — Ладно, давайте пойдём за мороженым. Вы подождите меня там, я быстро. И, не дожидаясь ответа, она направилась к мороженщику. Мария тут же оживилась и громко добавила вслед: — Мне клубничный! Сублим чуть позже кивнула, выбирая более спокойно: — А мне с киви. — Здравствуйте, три рожка: один с клубникой, один с киви и один с черникой, — спокойно произнесла Маринетт, когда подошла к прилавку и оказалась в очереди следующей. Мороженщик поднял взгляд, и в ту же секунду его лицо изменилось — в нём мелькнуло узнавание, смешанное с удивлением. — Ох, боже, кого я вижу… Это же сама Маринетт! Девушка на мгновение растерялась, будто не сразу поняла, что обращаются именно к ней. — А мы знакомы? — спросила она чуть рассеянно, внимательно всматриваясь в мужчину. Заметив её непонимание, она коротко объяснила ситуацию, и выражение его лица сразу стало мягче. — Амнезия… значит, это плохо. — А откуда вы меня знаете? — с искренним любопытством уточнила Маринетт. Мужчина тихо усмехнулся, словно эта история была ему одновременно и неприятна, и забавна. — Как я могу забыть своего самого проблемного клиента… — сказал он и чуть наклонился ближе, понизив голос почти до шёпота. — Чтоб ты знала, из-за тебя я трижды акуматизировался. Последние слова он произнёс с лёгкой самоиронией, словно признавался в старой, уже неопасной слабости. — Ох, простите, мне правда жаль, — тут же поспешила извиниться Маринетт, неловко прижав руки к груди. Мужчина рассмеялся громко и свободно, привлекая к себе внимание прохожих. — Да нет, нет, это и моя вина тоже, — отмахнулся он. — Просто мне было больно смотреть, как парочка, которая, по моему мнению, идеально подходит друг другу, никак не может быть вместе. Я всё время хотел, чтобы ты была с Адрианом, но ты то с Лукой, то с Нуаром… В общем, сам виноват. Маринетт чуть нахмурилась, уловив знакомое имя. — Подождите… Нуар? Кот Нуар? Как это я была с ним? — в её голосе прозвучало искреннее недоумение. Мужчина кивнул, будто это было само собой разумеющимся. — Ну как… однажды я видел вас вместе в автобусе. И это было в тот же день, когда Леди Баг сказала, что она и Кот Нуар просто напарники. Ну а когда я увидел вас вдвоём, акума не заставил себя ждать. Дважды за один день, представляешь? А потом, спустя месяц, ты пришла уже с Котом Нуаром, за мороженым для влюблённых… и я снова стал злодеем. Но после этого понял, что не имею права вмешиваться в чужие жизни.(8) Он говорил легко, почти с улыбкой, будто вспоминал не трагедии, а странные эпизоды из прошлого, которые уже не причиняли боли. — Ого… оказывается, у меня была очень насыщенная жизнь, — тихо прокомментировала Маринетт, принимая эту информацию с удивительным спокойствием. — Ха, иначе и не скажешь, — усмехнулся мужчина и, наконец, протянул ей рожки с мороженым. — Держи. Заплатив за мороженое, Маринетт взяла три рожка и уже направилась обратно к лавочке, где её ждали Сублим и Мария. И именно в этот момент чья-то рука резко легла ей на плечо, останавливая на полушаге. — А я думала, мне показалось… но это и вправду ты, замена, — произнёс женский голос. Маринетт медленно обернулась. Перед ней стояла женщина на вид около двадцати пяти лет. Длинные каштановые волосы мягко спадали на плечи, но контрастом к ним служили глаза — холодные, зелёные, с хищным, почти оценивающим блеском, от которого становилось не по себе. В её взгляде не было ни удивления, ни радости встречи — только уверенность человека, который уже заранее считает себя выше ситуации. От одного её присутствия внутри у Маринетт возникло странное, почти инстинктивное отторжение. Это было не просто раздражение или настороженность — ощущение было куда глубже, резче, почти физическое. Словно организм сам реагировал на угрозу, даже если разум ещё не успел понять её природу. — Кто ты такая? — спросила она холодно, и в её голосе впервые за весь день прозвучала открытая неприязнь. Женщина слегка наклонила голову, будто разглядывала её с любопытством, но без малейшего уважения. И в этом взгляде было что-то особенно неприятное — не просто уверенность, а ощущение власти над ситуацией, которую она явно считала своей. Маринетт почувствовала, как внутри поднимается нечто тёмное и резкое. Ей казалось, что ещё немного — и она действительно сорвётся. Не на крик, не на спор… а на нечто куда более опасное. Мысль об этом напугала её саму, но остановить это чувство она не могла. Откуда у неё вообще такая реакция? Такая жажда… уничтожить человека, которого она даже не знает? И почему именно сейчас, глядя на эту женщину, мир вокруг будто сжался до одной точки — до этого взгляда, до этой хищной улыбки, до ощущения, что перед ней стоит кто-то, кого она уже когда-то ненавидела, даже если не помнит этого? *** Пока Маринетт стояла у прилавка и о чём-то разговаривала с мороженщиком, Сублим и Мария успели занять ближайшую лавочку. Они сидели молча, наблюдая за происходящим на расстоянии, и это молчание не было неловким — скорее настороженным, словно каждая из них была погружена в собственные мысли и пыталась собрать воедино фрагменты странного дня. Мария первой нарушила тишину, лениво проводив взглядом в сторону прилавка: — И чего она там с мороженщиком так обсуждает, что вообще забыла, зачем к нему подошла? Вопрос прозвучал скорее риторически, без ожидания ответа, но в нём чувствовалась лёгкая смесь любопытства и недоумения. Сублим чуть прищурилась, проследив за её взглядом. Только сейчас она заметила, как оживлённо Андре разговаривает с Маринетт, будто действительно знает её давно и хорошо. — Наверняка он её узнал, — предположила она спустя секунду. — Насколько я знаю, Андре запоминает всех своих клиентов. Мария слегка наклонила голову, заинтересовавшись. — А если подробнее? Сублим ненадолго задумалась, вспоминая. — Раньше Андре был очень известен своим «мороженым для влюблённых», — начала она спокойным, ровным голосом. — Его было почти невозможно поймать в одном месте. Он постоянно ездил по городу на велосипеде: то оказывался у Лувра, то у Сены, то возле Эйфелевой башни… в общем, появлялся буквально везде, где только собирались люди. Сейчас он уже стар, поэтому работает в одном месте, — продолжила Сублим. — В школьные годы мы часто покупали у него мороженое, так что он, скорее всего, просто запомнил Маринетт как одну из постоянных клиентов нашей компании. Мария кивнула, принимая объяснение, хотя в её взгляде всё ещё оставалось лёгкое любопытство. — Вот как, — тихо произнесла она, снова переведя взгляд в сторону прилавка. Наконец, забрав мороженое, Маринетт направилась обратно к лавочке, где её ждали Сублим и Мария, но не успела она пройти и половины пути, как чья-то рука резко легла ей на плечо и дёрнула назад, заставив остановиться. Сублим и Мария, заметив это движение, тут же поднялись и поспешили в её сторону, уже готовые вмешаться и спросить, что происходит, но не успели. Мария остановилась первой — не из-за увиденного, а из-за услышанного. — А я думала, мне показалось… но это и вправду ты, замена. Этот голос ударил по ней так, будто сама реальность на мгновение дала трещину. Он был слишком знакомым, слишком глубоко врезавшимся в память, чтобы его можно было просто проигнорировать или забыть. И в следующий миг всё внутри неё сорвалось, будто одна единственная нить, удерживавшая настоящее, вдруг оборвалась. Перед глазами вспыхнуло воспоминание. Красный костюм — не яркий, не символичный, а выцветший от боли и напряжения, пропитанный следами ран. И голос, всё ещё спокойный, несмотря на происходящее. — Беги, пока Хризалис не пришла. Не волнуйся, я выживу. Мария резко дёрнулась, словно её ударило током, и в следующий миг ноги перестали её держать. Она рухнула на землю, не ощущая падения как боли — только внезапную потерю опоры и холод, поднимающийся от асфальта. Мир вокруг начал сужаться, звуки становились глухими, будто их кто-то отдалял, а воздух вдруг стал тяжёлым и рваным. Каждый вдох давался с усилием, будто его приходилось вырывать из груди, а сердце билось так быстро и гулко, что отдавалось в висках болезненной пульсацией. — Мария? Что с тобой? — взволнованно окликнула Сублим, уже делая шаг вперёд, но на мгновение замедлившись, не понимая, к кому именно броситься первым. Мария же больше не слышала этого отчётливо. Перед её внутренним взглядом уже накатывало следующее воспоминание, и остановить его было невозможно. Мария больше не различала границу между настоящим и тем, что вспыхивало у неё в сознании. Обрывки воспоминаний накатывали один за другим, как волны, каждая следующая сильнее предыдущей, и с каждой секундой ей становилось всё труднее удержаться в реальности. — Я же Леди Баг. Что бы ни случилось, я обязательно выживу. Эти слова прозвучали внутри неё так ясно, будто их произнесли прямо рядом с ухом. Мария резко вздрогнула, пальцы судорожно сжались, и воздух внезапно перестал слушаться. Она попыталась вдохнуть глубже, но вместо этого дыхание сорвалось — стало рваным, поверхностным, болезненным. Грудь сжало так, будто на неё положили что-то тяжёлое и невидимое. — Хризалис?.. — шёпот сорвался сам собой, едва слышный, и был замечен только Сублим, которая стояла совсем рядом и уже начала понимать, что происходит что-то серьёзное. — Где? — растерянно переспросила она, но ответа уже не последовало. Следующий всплеск памяти ударил сильнее. — Вот только я, скорее всего, потеряю память. Пожалуйста… что бы ни случилось, не заставь меня вспоминать, кто я. И в этот момент Мария окончательно потеряла опору. Колени подогнулись, тело задрожало, и она не удержалась — её буквально «выключило» из равновесия, заставив сжаться на месте. Дыхание стало хаотичным, сбивчивым, словно организм пытался одновременно и вдохнуть, и защититься от самого воздуха. Паника накрыла её резко и полностью: сердце билось слишком быстро, в ушах стоял гул, а окружающий мир начал терять чёткость, расплываться, словно сквозь воду. Она уже не до конца осознавала, что происходит вокруг. Голоса рядом — Маринетт, Лила — звучали как будто издалека, и ни один из них не достигал её сознания полностью. Маринетт была занята чем-то другим, её внимание было сосредоточено на Лиле, в груди у неё поднималась странная, необъяснимая ярость, происхождение которой она сама не могла понять. Лила же, напротив, была слишком поглощена происходящим и собственным предвкушением, чтобы заметить, что ситуация уже вышла из-под контроля. А Мария в это время проваливалась глубже в воспоминания, которые не должны были возвращаться. — Когда всё закончится, придёт Кот Нуар. Скажи ему, что я мертва. Он ни в коем случае не должен знать, что я жива. Эта фраза разорвала остатки её спокойствия окончательно. Дыхание стало рваным и коротким, пальцы дрожали, зрение сужалось до отдельных пятен света и тени. Её тело реагировало быстрее разума — как будто пыталось выжить, не понимая, от чего именно. Паническая атака полностью захватила её: мир вокруг перестал быть цельным, превратившись в набор шумов, вспышек и ощущений, от которых невозможно было отстраниться. И в этой хрупкой, распадающейся реальности Мария отчаянно пыталась удержаться хотя бы за одну мысль — за то, что она всё ещё здесь, всё ещё жива, даже если часть её сознания уже возвращалась туда, откуда не должно было быть выхода. Лила действовала резко и слишком уверенно для обычного человека, будто всё было заранее просчитано. Её рука стремительно скользнула в сумку, и уже в следующий миг она выдернула её наружу, целясь в шею Маринетт. Движение было быстрым, почти хищным, но недостаточно точным. Маринетт среагировала мгновенно: она перехватила запястье в воздухе и только тогда заметила блеснувший в руке Лилы шприц. Осознание ударило холодом — коротко, ясно и неприятно. — Больная, что ли? — резко бросила она. Не теряя времени, Маринетт выкрутила её руку, заставив Лилу потерять равновесие и рухнуть на колени лицом вниз. Она прижала противницу к полу, фиксируя одной рукой запястье, а коленом удерживая спину так, чтобы та не могла подняться или развернуться. Вторая рука уже потянулась к телефону — движение автоматическое, выработанное скорее опытом, чем страхом, с единственной целью: вызвать полицию и закончить этот абсурд прямо сейчас. Но Лила не остановилась. — Трикс, дай лапу, — тихо произнесла она. И реальность будто на мгновение сместилась. Её тело дрогнуло, контуры фигуры исказились, и вместо Лилы на полу уже оказалась Вольпина — с холодной, собранной уверенностью в каждом движении, куда более опасной, чем раньше. Перемена произошла так быстро, что даже подготовленная реакция Маринетт на долю секунды запоздала. Этого краткого замешательства оказалось достаточно. Вольпина воспользовалась моментом, резко развернулась и сумела дотянуться до Маринетт. Движение было точным и выверенным, почти профессиональным — и в следующий миг снотворное уже оказалось введено. Когда Маринетт заломила Лиле руку и окончательно обездвижила её, Сублим невольно облегчённо выдохнула. Всё-таки Маринетт справилась сама. Теперь оставалось лишь дождаться, когда она подойдёт и объяснит, что происходит с Марией и почему та так странно себя ведёт. Сублим уже открыла рот, собираясь окликнуть девушку, но внезапная вспышка трансформации заставила её замереть на месте. Талисман лисы. На мгновение ей показалось, что она ошиблась. Но нет — сомнений быть не могло. Перед ней действительно была сила лисы. Сублим нахмурилась. Откуда у этой женщины этот талисман? Насколько ей было известно, талисман считался утерянным. После гибели Рены Руж Маринетт ненадолго использовала его сама, однако вскоре артефакт бесследно исчез. Тогда все пришли к выводу, что талисман оказался в руках Хризалис. Именно в этот момент в памяти Сублим всплыли слова Марии. — Хризалис. Сердце болезненно сжалось. Адриан рассказывал ей, что Мария стала свидетелем смерти Леди Баг. Тогда эта информация казалась просто очередной трагической деталью прошлого, но теперь всё неожиданно складывалось в единую картину. Паническая атака Марии была вызвана вовсе не случайными воспоминаниями. Она узнала его, того, кто убил Леди Баг. На руке Сублим вспыхнула фиолетовая энергия, мгновенно принимая форму длинного копья. Не теряя ни секунды, она резко размахнулась, направляя удар в сторону Вольпины. Однако Лила успела отскочить в последний момент. Фиолетовое лезвие с чудовищной силой врезалось в асфальт, и по дороге тут же побежала сеть глубоких трещин. Куски бетона взлетели в воздух, осыпая всё вокруг каменной крошкой. Раздавшийся грохот окончательно добил остатки спокойствия у случайных прохожих. Люди в панике закричали и бросились прочь, стараясь как можно быстрее покинуть место сражения. Лила перевела взгляд на Сублим и на мгновение почувствовала настоящий страх. Те, кто хорошо знал Сублим, едва ли смогли бы узнать её сейчас. Обычно она оставалась удивительно спокойной даже в самых тяжёлых ситуациях. Её редко видели потерявшей самообладание. Она умела радоваться, улыбаться, шутить, но все её эмоции всегда оставались под контролем. Даже раздражение обычно выражалось лишь в лёгкой складке между бровями и желании решить проблему без лишних конфликтов. Но сейчас перед Лилой стоял совершенно другой человек. Челюсти Сублим были так сильно сжаты, что на скулах отчётливо проступили напряжённые мышцы. Глаза покраснели от нахлынувших эмоций, а на висках вздулись тонкие вены. В её взгляде больше не было привычного спокойствия — только ярость, холодная и беспощадная. Она сжимала древко копья с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а пальцы едва заметно дрожали от напряжения. Именно это испугало Лилу сильнее всего. Не оружие. Не разрушенная одним ударом дорога. Не сама сила Сублим. А то, что человек, которого всегда считали воплощением выдержки и самообладания, наконец позволил своему гневу выйти наружу. — ХРИЗАЛИС! — голос Сублим прогремел над улицей, больше напоминая рык, чем человеческий крик. Не дав Лиле ни секунды передышки, она вновь бросилась в атаку. Копьё описывало в воздухе смертоносные дуги, оставляя за собой фиолетовые следы энергии. Каждый удар сопровождался свистом рассекаемого воздуха и был способен превратить в руины всё, что окажется на пути. Но и Лила была далеко не так беспомощна, как могло показаться со стороны. Подхватив находившуюся без сознания Маринетт, она резко отскочила назад и одновременно поднесла флейту к губам. По улице разнеслась короткая, но знакомая мелодия. При этом Лила продолжала двигаться, уклоняясь от ударов Сублим с отчаянной ловкостью. Очередное лезвие пронеслось настолько близко, что она почувствовала движение воздуха у самого лица. На долю секунды Лила увидела фиолетовое сияние прямо перед глазами и инстинктивно выгнулась назад. Лезвие прошло всего в нескольких сантиметрах от её головы. Сердце болезненно ударило в грудь. Она прекрасно понимала, насколько опасна её противница. Сила талисманов защищала своих владельцев. Во время трансформации человек становился гораздо прочнее обычного, а большинство атак попросту не могли нанести ему серьёзного вреда. Именно поэтому герои и злодеи могли участвовать в разрушительных битвах, не опасаясь получить смертельную рану от случайного удара. Но оружие Сублим не подчинялось этим правилам. Её копьё было исключением. Оно могло пробить защиту талисмана так же легко, как обычный клинок разрезает ткань. Если бы хотя бы один из этих ударов достиг цели, последствия оказались бы катастрофическими. И Лила это знала. Впервые за долгое время она не просчитывала очередную ложь и не строила новый план. Всё её внимание было сосредоточено лишь на одном — выжить и не попасть под следующий удар разъярённой Сублим. — МИРАЖ! — выкрикнула Лила. В тот же миг вокруг неё вспыхнули десятки иллюзий. Каждая выглядела абсолютно настоящей. Те же рыжие волосы, тот же костюм Вольпины, та же бессознательная Маринетт на руках. За считаные секунды улица оказалась заполнена её копиями, которые бросились в разные стороны, пытаясь сбить преследователя с толку. Однако Сублим даже не подумала паниковать. Её взгляд метнулся по сторонам и остановился на небольшой лавке со сладкой ватой, которую продавец в спешке бросил вместе со всем товаром. Среди оставленных вещей стоял открытый контейнер с сахаром. Сублим мгновенно поняла, что нужно делать. Подскочив к лавке, она схватила контейнер и одним резким движением подбросила сахар в воздух. Белоснежное облако разлетелось во все стороны, осыпая улицу тысячами кристалликов. Результат оказался мгновенным. Сахар проходил сквозь иллюзии, словно сквозь пустоту. Одна за другой копии Лилы начали исчезать, рассыпаясь золотистыми искрами и растворяясь в воздухе. Через несколько секунд от десятков Вольпин не осталось и следа. Но вместе с иллюзиями исчез и настоящий противник. Сублим резко обернулась. Затем ещё раз. И ещё. Пусто. Ни Лилы. Ни Маринетт. Лишь опустевшая улица, покрытая трещинами после недавнего боя, да медленно оседающий на асфальт сахар. Сердце бешено колотилось в груди. Сублим нервно всматривалась в каждый переулок, в каждую тень, надеясь заметить хоть какое-то движение. Но Вольпина словно растворилась в воздухе. Марии поблизости уже не было. Впрочем, Сублим успела заметить группу подростков, которые подошли к ней ещё во время сражения. В отличие от многих прохожих, они не стали просто убегать или делать вид, что ничего не происходит. Заметив, в каком состоянии находится Мария, ребята увели её подальше от опасности. Сублим тяжело выдохнула, по крайней мере Мария сейчас не одна. Судя по всему, подростки собирались помочь ей и, возможно, даже вызвать врачей. В нынешней ситуации это было лучшее, на что можно было рассчитывать. Сублим резко оттолкнулась от земли, ухватилась рукой за фонарный столб и, используя его как опору, ловко закружилась вокруг металлической опоры, словно опытная гимнастка, отточившая каждое движение до автоматизма. В следующий миг она уже отпустила хватку и, не теряя равновесия, мягко приземлилась на крышу ближайшего здания. Этого оказалось недостаточно. Не сбавляя темпа, она тут же перескочила на более высокую крышу, откуда открывался лучший обзор на улицы города, и начала внимательно всматриваться в пространство внизу, пытаясь уловить хоть малейший след. Хризалис не могла уйти далеко. В этом Сублим была уверена. Она методично осматривала улицы, перемещаясь с крыши на крышу, цепляясь взглядом за каждую тень, каждое движение, но город будто вымер. Ни следа Лилы. Ни следа Маринетт. С каждой секундой напряжение внутри неё становилось всё тяжелее. Осознав, что поиски в одиночку не дают результата, Сублим резко остановилась и вытащила телефон из кармана. Несколько мгновений она колебалась, но затем быстро набрала номер того, кто мог помочь. Гудки тянулись мучительно долго, и ответ прозвучал лишь после четвёртого. — Ал… — успел произнести голос на другом конце. — Адриан, Хризалис похитила Маринетт, и я понятия не имею, что она собирается делать, — резко, почти на одном дыхании выпалила Сублим, не давая собеседнику вставить ни слова. — Как это Хризалис? Талисма… — Женщина на улице использовала талисман Лисы, — перебила она, сдерживая дрожь в голосе. — И у Марии началась паническая атака, как только она её увидела. Адриан, она узнала убийцу Леди Баг. Понимаешь, что это значит? На другом конце линии повисла тяжёлая тишина. — Ты иди к Марии. Нельзя оставлять её одну, — наконец спокойно, но твёрдо произнёс Адриан. — А мы найдём Маринетт. Сублим хотела спросить, кто именно скрывается за этим «мы», но в этот момент из динамика донеслись два голоса, холодные и почти синхронные: — Дуусу, расправь перья. — Плагг, когти. От этих слов по коже Сублим пробежал ледяной озноб. В них было что-то окончательное, не оставляющее пространства для сомнений. Связь оборвалась. Телефон погас в её руке. И, понимая, что спорить уже бессмысленно, Сублим заставила себя развернуться и направиться туда, где осталась Мария.