Свисток, который сломал его статистику

Со Чанбин знал всё. Всегда. Это было его даром и его проклятием. Он знал, что Минхо и Хёнджин целовались у зеркала в 2:47 ночи (видео в трёх ракурсах, включая замедленный повтор драматичного взгляда Хёнджина). Знал, что Ли Ноу и Феликс встречаются в четыре утра и держатся за руки так, будто от этого зависит судьба вселенной (статистика прогресса: 47 встреч, 12 почти-поцелуев, 1 прерванный Чонином, который ворвался с криком про выигранную ставку). Знал, что Сынмин и Бан Чан признались друг другу под музыку, которую сами же и написали (саундтрек скачан, добавлен в плейлист «Для слабонервных», просмотрено 18 раз). И он ненавидел это. Ненавидел быть тем, кто всегда в курсе, но никогда — в центре событий. Он был режиссёром чужих драм, оператором чужих поцелуев, летописцем чужих сердец. А своё сердце он давно запер в сейф и выбросил ключ. Ну, почти. Почти — потому что существовала она. Черен. Хореограф команды «Волчицы». Девушка, которая двигалась как вода и жгла как огонь одновременно. У неё были глаза, которые видели всё — каждую ошибку, каждую фальшивую ноту, каждую попытку спрятаться за техникой. У неё был голос, который мог быть мягким, как шёпот, и резким, как удар хлыста, когда кто-то ленился на репетиции. И у неё была привычка смотреть на Чанбина так, будто она знала о нём что-то, чего он сам о себе не знал. Это бесило. — Ты опять пялишься на неё, — заметил Джисон, проходя мимо с пакетом чипсов. — Я не пялюсь. Я собираю данные. — Ты смотришь на неё так, будто она — последняя строчка в твоём блокноте, которую ты не можешь расшифровать. — Она и есть последняя строчка. Я не понимаю её. — Может, потому что ты пытаешься анализировать чувства, а не испытывать их? Чанбин хотел возразить, но не нашёл аргументов. Потому что Джисон, который спал двадцать три часа в сутки и просыпался только чтобы поесть и потанцевать, только что выдал самую глубокую мысль за последний месяц. — Ты меня пугаешь, когда умнеешь, — сказал Чанбин. — Я и сам пугаюсь. Пойду посплю, чтобы это прошло. И ушёл. А Чанбин остался сидеть с телефоном, открытым на общем чате, который он создал для «стратегического планирования», а на самом деле — чтобы хранить там все доказательства чужих романов. Новое сообщение. От Черен. Чанбин уставился на экран. Черен никогда не писала ему лично. Никогда. Она вообще редко писала кому-то — предпочитала говорить вживую, глядя прямо в глаза, что делало её ещё более пугающей. «Ты записал вчерашний прогон нашей команды?» Чанбин выдохнул. Рабочий вопрос. Просто рабочий вопрос. Не «ты мне нравишься», не «давай встретимся», не «почему ты смотришь на меня так, будто я уравнение, которое ты не можешь решить». «Да. В двух ракурсах. Скинуть?» «Скинь. И, Чанбин...» Пауза. Три точки горели, исчезали, снова горели. Чанбин смотрел на них, как на таймер бомбы. «Ты вчера опять смотрел на меня весь прогон. Это отвлекает». Чанбин замер. Его пальцы зависли над экраном. Что ответить? «Извини, я собирал данные»? «Ты двигаешься так, что я не могу отвести взгляд»? «Я смотрел не на тебя, а на стену за тобой, которая, кстати, очень интересного оттенка серого»? «Я смотрю на всех. Это моя работа», — написал он и тут же пожалел. Ответ пришёл через секунду: «На всех ты смотришь по минуте. На меня — весь прогон. Это разные вещи, Чанбин». Он не нашёлся что ответить. Просто отправил видео и закрыл чат. Сердце колотилось где-то в горле. Он, Со Чанбин, человек, который знал всё, только что был разоблачён. И кем? Женщиной, которая сама была ходячей загадкой. — Я в беде, — сказал он в пустоту. Пустота не ответила. Но где-то там, в другом конце студии, Черен улыбнулась, глядя в телефон, и сохранила переписку.