Последний из Этерна. Книга II: Тайная комната

Когда поезд наконец остановился, на платформе сразу стало тесно и шумно. Еще секунду назад вагон жил своим отдельным дорожным миром - стуком колес, запахом сладостей, жарким воздухом купе и общей усталостью от долгой дороги. А потом все это разом лопнуло, и внутрь хлынули голоса, холодноватый вечерний воздух, свистки, гул станции и вечная школьная суета, в которой каждый почему-то уверен, что именно его чемодан, сова и чужая мантия требуют внимания немедленно. Александр стоял в проходе с чемоданом в руке и чувствовал, как внутри натягивается знакомая тонкая струна. Хогвартс был уже близко. Не как мысль. Не как название в письме. Почти рядом - в темной воде озера, в запахе мокрого дерева, в огнях, которые скоро вспыхнут на склоне, в каретах, в голосе Хагрида, который наверняка уже собирает первокурсников, в Большом зале, где над столами висят свечи, а над свечами - потолок, умеющий в один вечер казаться и небом, и водой, и чем-то совсем отдельным от обоих. Он соскучился. И именно поэтому возвращение тревожило сильнее, чем в прошлом году. - Ты идешь или решил провести ночь в коридоре? - спросил Рон, пытаясь одновременно стянуть сверху чемодан и не заехать им Гарри по голове. - Подожди, - сказала Гермиона. - Ты сейчас уронишь его на ногу Александру. - Не уроню. Чемодан тут же качнулся опасно близко. Гарри, стоявший сбоку, успел подхватить ручку с другой стороны, а Александр просто шагнул чуть вперед и принял вес на себя. Все вместе они с третьей попытки стащили его вниз. Рон перевел дух и уставился на свой багаж так, будто лично победил в честном поединке. - Видишь? - сказал он. - Все под контролем. - Да, - отозвался Александр. - Особенно последние две секунды. Рон уже открыл рот для возражения, но в этот момент дверь вагона распахнулась, в проход сунулся Невилл с совершенно обреченным выражением лица и спросил, не видел ли кто его жабу. - Снова? - не удержался Гарри. - Он только что был со мной, - печально сказал Невилл, и по его тону было ясно, что он сам понимает, как это звучит. - Мы не видели, - сказала Гермиона, уже начиная двигаться к выходу. - Но посмотри под сиденьями у конца вагона, там иногда... Ее голос утонул в общем гуле. На платформе Хогсмида было сыро, темно и оживленно. Не как на Кингс-Кроссе. Совсем иначе. Там шум всегда был прямым, открытым, человеческим. Здесь же он сразу смешивался с прохладой гор, с запахом воды, дыма, мокрой земли и чего-то остро школьного, что появляется только в конце августа. Как будто осень еще не пришла, но уже дышит где-то совсем рядом. Фонари на платформе горели желтым, неровным светом. В нем лица казались бледнее, волосы - темнее, а края мантии ловили сырой блеск. Чемоданы глухо стучали по доскам. Где-то вскрикнула сова. Кто-то из старших крикнул приятелю с другого конца состава что-то совершенно неслышное, но, судя по смеху в ответ, очень важное. - Первокурсники! Первокурсники сюда! - раздался голос Хагрида, такой громкий и знакомый, что на секунду у Александра внутри все стало легче. Он увидел Джинни у края платформы почти сразу. Маленькая рядом со старшими братьями, с чуть испуганным и одновременно упрямым выражением лица, она держала клетку и сумку так крепко, будто от этого зависело, не отнесет ли ее прямо сейчас ветром в озеро. Рядом миссис Уизли что-то говорила ей быстро и приглушенно, а Джинни кивала слишком часто, как кивают дети, которые уже ничего не запомнят из длинных напутствий. Нужно было сказать ей про дневник. Александр вспомнил об этом сразу, почти с уколом вины. За весь путь в поезде они с Гарри, Гермионой и Роном так и не решили до конца, как лучше это сделать. Наедине? При Роне? Сразу или позже? В итоге момент подошел слишком быстро, а платформа уже жила по своим правилам - Хагрид собирал первых, старшие двигались к каретам, преподаватели следили, чтобы никто не ушел не туда и не потерялся. - Сейчас? - спросил Гарри тихо, приблизившись к нему так, чтобы это слышал только он. Александр посмотрел на Джинни, потом на Хагрида, уже машущего над толпой фонарем. - Не здесь, - сказал он. - Почему? - шепнул Рон, тут же возникший слева. - Потому что если ты сейчас подойдешь к ней с лицом "там что-то не так", она испугается и отстанет от остальных первокурсников. Рон открыл рот, закрыл, снова посмотрел на собирающегося идти Хагрида и мрачно признал: - Да, понял. - Завтра утром, - быстро сказала Гермиона. - До завтрака или после. Где-нибудь отдельно. - Если у нее вообще эта штука с собой, - заметил Гарри. - Если нет, хотя бы спросим, откуда она взялась, - ответила Гермиона. Это было разумно. Недостаточно, чтобы снять тревогу, но достаточно, чтобы пока не делать глупостей на платформе. - Ладно, - буркнул Рон. - Но если она окажется у Джинни под подушкой, я все равно выкину ее в озеро. - Это не очень разумно, - сказала Гермиона. - Зато приятно. Именно этот разговор и помешал Александру заметить первое настоящее изменение в Хогвартсе сразу. Он понял, что оно уже здесь, только когда они отошли от платформы к каретам. В прошлом году замок ударил в него с первого взгляда - высотой, свечным светом в окнах, черной массой башен, отраженной в озере, ощущением чего-то огромного, древнего и чужого, к чему его все-таки допустили. Тогда Хогвартс был потрясением. Теперь он не потрясал. Он ждал. И это было хуже. Кареты стояли вдоль дороги темным рядом, колеса мокро поблескивали в свете фонарей. Ученики забирались внутрь, хлопали дверями, переговаривались, ругались, кто-то уже смеялся слишком громко, потому что лето еще не успело отступить до конца. Александр поставил чемодан на землю и поднял голову. Хогвартс был на месте, конечно. Башни, окна, мягкие теплые огни, лестничные пролеты, темная вода под склоном - все то же самое. И все-таки что-то стало другим. Не в форме. В тоне. Будто место, которое за прошлый год успело стать ему своим, сегодня смотрело на него чуть настороженнее. Воздух с озера тянул сыростью. Не легкой речной свежестью, а тяжелым, почти каменным запахом воды, которая слишком долго лежит в тени. В нем смешивались мокрые водоросли, дальний дым, старая древесина пристаней и влажный камень. Гарри забрался в карету первым. Рон - сразу за ним. Гермиона, конечно, велела им подвинуться, хотя подвинуться было почти некуда. Александр сел последним, захлопнул дверцу и только тогда понял, что все это время слишком внимательно прислушивался к самому замку. Карета дернулась. - Ты опять ушел в себя, - заметил Рон. Александр моргнул. - Нет. - Очень убедительно, - сказала Гермиона почти тем же тоном, каким это обычно говорил Седрик. Мысль о Седрике отозвалась так резко, что Александр едва не нахмурился. - Просто смотрю, - сказал он. - На что? - спросил Гарри. Александр помедлил. Он не хотел уже в первый вечер начинать с "Хогвартс какой-то не такой". Но и врать не хотелось тоже. - На замок, - ответил он. - И? Гарри смотрел на него очень прямо. Слишком хорошо знал уже, что Александр редко отвечает односложно, если за этим не прячется вторая половина мысли. - Он... другой, - сказал Александр. Рон фыркнул. - Конечно другой. Мы вернулись. В прошлом году ты смотрел на него как первокурсник, теперь - как человек, который знает, где тут библиотека и где за ужином дают нормальный пирог. Гермиона закатила глаза. - Библиотека и пирог - очень характерное распределение ценностей. - Неправда. Я еще знаю, где здесь хорошие кресла у камина. - Это, пожалуй, объясняет все. Гарри по-прежнему смотрел на Александра, а не на них. - В плохом смысле другой? - спросил он тише. Карета качнулась на повороте. За окном мелькнул темный склон, потом вода, потом отражение окна, в котором на секунду их лица всплыли рядом - размыто, как будто кто-то стер лишние линии. - Не знаю, - сказал Александр. - Пока нет. Это было честно. Он не чувствовал опасности. Не такой. Не направленной. Но в самом воздухе вечера было что-то более тяжелое, чем должно быть в первый школьный день. Не страх еще. Скорее напряжение, которое иногда возникает в доме задолго до ссоры, когда ничего еще не случилось, а стены уже будто слышат ее заранее. Карета ехала дальше. Впереди уже начали вырастать ступени, широкие, мокрые, освещенные факелами. Ученики выходили, переговаривались, подхватывали вещи, кто-то в темноте наступил кому-то на край мантии и получил в ответ очень искреннее пожелание всего худшего. Гарри тихо рассмеялся. Рон сразу подхватил свой чемодан. Гермиона поправила волосы с выражением человека, который уже знает, что в замке никто не оценит ее попыток выглядеть аккуратно после дороги. И все это было так знакомо, что на секунду Александру стало стыдно за собственную настороженность. Потом двери Хогвартса распахнулись шире, и запах внутри ударил сильнее всякой мысли. Сырой камень. Нагретый воск. Старые гобелены. Дерево, в которое за лето впиталась жара, а теперь уже понемногу входила прохлада. Пыль высоких коридоров. И что-то еще, почти неуловимое, но очень настоящее - влажное, тяжелое, как будто замок все лето дышал глубже обычного. Александр ступил на каменный пол, и это ощущение вернулось сразу. Дом. Да. И чужая неровность в доме. Тоже да. В вестибюле было шумно от голосов, света и движения. Мокрые следы от ботинок тянулись по плитам. Старшекурсники привычно разбирались, кто куда, кто уже видел объявления на доске и что именно изменилось за лето. Где-то поблизости Перси снова говорил голосом человека, которому уже пора командовать страной. Рядом прошли Малфой с Крэббом и Гойлом. Драко, поравнявшись с ними, скользнул взглядом по Александру чуть дольше, чем по остальным, но ничего не сказал. Только дернул уголком рта, будто хотел и передумал. Первокурсники, как всегда, ожидали в стороне. Джинни среди них выделялась не столько ростом, сколько тем, как старательно делала вид, что вовсе не жмется ближе к стене. Хагрид, возвышаясь над всеми, что-то им объяснял. Она увидела Рона, быстро махнула ему, потом заметила рядом Гарри и вспыхнула так, будто кто-то поднес к ее лицу свечу. Завтра, напомнил себе Александр. Сейчас говорить было бессмысленно. Из боковой двери появилась профессор Макгонагалл. Строгая, сухая, до боли правильная в каждой складке мантии, она выглядела именно так, как должен выглядеть человек, способный в любую минуту одним взглядом навести порядок в сотне учеников разом. И все-таки Александру показалось, что под этой привычной строгостью есть усталость. Не обычная учительская усталость первого вечера. Что-то более собранное и тяжелое. Он не успел подумать об этом дольше - Макгонагалл уже собрала первокурсников и повела их прочь. - Надеюсь, Джинни не упадет в обморок, - сказал Рон, провожая сестру взглядом. - Не упадет, - сказал Гарри. - Откуда ты знаешь? - Просто знаю. Рон посмотрел на него с подозрением. - Если это еще один из твоих знаменитых выводов, они меня пугают. - Скажи спасибо, что он не начал предсказывать будущее, - заметила Гермиона. - Я бы уже не удивился. Пока они шли по коридору к Большому залу, Александр чувствовал, как внутреннее напряжение понемногу переплавляется в более привычное состояние. Не исчезает. Но уступает место другому. Ступени, арки, повороты, каменные стены, доспехи, знакомый проход к залу, слабый жар факелов в воздухе - все это складывалось в ту самую школьную логику, которую он успел полюбить именно за ее странности. И все же одна вещь изменилась точно. В прошлом году он в каждом коридоре чувствовал себя человеком, которого пустили в чужую сказку слишком близко и который все еще не уверен, имеет ли право идти дальше. Сейчас этого уже не было. Он знал путь. Знал запахи. Знал, как звучат шаги на разных лестницах. Знал, где библиотека особенно тихая. Знал, как у Пуффендуя пахнет теплом, землей и старым деревом, а у подземелий - влажной темнотой и чем-то металлическим. Хогвартс больше не был местом, где он случайно оказался. И потому ощущение неровности било сильнее. Когда двери Большого зала наконец распахнулись, все разговоры разом стали тише. Даже у тех, кто возвращался сюда не в первый раз, был этот короткий момент почти детского молчания. Потому что Хогвартс мог быть сколько угодно привычным, но Большой зал в первый вечер все равно обрушивался на тебя как что-то слишком большое, чтобы сразу вместить глазами. Над столами плавали сотни свечей. Потолок тянулся в темноту, где медленно двигались тяжелые серо-синие облака. Не грозовые. Но такие густые, будто за ними уже спряталась осень. В высоких окнах темнела ночь. Серебро посуды ловило огни. Голоса, шорохи, звук отодвигаемых лавок, кашель, чей-то смех - все это разом поднималось к потолку и там будто растворялось. Александр всегда замечал сначала потолок. Не свечи. Не преподавателей. Не еду. Небо. Сегодня оно было тяжелее, чем должно быть в начале сентября. Гарри уже скользнул взглядом к гриффиндорскому столу. Рон - сразу к еде, еще даже до ее появления. Гермиона успела оценить и потолок, и преподавательский стол, и то, сколько учеников вернулось за лето с новыми прическами, выражениями лиц и желанием выглядеть взрослее, чем они есть. Александр оглядел зал и почти сразу увидел Седрика. Тот уже сидел у пуффендуйского стола среди старших, чуть повернув голову к дверям. Не ждал специально, конечно. Просто смотрел на вход, как многие. Но в тот момент, когда их взгляды встретились, у Александра очень неуместно, почти неловко дрогнуло что-то внутри. Вот он. Здесь. И от этого в первом вечере стало чуть больше порядка. Седрик едва заметно улыбнулся и кивнул - не так, как взрослый успокаивает младшего, а просто как человек, который рад тебя видеть. И этого, как всегда, хватило слишком сильно. - Не потеряйся по дороге к своим, - шепнул Рон, уже оглядываясь на стол Гриффиндора. - Это скорее твоя специальность, - ответил Александр. - Клевета. - Подтвержденная опытом, - сказала Гермиона. Гарри посмотрел на него. - Потом увидимся? Вопрос был такой же простой, как в прошлом году. И в нем опять не было ни неловкости, ни обязательства. Только естественная уверенность, что "потом" у них есть. - Да, - сказал Александр. Они разошлись у прохода между столами. Пуффендуй встретил его не громко, как это было бы у Гриффиндора, а мягко - кивками, знакомыми лицами, короткими "привет", "лето как?", "Нокс с тобой не приехал?" и "ты видел, что у Кэдваллера волосы стали еще хуже?". Оуэн уже сидел ближе к концу лавки и махнул ему рукой, освобождая место рядом. Но Александр, сам не совсем понимая почему, почти не глядя сел туда, откуда до Седрика было всего два человека. Понял он это только потом. Слишком поздно, чтобы пересаживаться без странности. И слишком глупо, чтобы делать из этого проблему. - Ну что, Смит, - сказал Оуэн, сразу придвигаясь ближе. - Второй курс. Уже почти страшно важный человек. - Сомневаюсь. - Это потому, что у тебя нет фантазии. - Это потому, что у меня есть ты, и ты тратишь фантазию за двоих. Оуэн рассмеялся. Седрик, сидевший чуть дальше, повернул голову и бросил на Александра быстрый одобрительный взгляд. Маленькая вещь. Совсем незначительная. И все равно от нее почему-то захотелось расправить плечи. Первокурсников ввели через несколько минут. Разговоры по залу стихли волной. Макгонагалл вела их строем, но Джинни, шагая между другими детьми, все равно выглядела так, будто в любую секунду готова и провалиться сквозь камень, и упрямо не провалиться из чистого принципа. Гарри, сидящий за столом напротив, почти незаметно выпрямился. Александр следил не только за распределением. За лицами вокруг тоже. Снегг сидел за преподавательским столом все такой же бледный, неподвижный и неприятно точный, как будто не человек, а чей-то строгий, едкий вывод о том, что детям в школе вовсе не положено быть счастливыми без оговорок. Флитвик выглядел живее всех и уже сейчас, кажется, радовался началу года почти искренне. Спраут улыбалась первокурсникам так, будто ей всегда было легче всех с теми, кто еще не успел испугаться своих собственных корней. Квиррелла больше не было. На его месте сидел Локхарт, и от одной этой перемены Александру стало почти физически неловко, словно в привычный рисунок стола воткнули золотую заколку вместо ножа. Локхарт сиял. Даже сидя спокойно. Даже ничего не делая. Александр сразу почувствовал, что этот человек умеет заполнять собой пространство не хуже витрины. - О Мерлин, - пробормотал Оуэн, проследив за его взглядом. - Это правда он? - К сожалению, - сказал кто-то старше справа. - Я надеялся, это слухи. - Нет, это наш новый преподаватель по защите от Темных Искусств, - отозвался Седрик уже совсем тихо, но Александр услышал. - Сочувствую нам заранее. В этот момент шляпа коснулась головы первокурсника, и зал снова сосредоточился на детях. Распределение пошло своим чередом. Когтевран. Слизерин. Гриффиндор. Пуффендуй. И наконец: - Уизли, Джиневра! Джинни села на табурет так осторожно, будто шляпа могла укусить. Гарри напротив задержал дыхание почти заметно. Рон, наоборот, всем своим видом пытался показать, что совершенно спокоен. Получалось у него плохо. Шляпа едва коснулась рыжих волос, как сразу выкрикнула: - Гриффиндор! Гриффиндорский стол взорвался аплодисментами. Рон просиял. Гарри заулыбался в открытую. Джинни, снимая шляпу, выглядела так, будто одновременно хочет спрятаться под стол и смеяться от облегчения. Александр тоже выдохнул легче, хотя сам не заметил, когда успел задержать дыхание. После распределения, когда зал уже шумел снова, а тарелки наполнились едой, Хогвартс наконец начал возвращаться в ту форму, которую он знал: не торжественную, а живую. Ложки звенели, хлеб ломался, кто-то сразу рассказывал самые важные летние новости, кто-то, наоборот, молчал с полным ртом, потому что пока еще важнее было просто есть. Пуффендуйцы, как всегда, не орали, не устраивали театра и не доказывали никому, что умеют веселиться сильнее других. Просто жили за столом плотно и тепло, как будто это тоже часть их магии. Александр вдруг понял, что проголодался сильнее, чем думал. Наверное, потому, что до этого весь день был слишком натянут. Он взял кусок хлеба, потом тушеное мясо, потом что-то из жареных овощей, и только после нескольких глотков и кусков заметил, что внутреннее напряжение немного отпустило. Не полностью. Но достаточно, чтобы в зал вернулась простая радость: школа началась, и это пока еще больше хорошо, чем страшно. - Так, - сказал Оуэн с таким видом, будто вопрос назрел государственный. - Главная проблема года. Локхарт. Обсуждаем. - По-моему, все уже понятно, - отозвался старшекурсник напротив. - Он сам себе нравится больше, чем собственным книгам. - Это сильное сравнение, - сказал Седрик. - Я недавно видел, как он улыбался своему отражению в серебряном подносе, - вмешался еще кто-то. - Нет. - Да. Оуэн повернулся к Александру: - А ты что думаешь? Александр, не успев откусить, ответил честно: - Что он пахнет слишком дорого, чтобы хорошо преподавать. За столом на секунду стало тихо. Потом Седрик прыснул в кубок. - Это, - сказал он, - самый точный отзыв из всех возможных. Оуэн, согнувшись от смеха, стукнул ладонью по столу. - "Пахнет слишком дорого, чтобы хорошо преподавать". Отлично. Я это запомню. Александр сразу пожалел, что сказал это вслух. Но в глубине души - совсем чуть-чуть - был рад, что Седрик засмеялся первым. После пира Дамблдор поднялся для речи. Он говорил о школе, о запрете на темные заклинания в коридорах, о том, что первокурсникам не следует соваться в лес, даже если их туда кто-то очень вежливо позовет, и, наконец, представил Локхарта как нового преподавателя по защите от Темных Искусств. Зал встретил это по-разному. Часть девочек в старших рядах обрадовалась слишком искренне. Большая часть мальчиков - наоборот. Александр смотрел на Дамблдора и поймал себя на том, что директор кажется усталым, хотя голос у него был все такой же теплый и ясный. Не старым. Не слабым. Просто будто где-то под привычной светлой шуткой уже лежала более тяжелая мысль. Мысль мелькнула и ушла. Когда столы наконец опустели, а старосты начали собирать своих по факультетам, Александр поднялся вместе с остальными пуффендуйцами и почти сразу увидел, что Гарри, уходя к гриффиндорцам, обернулся через плечо. Просто проверить, что он здесь. Александр едва заметно кивнул. Гарри ответил тем же и исчез в людском движении за дверью. Это тоже уже стало привычкой. Уходить разными дорогами и при этом точно знать, что "потом" будет. Коридоры в этот поздний час были особенно хороши. Не шумные уже, но еще не ночные. В них висела усталость первого дня, свечной воск, тепло сотен мантий, мокрый воздух, принесенный снаружи на обуви, и то чувство, которое бывает только в начале года: все вернулись, и замок снова собирает себя из сотен человеческих голосов и шагов. Пуффендуйцы шли вниз, дальше от Большого зала, туда, где стены становились толще, свет мягче, а воздух - теплее. Александр еще на первом курсе заметил, что путь к их гостиной отличается от большинства других путей в замке именно этим ощущением. Не торжественности. Уюта. Как будто сам Хогвартс, ведя к Пуффендую, понемногу переставал быть школой и становился домом. Сегодня это ощущение было еще сильнее. И оттого, наверное, особенно неприятно было помнить про дневник, про сад, про неровность в самом воздухе замка. Если тревога входит не в чужое место, а в твой дом, она всегда ощущается иначе. У входа в гостиную пахло землей, старым деревом и теплом. Когда дверь открылась, Александр почувствовал почти физическое облегчение. Гостиная Пуффендуя встретила их точно так, как и должна была встречать: мягкий свет, полки, низкие кресла, тканые коврики, медь ламп, теплые стены, вьющиеся растения, тишина без пустоты и уют без нарочитости. Не красивая декорация, а место, где кто-то действительно живет. - Ну вот, - сказал Оуэн, раскидывая руки так, будто лично построил всю гостиную. - Вернулись. - Ты говоришь так каждый раз, - заметил кто-то. - Потому что я прав каждый раз. Седрик уже остановился у кресла с таким видом, будто выбирает между тем, чтобы сесть, упасть или сразу уснуть, не снимая мантии. Он посмотрел на Александра. - Ты еще держишься? Вопрос был тихий. Почти будничный. И потому слишком точный. Александр хотел ответить "да, конечно". По привычке. Но вместо этого почему-то сказал правду, пусть и не всю: - Не очень понимаю пока. Седрик на секунду прищурился. - Хогвартс или день? - Оба. - Это уже честнее. Он опустился в кресло и, чуть помедлив, кивнул на соседнее. - Посидишь? Александр сел. Не потому, что устал сильнее других. Не потому, что больше негде. Просто потому, что рядом с Седриком первый вечер в замке вдруг становился не таким громким внутри. Гостиная жила своим мягким вечерним шумом. Кто-то уже спорил о расписании. Кто-то возмущался, что второкурсникам не полагается послаблений по домашним заданиям только потому, что они "уже пережили первый год". Несколько старших обсуждали Локхарта с таким ядом, что если бы его можно было собирать в бутылочки, Снегг был бы горд. За окном, если это вообще можно было назвать окном, потому что пуффендуйские окна всегда казались чуть более круглыми и теплыми, чем у других, уже окончательно лежала ночь. - Ты все еще думаешь о книге? - спросил Седрик негромко. Александр не сразу понял, о какой именно. О брошюре про удерживающие формы или о дневнике. Потом понял, что это тоже уже стало привычным: рядом с Седриком некоторые мысли не нужно было называть полностью. - О дневнике, - сказал он. Седрик кивнул. - Все еще кажется, что в нем что-то не так? - Да. - И ты не думаешь, что тебе просто показалось после сада? Вопрос был хороший. Удобный. Правильный. Александр бы сам хотел ответить "да, показалось". Но чем дольше шел день, тем меньше оставалось в этом уверенности. - Нет, - сказал он. Седрик помолчал. - Ты скажешь Поттеру завтра? Александр повернул голову и не удержался от слабой, почти усталой улыбки. - Мы уже говорили в поезде. - Мы? - Я, Гарри, Гермиона, Рон. - А. Значит, уже целое собрание. - Скорее очень неорганизованное сборище. - Это как раз звучит похоже на вас. От того, что он сказал "вас", а не "их", почему-то стало теплее. Глупо, совсем глупо. Но Александр слишком хорошо помнил время, когда любые "мы" существовали исключительно без него. Седрик, видимо, что-то уловил в его лице, потому что уже мягче спросил: - Тебе здесь нормально? И вот это был вопрос не про дневник. Не про замок тоже. Про него самого. Александр посмотрел на гостиную. На теплый свет. На старые кресла. На знакомые лица. На Оуэна, который уже спорил с кем-то о том, сколько дней нужно продержаться до первого законного нытья по поводу уроков. На вход, от которого тянуло спокойным теплом. Потом - на Седрика. - Да, - сказал он. И добавил после паузы: - Просто все как будто... важнее, чем в прошлом году. Седрик долго не отвечал. Потом кивнул - спокойно, без удивления, без попытки превратить сказанное в большую сцену. - Это нормально, - сказал он. - В первый год ты просто пытаешься не утонуть во всем сразу. Во второй начинаешь замечать, что хочешь остаться. Это было сказано так просто, что у Александра внутри что-то тихо сжалось. Да. Наверное, именно так. Потом Седрик поднялся, потянулся и сказал уже обычнее: - Ладно. Иначе завтра ты будешь выглядеть так, будто тебя ночью приложили учебником по трансфигурации. Иди спать. - А ты? - Я старше. Мне положено страдать достойнее. - Очень важная привилегия. - Да. Мы долго за нее боролись. Когда Александр поднялся вслед за ним, плечо почему-то задело край кресла. Мелочь. Но Седрик сразу протянул руку, будто по привычке хотел придержать его за локоть, и замер на полпути, не дотронувшись. Совсем чуть-чуть. На миг. Александр заметил это слишком ясно. Седрик тоже заметил, что он заметил, и тут же убрал руку, как ни в чем не бывало. - Спокойной ночи, - сказал он. - И тебе. Уже поднимаясь в спальню, Александр вдруг понял, что думает о двух вещах сразу и обе не может вытолкнуть из головы. О темном дневнике в вещах Джинни. И о том, как на долю секунды Седрик почти коснулся его руки. Это было ужасно не к месту. И, наверное, именно поэтому не уходило. В спальне было тихо. Не пусто - тихо. Чемоданы уже стояли у кроватей. Занавески на окнах были задернуты наполовину. Кто-то из мальчиков еще шепотом переговаривался в дальнем углу, но разговор скоро затих. Александр переоделся, сел на кровать и только тогда вытащил из сумки старую серую брошюру. "О малых удерживающих формах в домашних чарах". Он открыл ее наугад. Строчки были мелкие, неровные, почти ремесленные. "Иногда удержание требуется не для того, чтобы вещь не распалась, а для того, чтобы распад не распространился дальше, чем уже успел". Александр перечитал фразу дважды. Потом закрыл книгу и отложил ее на тумбочку. За окном, скрытым тяжелой тканью, Хогвартс уже окончательно ушел в ночь. Камень, башни, коридоры, чужие спальни, преподавательские комнаты, пустой Большой зал, темная вода озера - все это теперь жило своим внутренним ночным дыханием. Он лег и еще некоторое время смотрел в темноту. Дом. Да. Тревога. Тоже да. И где-то между ними, тонко и неприятно ясно, жило чувство, что в этом году ему придется учиться удерживать не только чары, зелья или чужую жизнь на границе распада. Но и самого себя внутри того, что стало ему слишком дорого.