Последний из Этерна. Книга II: Тайная комната

К середине ноября школа стала осторожнее. Не тише - этого Хогвартс, кажется, не умел по-настоящему. Но осторожнее точно. Даже те, кто продолжал смеяться громко, делали это с новым усилием, будто нарочно доказывали миру и себе, что еще могут звучать как раньше. Коридоры жили обычной школьной жизнью - шагами, книгами, уроненными перьями, торопливыми "подожди", гулом дверей и перекличкой уроков, - но в этой жизни теперь была трещина. Тонкая. Постоянная. Ее уже нельзя было не замечать. Александр особенно ясно понял это на следующий день после того, как Джастин Финч-Флетчли впервые посмотрел на Гарри с тем новым, осторожным недоверием. У пуффендуйцев тоже стало иначе. Никто не собирался обсуждать за завтраком, действительно ли Поттер способен открыть Тайную комнату, выпустить на школу древнее зло и потом вернуться на ужин с таким лицом, будто просто опоздал на пирог. Для этого пуффендуйцы были слишком вежливыми и слишком семейными в своей осторожности. Но именно поэтому перемена ощущалась сильнее. Люди начинали не говорить, а замолкать. Отодвигаться не телом, а вниманием. Джастин, сидевший через несколько мест от Александра, стал тише, чем обычно, и все время косился то на гриффиндорский стол, то на Эрни Макмиллана, который в последние дни выглядел так, будто уже внутренне готов к любой форме катастрофы, лишь бы она была логично объяснима. Том, устроившийся рядом, шевельнул вилкой яичницу и тихо спросил: - Ты тоже думаешь, что он не мог? Вопрос был задан так, чтобы его слышал только Александр. Не "это он?" Не "ты уверен?" Именно так. Александр посмотрел на Гарри через зал. Тот сидел между Роном и Гермионой и делал вид, что ест. Получалось не очень. Даже отсюда было видно, что в нем все время что-то сжимается, когда рядом кто-то говорит слишком тихо или слишком резко замолкает. - Да, - сказал Александр. Том кивнул и не спросил больше ничего. Это была одна из причин, по которым Александр действительно любил Пуффендуй - здесь иногда умели остановиться на правильном месте. Но остановиться могли не все. - Тогда почему все на него так смотрят? - спросил Оуэн, подходя с кружкой чая и привычной наглостью четверокурсника, которому никто уже не объясняет простые школьные вещи. - Я еще вчера заметил. Если бы взгляды могли поджигать, Поттер к ночи остался бы без бровей. - Потому что люди боятся, - сказал Том раньше Александра. - Это я и сам вижу, - отозвался Оуэн. - Вопрос в том, почему именно так. Александр не ответил. Потому что сам знал ответ слишком хорошо. Когда в школе происходит что-то непонятное, дети начинают примерять страх к тому, кого и так привыкли считать не совсем обычным. Сначала потому, что это удобно. Потом потому, что страшно признать: зло может быть не там, где его легче всего представить. Нокс сидел на стола и тоже не ел. Вернее, отщипывал кусочки тоста из пальцев Александра только затем, чтобы сделать вид, будто занят чем-то разумным. На самом деле феникс был слишком собран для простого утра. Временами он поворачивал голову ко входу в зал или к боковым дверям, как будто прислушивался не к голосам, а к самому пространству между ними. Александр уже хотел подняться и уйти на урок пораньше, просто чтобы не сидеть среди этой новой осторожности, когда в конце гриффиндорского стола Гарри резко обернулся. Взгляд у него был быстрый, усталый. Увидев Александра, он не улыбнулся - просто задержался на нем на секунду дольше. Я здесь, подумал Александр так ясно, что самому стало неловко от этой мысли. И, может быть, именно это было хуже всего: рядом с чужим страхом он все сильнее чувствовал собственную привязанность, а привязанность делала любые беды острее. Уроки тянулись. Чары, история магии, перемена, спуск по лестницам, снова коридоры, снова шепот за спиной, уже почти привычный. У Александра были все основания радоваться тому, что стены сегодня молчат, что мерзкая вязкая нота, похожая на шорох внутри камня, не возвращается хотя бы несколько часов подряд. Но почему-то от молчания было не легче. Оно просто оставляло место для ожидания. После зельеварения, когда пуффендуйцы выходили из подземелий, их нагнала Макгонагалл. Это само по себе уже заставило нескольких человек выпрямиться так резко, будто позвонки у них были пришиты к мантиям. Профессор Макгонагалл никогда не ходила бесцельно и не останавливала детей просто поговорить о погоде. - Мистер Смит, - сказала она. Александр замер. Остальные тоже замедлились. Том оглянулся и даже успел сделать очень нехорошо любопытное лицо, но, встретившись взглядом с Макгонагалл, немедленно изобразил полное внутреннее смирение. - После последнего урока зайдете ко мне в кабинет, - сказала она. - Вас хотят увидеть. Александр невольно сжал пальцы на ремне сумки. - Кто, профессор? Макгонагалл ответила не сразу. И в этой одной лишней секунде он успел подумать о слишком многом - о Дамблдоре, о расследовании, о том, что он сказал про миссис Норрис, о письмах, которых еще не писал после Хэллоуина, и даже о саде у Диггори и том дрозде под яблоней. - Ваши опекуны, - произнесла она наконец уже мягче. - По каминной связи. Я сочла, что так будет лучше. Александр моргнул. Сердце дернулось так странно, что он не сразу понял, страх это или облегчение. - Да, профессор. - После последнего урока, - повторила Макгонагалл. - Не опаздывайте. И ушла так же быстро, как появилась. Остальные, разумеется, тут же посмотрели на него. - Ну вот, - сказал Том. - Либо тебя сейчас усыновят повторно, либо ты наконец влип официально. - Спасибо, - сухо ответил Александр. - Это очень помогает. - Ладно. Извини. Просто... сам понимаешь. Когда Макгонагалл появляется из воздуха и забирает тебя "после последнего урока", в голову редко приходят хорошие варианты. Это было правдой. И именно поэтому раздражало. До конца дня Александр плохо понимал, что именно делает. На защите от темных искусств Локхарт сиял так же ярко, как и всегда, и рассказывал о чем-то связанном с болотными троллями, будто сам болотных троллей спасал, обучал и лично стриг им когти по четвергам. На травологии Спраут ругалась на кого-то из второкурсников Слизерина за то, что он решил пересадить ядовитый плющ с выражением лица человека, которому все в этом мире должны. На перемене Гарри поймал его в коридоре и спросил только: - Все в порядке? Александр не стал врать. - Макгонагалл сказала, что после уроков у нее каминная связь с Диггори. Гарри сразу изменился в лице. Не испугался. Но насторожился. - Из-за школы? - Наверное. - Это... - Гарри замялся, потом сказал честнее, чем собирался: - Наверное, это хорошо. Александр почему-то почувствовал укол в груди. Потому что да. Потому что нет. Потому что он сам не знал, что страшнее - если Диггори уже услышали слухи и теперь волнуются, или если они не слышали ничего и он будет первым, кто расскажет им, как кошек вешают на стены в школе, которую они считали его домом не меньше, чем он сам. - Наверное, - сказал он. Гарри хотел добавить что-то еще, но в коридоре уже показалась Гермиона с книгами, а за ней Рон, и разговор пришлось отпустить. Последний урок тянулся бесконечно. Когда наконец прозвенел колокол, Александр вышел из кабинета одним из первых и почти сразу увидел Нокса. Феникс сидел на высоком подоконнике у лестницы, куда сам каким-то образом добрался из гостиной Пуффендуя, и смотрел вниз через пролеты с таким видом, будто лично охранял маршрут. - Ты не должен быть здесь, - тихо сказал Александр, подходя ближе. Нокс переступил лапами и наклонил голову. - Это не ответ. Феникс щелкнул клювом, как всегда, когда считал, что человек задает бессмысленные вопросы. Макгонагалл встретила его у двери кабинета и только скользнула взглядом по птице. Наверное, уже давно смирилась с тем, что снежный феникс Александра ведет себя как хочет, если не считать тех редких минут, когда ведет себя еще хуже. - Входите, - сказала она. Камин в кабинете уже горел. Пламя было обычным, золотисто-красным, но в глубине, за жаром и углями, уже дрожала другая картинка - чужая кухня, теплая, знакомая, слишком живая по сравнению с профессорским кабинетом. Александр увидел медный чайник, знакомую деревянную полку, узкое окно с белой занавеской и стол, на котором лежали неаккуратно сложенные письма. Дом Диггори. У него внутри что-то сжалось так резко, что на секунду стало трудно дышать. - Я оставлю вас наедине, - сказала Макгонагалл тише обычного. - Если потребуется, я рядом. Александр кивнул, не уверенный, что способен сейчас говорить. Потом подошел к камину ближе. Из пламени первой показалась миссис Диггори. Не целиком, конечно - так не бывает. Только лицо, плечи и часть кухни за ними. И все же этого было достаточно. Она выглядела совсем как дома - волосы собраны наспех, на рукаве передника мука, взгляд тревожный и теплый одновременно. За ее плечом, чуть дальше, двигался Амос, а потом в поле зрения попал и кусок их кухни - тот самый, где всегда пахло выпечкой, чаем и чем-то еще, что нельзя было перепутать ни с чем. - Александр, - сказала миссис Диггори. И в том, как она произнесла его имя, не было ничего особенного. Никакой драмы. Никаких красивых слов. Но именно это и ударило сильнее всего. - Здравствуйте, - сказал он. Голос прозвучал чуть тише, чем хотелось. Амос подошел ближе, так, что пламя теперь отражалось в его очках. - Ну вот, - сказал он. - Живой. Уже хорошо. Это было так по-амосовски, что Александру стало легче и хуже одновременно. - Я же говорила, что он живой, - возмутилась миссис Диггори, не отрывая взгляда от Александра. - Но я все равно хотела увидеть. - Я тоже хотел, - проворчал Амос. - Просто выражаюсь лучше. - Это откровенная ложь. Нокс, устроившийся у ноги Александра, тихо переступил по ковру. Миссис Диггори сразу заметила его. - Ах вот он где, бессовестный. Я все думала, почему окно в гостиной так пусто. Нокс, разумеется, никак не отреагировал. Но Александр увидел, как у него слегка дрогнули крылья. - Мы услышали слишком много сразу, - сказал Амос уже серьезнее. - Сначала письмо от знакомых родителей, потом слухи через сов, потом вообще какая-то нелепица про Тайную комнату, кошку и надпись на стене. Я решил, что лучше не ждать, пока до нас дойдет десятая версия одной и той же истории. - Ты в порядке? - спросила миссис Диггори. И вот тут Александр понял, что это и есть тот вопрос, которого он боялся весь день. Не потому, что на него трудно ответить. Потому, что очень хочется ответить правду. Он посмотрел в огонь, на знакомую кухню за ним, и сказал: - Да. Миссис Диггори нахмурилась так же, как, наверное, нахмурилась бы, если бы он сказал это у нее на кухне вслух, стоя в двух шагах от стола. - То есть не совсем, - мягко перевела она. Александр опустил глаза. - Не совсем. Она не стала торопить. Это было почти невыносимо - вот эта домашняя, терпеливая готовность подождать, пока он сам найдет нужные слова. В приюте так не ждали. Там спрашивали быстро, отвечали быстро и шли дальше, потому что детей было слишком много, а времени всегда слишком мало. - В школе теперь... странно, - сказал он наконец. - Не только из-за кошки. Вообще. Амос переглянулся с женой. - Тебя кто-то трогает? - спросил он. - Нет. - Ты уверен? - Да. И это было правдой. Никто не толкал его в коридорах, не шептал в спину специально для него, не пытался сделать больно прямо. Но от этого не становилось легче Гарри. И не становилось проще самому Александру. - Поттера начали обходить стороной, - сказал он, сам удивившись, что именно это вырвалось первым. Амос очень коротко кивнул. - Понятно. И опять - без лишнего. Не "почему тебя это волнует", не "тебе не обязательно лезть". Просто понятно. Как будто он уже достаточно знает о нем, чтобы принять и это без объяснений. Миссис Диггори вздохнула, опираясь ладонью о край стола. - Люди пугаются быстрее, чем думают. Особенно дети. И особенно в школе. - Да, - сказал Александр. - Но это не значит, что ты должен стоять под всем этим один. Он поднял голову. Амос уже смотрел прямо на него. - Послушай меня, - сказал он. - Помогать - это хорошо. Мы это и так знаем. И ты, кажется, без этого правда не умеешь. Но есть разница между "помочь" и "тащить на себе все, что вокруг начинает трещать". Если тебе кажется, что в школе что-то не так, ты говоришь взрослым. Сразу. Не тогда, когда уже решил проблему сам. Не после того, как она укусила кого-то еще. Сразу. Это не просьба. Вот теперь сердце дернулось уже по-другому. Потому что в этих словах было слишком много совпадения с тем, что говорили и Седрик, и Макгонагалл, и, наверное, сама школа, если бы умела говорить человеческим языком. Александр медленно кивнул. - Хорошо. Амос прищурился. - Ты сейчас сказал "хорошо" как человек, который половину выполнит, а половину еще отдельно обдумает. - Амос, - тихо сказала миссис Диггори. - Нет, я серьезно. Я знаю это лицо. И Александр вдруг, сам не ожидая, почти улыбнулся. Потому что Амос действительно знал. Не теоретически. Не из вежливости. По-настоящему. Миссис Диггори заметила это и тоже смягчилась. - Вот. Так-то лучше. А то ты выглядишь так, будто уже неделю спишь на камне, а не в нормальной кровати. - В Хогвартсе довольно много камня, - сказал Александр. - Не умничай, - почти ласково ответила она. - Я вообще-то волнуюсь. Он кивнул. В горле вдруг стало тесно, и пришлось опустить взгляд, будто его очень заинтересовал рисунок на ковре перед камином. За спиной у Амоса был виден угол кухни. Его место. Их место. Чайник. Полка. Подоконник, на котором летом спал соседский кот, когда решал, что у Диггори кормят лучше. Простые, смешные, обыкновенные вещи. И от одного их вида стало очень ясно: дом существует прямо сейчас, пока он здесь. Не в памяти. Не в мечте. Настоящий. Живой. Ждущий. И от этого внутри поднималась почти детская паника. Потому что если дом реален, его можно потерять по-настоящему. - Мы держим твою комнату в порядке, - сказала миссис Диггори, будто прочитала это у него на лице. - И нет, это не значит, что я каждый день хожу туда с тряпкой. Просто там все на месте. - И гномы, - вставил Амос, - все еще уверены, что сад принадлежит им. Так что без тебя мне приходится в одиночку отстаивать цивилизацию. - Это очень жалкое зрелище, - сообщила миссис Диггори. - Зато героическое. Александр все-таки улыбнулся. Совсем немного. Но по-настоящему. - Ты напишешь? - спросила миссис Диггори. - Да. - Не "да, если вспомню". А "да, я правда напишу". - Да, я правда напишу. - Вот. Уже лучше. Амос кашлянул и вдруг спросил, как будто между делом: - А птица в саду? Александр замер. Он почти забыл, что успел намекнуть им об этом в одном коротком письме еще до Хэллоуина. Не все. Только сам факт, что у яблони было что-то странное и что он не понял до конца, что именно. - Я помню, - сказал Амос, видя его лицо. - И нет, я не забыл. Проверял. Пока ничего. Но если ты теперь говоришь, что в школе что-то похожее по ощущению... тогда мне это нравится еще меньше. - Мне тоже, - тихо сказал Александр. Амос кивнул. - Тогда тем более. Не держи это у себя одного. Пламя дрогнуло сильнее. Макгонагалл, должно быть, уже ждала за дверью. Время разговора заканчивалось. Миссис Диггори, кажется, тоже это почувствовала. - Ладно, - сказала она мягче. - Иди. Ешь нормально. Спи нормально. И если тебе снова захочется делать вид, будто ты прекрасно справляешься со всем на свете, сначала вспомни, что мы тебя знаем. Это было сказано легко. Почти в шутку. Но внутри отозвалось так остро, что пришлось быстро кивнуть, пока голос не сделал чего-нибудь лишнего. - Хорошо. - И напиши, - добавила она. - Напишу. Амос поднял руку в коротком, немного неловком жесте прощания. - Держись, Александр. И это "держись" почему-то оказалось тяжелее любых длинных разговоров. Пламя дрогнуло еще раз, кухня за ним распалась на золотые полосы и исчезла. Кабинет Макгонагалл сразу показался холоднее, хотя камин все еще горел. Нокс тихо приблизился и ткнулся головой ему в колено. Александр опустил на него руку почти слепо. Макгонагалл вошла не сразу. Видимо, сознательно дала ему еще минуту. Когда дверь наконец открылась, она посмотрела на него одним быстрым взглядом и сказала только: - Все в порядке? Слишком похожий вопрос. Слишком много раз за день. Но на этот раз Александр ответил честнее, чем утром. - Теперь - да. Макгонагалл кивнула так, будто этого пока достаточно. На обратном пути к гостиной замок казался все тем же - влажным, старым, полным шепота и напряжения. Но вместе с этим в нем теперь была и другая вещь: тонкая, почти болезненная память о кухне Диггори, увиденной в огне. Не как видение. Как доказательство. Дом есть. И это одновременно самое хорошее и самое страшное, что может с тобой случиться. В гостиной Пуффендуя было тепло. Настолько тепло, что от контраста с коридорами щипало глаза. Кто-то уже смеялся у камина, слишком громко для вечерней тревоги. Том писал эссе на полу, разложив пергаменты веером. Оуэн спорил со старшекурсницей о том, считается ли нормальным носить шарф факультета в октябре или это уже личное поражение перед погодой. Нокс, как и полагается птице, которая только что побывала в профессорском кабинете и ни о чем не пожалела, первым делом улетел на каминную полку и оттуда оглядел всех так, будто именно он принес с собой важные новости. Седрик сидел в кресле у огня с книгой, но, едва увидев Александра, сразу поднял голову. В его лице мелькнул тот самый быстрый, почти невидимый вопрос, который он в последнее время задавал все чаще даже без слов. Александр подошел сам. Это было новым. Обычно Седрик первым сокращал расстояние, если чувствовал, что с ним что-то не так. Но сейчас сам Александр слишком ясно понимал: после разговора с домом ему нужно сесть рядом с кем-то, кто уже стал частью этого слова. - Ну? - спросил Седрик тихо, когда он опустился в соседнее кресло. На этот вопрос почему-то хотелось ответить честно и просто. - Они волновались. Седрик очень коротко кивнул. - Логично. - Да. Огонь шевелился в камине, отражаясь в стекле ламп и в темных перьях Нокса наверху. Вокруг жила обычная пуффендуйская гостиная - теплая, немного разболтанная, уютная до смешного, пахнущая деревом, тканью, чаем и книгами. И именно в такой обстановке слова вдруг стали опаснее. - У них там все... на месте, - сказал Александр после паузы. - Кухня. Комната. Даже окно. Седрик посмотрел на него внимательнее. - Это хорошо. - Да. Он замолчал. Потом все-таки добавил: - И от этого хуже. Седрик не нахмурился и не удивился. Только чуть сильнее сжал пальцы на обложке книги. - Потому что теперь есть куда хотеть обратно? - спросил он. Александр поднял на него взгляд. Вот так. Без красивостей. Без долгих объяснений. Прямо в точку. - Да, - сказал он почти шепотом. - И потому что если есть настоящее место, его можно потерять по-настоящему. Седрик опустил книгу на колени. Некоторое время он молчал. Не потому, что не знал, что сказать. Скорее потому, что не хотел испортить слишком точное место неправильным словом. - Это мерзкое свойство домов, - сказал он наконец. - Они сначала заставляют тебя привыкнуть, а потом ты уже не можешь делать вид, что тебе все равно. Александр невольно выдохнул. Почти со смешком. Потому что в этой формулировке было именно то количество правды, которое можно выдержать, не разваливаясь. - Да, - сказал он. - Примерно так. Седрик, не глядя на него, потянулся к маленькому чайнику, который кто-то из старших зачем-то притащил к камину, и налил ему в кружку немного горячего чая. Движение было такое естественное, будничное, будто они делали это каждый вечер. Может быть, так и было. - Держи, - сказал он. Александр взял кружку. Тепло обожгло пальцы сразу. - Спасибо. - Не за что. Потом, через короткую паузу, Седрик добавил: - Дом не исчезнет только потому, что ты скучаешь по нему в школе. И не станет менее твоим, если тебе страшно к этому привыкать. Вот это уже звучало опасно. Слишком близко к тому, что можно запомнить целиком. Александр опустил взгляд в чай. - Ты говоришь так, будто это просто. - Нет, - сказал Седрик. - Я говорю так, будто это правда. И больше ничего не добавил. Они сидели у огня еще долго. Не разговаривая постоянно. Просто рядом. В какой-то момент Оуэн снова начал спорить так громко, что кто-то швырнул в него скомканным кусочком пергамента. Кто-то наверху засмеялся. Нокс, согревшись, все-таки задремал на полке, поджав лапы и спрятав голову в крыло. Александр пил чай и чувствовал, как внутри медленно оседает тот болезненный, рваный ком, который остался после каминного разговора. Не исчезает. Просто становится тише. Перестает мешать дышать. И когда позже, уже перед сном, он лежал в своей кровати и смотрел в темноту за пологом, мысль пришла очень простая и очень неприятная. Дом в приюте, в прежней жизни, был тем, о чем он мечтал. Дом у Диггори был тем, что существует на самом деле. А настоящее всегда ранит сильнее мечты. Потому что мечту можно потерять внутри себя и как-то пережить. Настоящее - нет. И все же, несмотря на страх, на кошку, на надпись, на школу, которая понемногу начинала шептаться чужими голосами, Александр впервые подумал о том, что это не повод любить дом меньше. Наоборот. Просто теперь у страха было имя.