Последний из Этерна. Книга II: Тайная комната

Седрик не сразу понял, что это началось. Было начало декабря и, если бы его спросили прямо, с какого дня он стал сначала искать глазами Александра, а уже потом замечать, кто сидит за пуффендуйским столом, кто вошел в гостиную, кто спускается к ужину, он бы не ответил. Потому что это не было решением. Даже мыслью поначалу не было. Просто однажды он заметил, что делает это раньше, чем успевает подумать. И раз уж заметил, развидеть уже не получилось. Утро у Пуффендуя начиналось не так, как у других. Не шумом наперегонки, как у Гриффиндора, и не тем холодным порядком, который, наверное, устроил бы любого приличного слизеринца. Пуффендуй врастал в день постепенно. Кто-то уже сидел с чаем, кто-то еще дописывал строчку на полях, кто-то искал шарф, кто-то зевал в кулак. Все было не очень стройно, зато по-настоящему. Седрику это нравилось. Ему вообще нравились вещи, которые не требовали от человека немедленно быть громче, быстрее или важнее, чем он есть. И, наверное, поэтому Александр с самого первого лета у них дома лег в их жизнь так правильно - тихо, осторожно, без попытки занять лишнее место и оттого заметнее многих. Теперь, когда школа успела стать тревожнее, эта правильность никуда не делась. Только начала отзываться больнее. Седрик заметил это за завтраком. Пока остальные садились, тянулись к хлебу, спорили из-за масла, жаловались на ранний подъем и снова обсуждали Локхарта так, будто тот и вправду был трагедией, а не просто напыщенным наказанием за коллективные грехи школы, Александр первым делом оглядывал зал. Не явно. Если не знать, на что смотреть, можно было решить, что он просто рассеян. Но Седрик уже знал. Он искал Гарри. Иногда еще Гермиону. Иногда всех троих сразу. Но взгляд почти всегда сначала находил гриффиндорский стол, и только после этого Александр садился по-настоящему, брал чай, отвечал на вопрос или открывал тетрадь. Седрик не считал это чем-то плохим. Гарри ему нравился. Насколько вообще можно нравиться человеку, вокруг которого с первого курса все время происходят вещи, для которых нормальным детям обычно хватает целой жизни. Поттер был не таким шумным, как о нем любили думать те, кто видел только его имя. Усталый иногда. Упрямый. Слишком быстро привыкший, что неприятности приходят без предупреждения. И в то же время очень простой в хороших местах - если смеется, то по-настоящему, если злится, то видно сразу, если доверяет, то не умеет делать это вполсилы. Гермиона тоже была хороша по-своему. Резкая, конечно. Иногда почти до грубости. Но в этой резкости было не желание давить, а постоянный страх, что без точности мир начнет расползаться. Седрик это уважал. Рон был Роном. Очень живой. Очень шумный. Очень уязвимый в тех местах, где делал вид, что вовсе не уязвим. Нет, дело было не в них. Дело было в том, как часто Седрик начал замечать сначала Александра, а уже потом то, куда именно тот смотрит. Это раздражало. Немного. Не потому, что было неприятно. Скорее потому, что казалось слишком личным для вещи, которой он пока не хотел давать имя. После нападения на миссис Норрис Хогвартс изменился не резко, а мерзко - фоном. Коридоры остались теми же, уроки шли по расписанию, даже смех никуда не делся. Но теперь дети чаще замолкали на полуслове, чаще оглядывались, чаще шли по двое и втроем, даже если еще неделю назад спокойно бродили по замку в одиночку. Старшие делали вид, что все понимают лучше младших. Младшие делали вид, что не боятся. Не получалось ни у тех, ни у других. Седрик это видел и потому еще сильнее замечал Александра. Тот не выглядел испуганным в обычном смысле. Не дергался, не вздрагивал на каждом повороте, не шарахался от дверей. Но в нем появилось новое напряжение. Не в плечах даже - в паузах. В том, как он иногда на секунду замолкал посреди обычного разговора. В том, как смотрел не на людей, а мимо них, будто прислушивался к чему-то, чего другие не слышат. И всякий раз Седрик ловил себя на том, что следит за этим слишком внимательно. В тот день, когда они нашли в справочнике вырезанное место, Седрик подробностей не знал. Он вообще все чаще понимал, что вокруг Александра и его гриффиндорской компании теперь крутится отдельный слой школьной жизни, куда его не зовут не потому, что не доверяют, а потому, что это уже стало их способом держаться внутри общего страха. Седрик не обижался. Или, по крайней мере, говорил себе, что не обижается. Он был старше. У него были свои уроки, свои домашние задания, своя команда по квиддичу, которой уже давно пора было перестать выглядеть так, будто половина игроков до сих пор путает тактику с вдохновением. У него был Пуффендуй, который в тревожные недели становился еще теснее, еще внимательнее к своим младшим. И у него, если уж совсем честно, не было никакого права ждать, что Александр будет рассказывать ему все раньше, чем Гарри и Гермионе. И все же, когда вечером в гостиной он увидел, как тот входит вместе с Ноксом на плече, усталый до прозрачности и все равно собранный, в груди первым поднялось очень простое и очень глупое: наконец. Седрик тут же разозлился на себя за это слово. Но слово было точным. В тот вечер Александр сел у камина, как сел бы любой пуффендуец в ноябре, если бы весь Хогвартс не решил вдруг превратиться в тревожную легенду. Том что-то говорил ему про эссе по истории магии. Оуэн спорил со старшекурсницей о квиддичных шарфах. Нокс грел лапы на каминной полке так серьезно, будто служил не фениксом, а маленьким мрачным стражем домашнего очага. Все было почти нормально. Почти. Седрик видел, как у Александра дрожит усталость - не в руках даже, а где-то глубже. В том, как он иногда слишком долго смотрит в огонь, прежде чем ответить. В том, как поздно замечает чужую шутку. В том, как у него все чаще появляется это короткое "ничего" вместо ответа на вопрос, после которого становится еще яснее, что дело как раз в чем-то. Обычно младшие мальчишки в таком возрасте прячут свои состояния плохо. Либо срываются в раздражение, либо делают вид, что все отлично, и этим только выдают себя еще сильнее. Александр прятал иначе. Не красиво. Не по-взрослому. Просто очень упрямо. Как человек, который давно привык сначала удерживать себя, а уже потом все остальное. Наверное, именно это цепляло сильнее всего. Не редкая магия. Не фамилия. Не весь тот старый слой истории, который тянулся за Александром, даже когда тот делал вид, что не замечает его. А вот это - детское тело и слишком напряженное движение внутри него: сначала удержать. Иногда Седрику хотелось сказать ему, что это не его работа. Иногда - что хотя бы не всегда его. Но каждый раз, когда он почти решался, оказывалось, что для такого разговора нужен совсем другой момент. Не у камина, не между домашними заданиями, не на лестнице к спальням, пока вокруг кто-то орет про потерянную перчатку. На следующий день у Седрика была тренировка. Погода стояла дрянная даже по шотландским меркам. Воздух был сырым, ветер тянул с озера не прямо, а как будто снизу, и метла от этого слушалась хуже, чем хотелось бы. Над башнями ползли тяжелые облака, и весь стадион выглядел так, будто если сверху сейчас и не польется дождь, то исключительно из упрямства. Седрик любил такие тренировки. Не из-за сырости, конечно. Просто в плохую погоду сразу видно, кто в команде держится на таланте, а кто - на дисциплине. Талант начинает ругаться. Дисциплина делает круг еще раз. После третьего круга Кэдваллер едва не врезался в кольцо, потому что отвлекся на крик с трибун, и Седрик уже собирался спуститься и лично объяснить ему разницу между "обзором поля" и "желанием жить как-нибудь потом", когда поднял голову и увидел под аркой стадиона знакомую фигуру. Александр стоял там вместе с Томом. Без мантии, только в свитере и шарфе, слишком тонкий для такой сырости, с Ноксом на запястье. Том что-то ему говорил, жестикулируя в сторону поля. Александр слушал, глядя на игроков так внимательно, будто сам не до конца понимал, зачем пришел. И именно в эту секунду, как по дурному закону, он поднял глаза и увидел Седрика. Никакой большой сцены не случилось. Он просто чуть заметно оживился лицом. Этого хватило, чтобы Седрик едва не пропустил момент, когда на него с другого фланга уже летел снитч. - Диггори! - заорал капитанский голос, и слава Мерлину, это был его собственный. - Либо лови, либо любуйся после тренировки! Снитч он поймал. Но собственная мысль была еще неприятнее: прекрасно. Просто прекрасно. После тренировки, когда он весь мокрый, уставший и злой на себя спустился вниз, Том уже ушел. Александр ждал у выхода один. Нокс сидел у него на плече, взъерошенный ветром и явно очень довольный тем, что смог побывать на стадионе не в клетке. - Привет, - сказал Александр, когда Седрик подошел ближе. - Привет. С волос капала вода. Шарф был перекинут через плечо. Ладони мерзли так, что хотелось сунуть их в карманы и не вынимать до мая. - Ты давно здесь? - С середины, наверное. - Зачем? Вопрос вышел чуть резче, чем нужно. Седрик сразу это понял. И Александр, кажется, тоже. - Том хотел посмотреть, как Кэдваллер опять чуть не убьется о кольцо, - сказал он после короткой паузы. - А я просто пришел. Это "просто пришел" подействовало хуже всяких объяснений. Потому что в нем не было ни хитрости, ни обязательства. Ни "мне нужен был совет", ни "я хотел тебя увидеть". Просто пришел. Как будто это нормальное движение мира. Седрик резко выдохнул и провел ладонью по мокрым волосам. - Прости. Я не... - Все нормально. Нет, подумал Седрик. Не нормально. Ненормально то, как сильно его задел этот самый обычный ответ. Ненормально то, что он заметил Александра под аркой в тот же миг. Ненормально то, что ему, кажется, стало лучше от одного этого, чем от половины тренировки. Но вслух, конечно, ничего такого не скажешь. Вместо этого он спросил: - Ты не замерз? - Пока нет. - Это значит, что через пять минут замерзнешь. - Возможно. Нокс тихо переступил на плече и ткнулся клювом Александру в ворот свитера. Седрик посмотрел на птицу. - Он выглядит умнее половины нашей команды. - Не говори так при нем. Он и без того слишком высокого мнения о себе. - А если это правда? - Тогда тем более. Вот тут Седрик все-таки улыбнулся. И только потом заметил, что Александр, стоящий совсем рядом в сыром воздухе стадиона, смотрит на него так, будто именно этой улыбки и ждал. Не долго. Не специально. Но очень ясно. Седрик тут же отвернулся к полю. - Пойдем внутрь, - сказал он. - Иначе Спраут решит, что я решил угробить младшего пуффендуйца из чистого факультетского энтузиазма. - Это было бы очень драматично. - Не начинай. Они пошли вместе к замку. Ничего особенного в этой дороге не было. Каменные ступени, сырой ветер, запах мокрой травы и старой древесины трибун, Нокс, который один раз перелетел с плеча на перила, потом вернулся обратно. И все же всю дорогу Седрик слишком хорошо помнил, что Александр пришел. Просто так. И ждал у выхода тоже просто так. Это было глупо. Наверное. Но от этого не становилось меньше. К вечеру школа снова жила своим тревожным полушепотом. После нападения на миссис Норрис прошло уже достаточно времени, чтобы страх перестал быть новым и начал становиться привычным, а это почти всегда хуже. Люди устают бояться остро и начинают бояться фоном - разговорами, оглядками, версиями, тем, как чуть быстрее закрывают за собой двери. В Пуффендуйской гостиной это ощущалось не так резко, как в других местах. Здесь по-прежнему умели создавать тепло из вещей очень простых - кресел, ламп, чая, общего стола, приглушенного смеха, домашних заданий, разложенных прямо на ковре. И все же даже здесь в воздухе уже жила школьная настороженность. Никто не хотел говорить о беде первым, но все уже выучили, как она звучит по коридорам. Седрик сидел с книгой у камина и никак не мог дочитать одну и ту же страницу. Не потому, что думал о Тайной комнате. Не только. Александр в этот вечер вернулся из библиотеки позже обычного. Седрик увидел его сразу. Не потому, что специально следил за входом. Ладно. Именно потому. Но заметил это только тогда, когда уже поднял глаза на открывающуюся дверь прежде, чем кто-то что-нибудь сказал. Александр стоял у входа вместе с Гарри, Гермионой и Роном. Они о чем-то спорили вполголоса, но спор этот был не злой, а усталый - как бывает только у людей, которые слишком долго вместе думали над одной и той же трудной вещью. У дверей гриффиндорцы отделились и пошли дальше к своим лестницам. Александр остался в гостиной, поправил сумку на плече и на секунду просто замер, будто снова прислушивался к помещению. Седрик отложил книгу. Не думая. И уже от этого самого движения у него внутри шевельнулось что-то слишком знакомое. Не чувство еще. Но уже не просто привычка. Он второй раз за два дня откладывал все, чем был занят, просто потому, что Александр вошел в комнату. Замечать это было неприятно. Но еще неприятнее было делать вид, что он не замечает. Александр подошел ближе сам. - Как тренировка? Совсем обычный вопрос. Никаких подвохов. Но у Седрика вдруг появилась глупая мысль, что он сейчас ответит слишком быстро, и это будет выглядеть так, будто ждал именно этого. - Нормально, - сказал он. И тут же мысленно выругался. Потому что "нормально" - это слово людей, которым есть что сказать, но они по какой-то причине не хотят. Александр, как ни странно, не стал вытягивать подробности. Просто кивнул и сел в кресло напротив, вытянув ноги к огню. Нокс, устроившийся на подлокотнике, прикрыл глаза, но спать, разумеется, не собирался. У него было слишком много достоинства для простой дремы в присутствии людей. - А у тебя? - спросил Седрик через несколько секунд. - Что? - День. Александр посмотрел в огонь. - Долго. - Это не ответ. - Это очень честный ответ. Седрик хотел сказать что-то еще, но промолчал. Потому что вдруг понял: если продолжит, голос может стать слишком мягким. А он не хотел сейчас разбираться, почему именно этого не хочет. Вместо этого он взял с соседнего столика чайник и молча налил Александру чаю. Тот принял кружку с коротким "спасибо", и все на секунду стало опять простым. Наверное, именно из таких секунд и складываются самые опасные привычки - не из больших признаний, а из того, как легко рука тянется к чайнику раньше, чем ты успел подумать, надо ли. Они просидели так почти до отбоя. Иногда говорили. Иногда молчали. Разговоры вокруг шли своим чередом. Том с кем-то спорил о Бинсе. Оуэн, разумеется, опять утверждал, что в такую погоду честный человек должен иметь право не ходить на улицу без письменного разрешения Министерства. Старшие девочки тихо обсуждали квиддич. У камина потрескивали поленья. Свет ложился на лица мягко и неровно. Снаружи, за окнами, подземный Хогвартс дышал водой. Седрик время от времени ловил себя на том, что смотрит на Александра слишком долго. На то, как он держит кружку обеими руками. Как чуть наклоняет голову, когда слушает чужой разговор вполуха. Как усталость делает его тише, но не слабее. Как Нокс, не открывая глаз, все равно знает, когда тот двигается. И каждый раз Седрик тут же заставлял себя смотреть в огонь, в книгу, в сторону, куда угодно. Это было смешно. Потому что он не делал ничего плохого. Не нарушал правил, не лез не в свое дело, не собирался вдруг превращаться в человека, который драматизирует все из-за одного младшего мальчишки, ставшего ему дорогим еще летом. Вот только само это слово в голове в последнее время задерживалось слишком заметно. И именно поэтому Седрик раздражался на себя сильнее, чем стоило. Позже, когда Александр уже ушел наверх, а гостиная стала тише, в соседнее кресло плюхнулся Оуэн и вытянул ноги к камину. - Ты на него смотришь, как на домашнее задание, которое нельзя бросить, - сообщил он. Седрик медленно повернул голову. - Что? - Да ничего. Просто констатирую. - Не констатируй. Оуэн усмехнулся. - Вот видишь. Значит, я прав. Седрик на секунду закрыл глаза. Потом открыл снова. - Ты сейчас очень близко к тому, чтобы полететь в этот камин. - Не полечу, - беззлобно отозвался Оуэн. - Я слишком красивый для золы. - Это мнение ничем не подтверждено. - Уж точно не тобой. И, слава Мерлину, на этом разговор закончился. Потому что Седрик уже сам не знал, что его раздражает больше - то, что Оуэн заметил, или то, что заметил хоть и грубо, но не совсем мимо. Ночью Седрик долго не мог уснуть. В спальне пахло мылом, сырым деревом, тканью полога и старым камнем за стеной. За окном темнела вода Черного озера. Где-то дальше по коридору кто-то один раз кашлянул, потом все стихло. Хогвартс в такие часы обычно возвращал детям их собственные мысли, потому что днем просто не оставлял для них места. Седрик лежал, глядя в полутьму, и пытался понять, что именно с ним происходит. Тревога за Александра была понятной. После сада, после кошки, после школы, которая начала смотреть на Поттера и на всех рядом с ним так, будто ищет, кого назначить объяснением, было бы странно не тревожиться. Привычка замечать его состояние тоже была понятной. Они жили рядом. Сначала летом. Потом в одном доме факультета. Потом в одних и тех же коридорах, вечерах, чае, разговорах. Даже то, что Александр все чаще занимает его внимание раньше других, можно было бы объяснить. Старшинством. Привязанностью. Тем, что иногда кто-то входит в твою жизнь слишком тихо, а потом оказывается, что место для него уже давно освободилось само. Все это было понятным. Непонятным оставалось одно: почему сегодня на поле, увидев Александра под аркой, он обрадовался так, будто ждал именно его. Не просто знакомого. Не просто своего пуффендуйца. Не просто мальчишку из дома, где их семья однажды вдруг стала больше. И почему от этого стало так неловко, как бывает только с вещами, которым ты еще не готов дать имя. Седрик упрямо повернулся на другой бок. Может быть, никакого имени и не нужно. По крайней мере сейчас. Сейчас было достаточно одной очень простой правды: когда Александра нет в комнате, он первым делом замечает именно это. А когда тот появляется, в мире становится чуть больше порядка. Это могло ничего не значить. А могло значить слишком много. Разбираться с этим посреди Тайной комнаты, надписей на стенах, кошек на факелах и школьного страха было, мягко говоря, не лучшей идеей. И все же, уже почти засыпая, Седрик поймал последнюю честную мысль за этот день. Есть люди, которых видишь просто потому, что они рядом. А есть те, кого начинаешь искать глазами еще до того, как понял, что ищешь. И, пожалуй, хуже всего было то, что Александр уже давно оказался именно из второй категории.