Последний из Этерна. Книга II: Тайная комната

В первые дни марта школа стала похожа на человека, который слишком долго не спал и теперь все делает через лишнее усилие. Седрик замечал это во всем. В том, как утром в Большом зале шум поднимался позже обычного, будто детям сначала приходилось вспоминать, как вообще разговаривать в помещении, где слишком много знающих глаз и слишком мало уверенности, что вечер закончится без новой беды. В том, как преподаватели стали чаще встречаться в коридорах и говорить вполголоса даже там, где раньше проходили мимо. В том, как старшекурсники начали провожать младших до лестниц не по приказу, а просто потому, что так спокойнее всем сразу. После Гермионы и Пенелопы Клируотер дело уже не выглядело как дурная история, которая происходит где-то рядом, но все же отдельно от тебя. Теперь даже самые упрямые поняли: чудовище не интересуется ни возрастом, ни факультетом, ни тем, насколько ты готов участвовать в чьей-то древней, скверной легенде. Пуффендуй это почувствовал особенно остро. Не только из-за Александра, хотя и из-за него тоже. И не только потому, что Гермиона Грейнджер успела стать для половины школы слишком заметной и слишком живой, чтобы ее окаменение осталось чужой бедой. Дело было в общей перемене. Даже те пуффендуйцы, которые еще недавно охотно считали все страшное чем-то, что обязательно случается с гриффиндорцами вокруг Поттера, больше не могли делать вид, будто между их столом и бедой есть надежная каменная стена. За ужином говорили тише. По коридорам ходили плотнее. Камины в гостиной разжигали раньше. Даже шутки стали короче, осторожнее, будто смех в замке теперь сам проверял, имеет ли право звучать слишком громко. О василиске, конечно, официально никто не объявлял. Но слухи в Хогвартсе ходят быстрее воды в трубах. Особенно если рядом Поттер, Тайная комната и еще одна жертва, у которой в застывшей руке нашли записку. Седрик не знал, что именно уже знают дети. Знал другое - взрослые тоже не знают всего. И это было хуже. Он сидел за пуффендуйским столом с тарелкой, к которой почти не притронулся, и смотрел, как Александр опять ест слишком мало. Не демонстративно. Не "я страдаю, поэтому не буду есть". Хуже. Как обычный мальчишка, который просто взял хлеб, немного супа и почти сразу о них забыл, потому что в голове занято чем-то другим все место. Нокс сидел у него на плече, пригладив почти черные перья, и время от времени смотрел в сторону гриффиндорского стола так, будто тоже проверял, там ли Гарри. Седрик заметил это и почти сразу мысленно выругался. Потому что за последнюю неделю начал замечать слишком многое. Как Александр первым делом ищет Гарри глазами в Большом зале. Как поднимается из-за стола сразу, если Гарри или Рон подходят к нему по-настоящему. Как теперь почти не смотрит по сторонам, когда идет с ними по коридору, потому что все внимание занято разговором, голосами, страхом и этим вечным внутренним прислушиванием к замку. И как после Гермионы в нем что-то просело сильнее, чем после Колина. Это было видно не по слезам и не по истерике. Скорее по тому, как плохо теперь на нем держится обычность. Он все еще отвечал, садился за книги, говорил "да", "нет", "потом", если его спрашивали о чем-то простом. Но в паузах появилось новое - не просто усталость. Напряжение, как у человека, который держит слишком много всего сразу и уже понимает, что рук на это не хватает. Оуэн, сидевший рядом с Седриком, ткнул вилкой в картошку и тихо сказал: - Если он еще раз скажет, что "нормально", я его сам заколдую. Седрик не сразу понял, о ком речь. Потом, конечно, понял. - Не смей. - Я образно. - Ты и образно умеешь быть утомительным. Оуэн покосился на него. - Ты сейчас его защищаешь от меня или меня от Помоны? - И то, и другое. На это Оуэн только коротко хмыкнул. Он тоже заметил. Даже если не знал и половины того, что происходило между Александром, Поттером, Уизли, Гермионой, библиотекой, трубами и всем остальным. Гарри и Рон подошли к ним после ужина. Оба выглядели так, будто последние сутки существовали на одном упрямстве, а не на сне и еде. - Алекс, - негромко сказал Гарри. Александр уже поднялся, хотя еще секунду назад сидел почти неподвижно. - Что? - Макгонагалл велела пока никуда не ходить по одному, но нам надо в больничное крыло. Рон держал руки в карманах мантии так глубоко, будто боялся, что иначе они начнут дрожать у всех на глазах. - Просто... надо, - сказал он. Александр кивнул сразу. - Иду. Он не спросил зачем. Не стал доедать. Именно это Седрику не понравилось сильнее всего. Не потому, что Гарри звал его. Потому, что Александр снова охотно бросал все остальное, как только рядом появлялась чужая беда. Седрик проводил их взглядом и почувствовал то же самое неприятное, уже знакомое чувство. Не ревность - это было бы слишком глупо. Хуже. Понимание цены. Александр ушел с ними почти сразу. Нокс сорвался с плеча и полетел следом. Оуэн посмотрел им вслед и буркнул: - Если он еще хоть раз пропустит ужин, я начну считать это личным оскорблением нашего факультета. - Начни лучше считать, сколько раз за неделю он спал нормально, - сказал Седрик. Том резко повернулся к нему. - Ты тоже заметил. Это прозвучало не вопросом, а почти облегчением. Седрик раздраженно выдохнул. - Том. - Ладно, понял. Но понял, кажется, не совсем то. В последнее время Седрик вообще слишком часто ловил себя на том, что его внимание к Александру однажды может стать заметным и со стороны. И это было неприятно - почти по-подростковому глупо неприятно, будто собственную мысль можно случайно оставить на виду, как письмо без конверта. После отбоя он все равно ждал. Не у двери. Не стоя столбом у лестницы. Просто сидел у камина с книгой, в которую почти не смотрел, и слушал, как пустеет гостиная. Том в какой-то момент ушел наверх, пожелав ему "не засыпай в кресле, старец". Оуэн давно исчез. Даже старшекурсницы у окна свернули вязание и поднялись в спальни. Камин потрескивал. Из кухни тянуло хлебом. Часы в углу шли слишком неторопливо. Когда дверь наконец открылась, Седрик сразу понял по шагам - Александр. Тот вошел вместе с Ноксом, который, к удивлению, сидел не на плече, а у него на запястье, как маленькая мрачная птица-дозорный. Мантия была расстегнута, волосы растрепаны, лицо в теплом свете камина казалось слишком белым. Седрик сразу отложил книгу. - Ты где был? Александр посмотрел на него так, будто вопрос пробился к нему издалека. - В больничном крыле. - Понял уже. Долго. - Да. И это "да" было хуже любых подробностей. Седрик поднялся, подошел ближе и остановился почти вплотную, но не касаясь. - Ты ел? Александр моргнул. - Что? - Еду. Ужин. Такие вещи обычно делают ртом, если помнишь. Нокс тихо щелкнул клювом, будто поддержал именно эту линию разговора. Александр на секунду прикрыл глаза. - Нет. - Прекрасно. - Я не хочу. - Еще лучше. Седрик не стал спорить. Просто подошел к столу у камина, налил горячего чаю и сунул кружку Александру в руки, а потом достал кусок хлеба и холодный пирожок, оставшийся с ужина. Александр посмотрел на все это так, будто ему предложили съесть слона. - Не надо. - Надо. - Я не смогу. - Половину. - Седрик... - Не торгуйся. Ты сегодня и так проигрываешь. Это было сказано спокойно. Именно поэтому спорить оказалось бессмысленно. Александр сел обратно в кресло и взял кружку обеими руками. Только теперь Седрик заметил, насколько мелко дрожат у него пальцы. Он не спросил, что в больничном крыле было хуже - сама Гермиона, вид Рона, молчание Поттера или просто весь тот факт, что еще одна из их троицы лежит неподвижно. Зачем спрашивать, если ответ все равно один: все вместе. Некоторое время они сидели молча. Потом Александр сказал: - Она бы на тебя разозлилась. - Кто? - Гермиона. За пирожок после отбоя. Седрик чуть улыбнулся. - Хорошо. Значит, когда проснется, у нее будет достойный повод начать с меня. Александр отпил чаю. И впервые с момента возвращения выражение его лица чуть сдвинулось. Не до улыбки, но хотя бы до настоящего присутствия в комнате. - Она написала нам ответ, - тихо сказал он. - Прямо в руке держала. - Какой ответ? - Про василиска. Она поняла. Успела понять. Седрик очень медленно кивнул. Никакого изумленного "что?". Не потому, что не испугался. Просто сейчас важнее было не чудовище, а мальчик перед ним, который уже едва держался. - И теперь взрослые знают? - спросил он. - Да. - Хорошо. Александр смотрел в огонь. - Не знаю. В камине треснуло полено. Нокс перелетел со спинки кресла на подлокотник и улегся там, прикрыв один глаз. - Что "не знаю"? - тихо спросил Седрик. Александр долго молчал. Седрик уже почти решил, что ответа не будет. Потом тот вдруг сказал: - Если взрослые знают, а Гермиона все равно лежит там... тогда это как будто неважно. Как будто мы опять успели слишком поздно. Вот это было честно. И совсем по-детски в самой тяжелой форме - без красивых выводов, просто боль в лоб. Седрик оперся локтями о колени. - Она жива? - Да. - Тогда уже не слишком поздно. Александр покачал головой. - Ты не понимаешь. - Конечно не понимаю. Я не был там. Но я вижу, что с тобой. Это вырвалось быстрее, чем следовало. Слишком прямо. Слишком близко. Александр поднял глаза. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Дольше, чем обычно. Потом Александр первым отвел взгляд. - Вот это как раз и плохо, - сказал он. Седрик насторожился. - Что? - Что ты видишь. Сказано было почти шепотом. Не как упрек. Хуже - как признание, которое самому говорящему не нравится. Седрик не ответил сразу. Потому что в голове одновременно вспыхнули две мысли. Первая - простая: да, вижу. Вторая - гораздо менее удобная: и мне уже слишком мало видеть издалека. Он заставил себя выбрать из них только ту часть, которая сейчас не причинит им вреда. - Хорошо, - сказал он ровно. - Тогда считай, что это моя проблема, а не твоя. Александр дернул головой. - Это не... - Я знаю, - мягко перебил Седрик. - Знаю. Просто выпей чай. Это не было решением. Но было передышкой. И, кажется, им обоим она сейчас нужна была больше, чем идеальная честность. В ту ночь Александр все-таки съел половину пирожка и допил чай. Потом поднялся наверх. И Седрик, к собственному раздражению, не успокоился от этого нисколько. Наоборот. Теперь в голове особенно ясно сидело это его "что ты видишь". И от этого почему-то становилось еще труднее делать вид, будто вся его тревога о младшем пуффендуйце укладывается в нормальную старшекурсническую заботу. Утром школа проснулась в том состоянии, которое приходит после большого удара - не с криком, а с оглушенной, болезненной тишиной. О Гермионе знали уже все. Не подробности. Достаточно самого факта. Даже в Большом зале шептались иначе. Уже не с тем жадным, острым любопытством, какое бывает у детей на чужом страхе. Хуже. С подавленностью. Гермиона Грейнджер раздражала половину школы, спорила с преподавателями чаще, чем следовало, и вечно ходила с книгой так, будто та была частью ее позвоночника. Именно поэтому ее неподвижность воспринималась как что-то почти невозможное. За пуффендуйским столом Том почти не шутил. Это уже само по себе говорило о многом. Александр пришел позже обычного. Один. Без Гарри и Рона. Сел на место, не глядя по сторонам, и взял чашку так, будто забыл, что чай вообще-то пьют, а не просто держат в руках. Седрик посмотрел на него и понял сразу: ночью было плохо. Не по внешнему виду даже. По этой особенной отрешенности, когда человек вроде бы здесь, за столом, в замке, среди людей, но часть внимания все еще стоит у больничной койки или в пустом коридоре рядом с чужим криком. - После уроков, - тихо сказал Седрик, чтобы слышал только он. Александр не сразу понял, что к нему обращаются. Потом моргнул. - Что? - После уроков. Найду тебя. - Зачем? Седрик повел плечом. - Потому что мне так хочется. Формулировка получилась не лучшей - слишком честной там, где честность лучше бы пока держать в кулаке. Но Александр, к счастью, не стал разбирать ее по словам. Только кивнул. И снова уткнулся в чай. Уроки тянулись мучительно. Седрик, конечно, был не с ним - у четверокурсников свои занятия, свои лестницы, свой ритм. Но Александр все равно всплывал в голове сам, без спроса. На истории магии. На трансфигурации. Даже на травологии, где обычно все внимание уходило на то, чтобы не перепутать, какую именно дрянь сегодня можно брать голыми руками. После первой половины урока Помона Спраут остановила его у теплицы. - Мистер Диггори. - Да, профессор? Она посмотрела на него тем взглядом, который обычно означал: я знаю, что вы сейчас попытаетесь ответить вежливо, но предпочла бы услышать правду. - Мистер Смит с вами говорил? Седрик осторожно выдохнул. - Немного. - Он держится плохо. Это не было вопросом. - Да, профессор. Спраут отряхнула землю с ладоней и помолчала. В теплице было сыро, жарко и пахло зеленью так густо, что после замка это почти кружило голову. - Я не прошу вас следить за ним, - сказала она наконец. - И не прошу делать то, что должны делать взрослые. Но если увидите, что он снова пытается спасать весь мир на одном упрямстве, приведите его ко мне. Или к мадам Помфри. Или хотя бы сядьте рядом так, чтобы он перестал делать вид, будто железный. Это прозвучало суховато. И все же за этой сухостью жило очень понятное: я тоже вижу и не хочу отдавать этого ребенка замку. - Хорошо, профессор, - сказал Седрик. - Вот и славно. А теперь перестаньте давить на растение так, будто она лично виновата в ваших мыслях. Он посмотрел вниз. И правда - пальцы были на горшке слишком жесткими. После ужина Александр в гостиную не пришел. Вот тогда Седрик уже не стал делать вид, что это может быть случайностью. Том, сидевший у огня с каким-то несчастным свитком по истории магии, поднял голову, едва тот появился на площадке. - Его нет, - сказал он сразу. - Давно? - С ужина. Нокс тут был минут десять назад, потом тоже исчез. Седрик коротко кивнул. Больше ничего не нужно было. На этот раз он даже не пытался сначала убедить себя, будто все в порядке. Просто пошел искать. Замок вечером особенно пустел в тех местах, где дети без нужды не задерживаются. Холодный переход у класса астрономии. Боковая лестница к галерее. Нижний коридор рядом с закрытой кладовой. Даже шум школы доходил сюда уже не словами, а только эхом. Нокс нашелся первым. Снежный феникс сидел на каменном выступе у окна и смотрел вниз, в полумрак коридора так сосредоточенно, что не сразу даже обратил внимание на Седрика. Только когда тот подошел ближе, птица резко повернула голову и тихо щелкнула клювом. - Да, - пробормотал Седрик. - Я тоже думаю, что это плохой знак. Он пошел туда, куда смотрел феникс. Александр сидел прямо на полу у стены. Не у туалета Миртл, слава Мерлину. Ниже, в боковом проходе, где сходились две старые линии труб. Палочка лежала рядом. Одну ладонь он прижал к камню, вторую держал на колене. Глаза были закрыты. Лицо - слишком сосредоточенное для ребенка и слишком измученное для кого угодно. Седрик остановился в двух шагах. - Алекс. Тот вздрогнул так резко, будто его ударили. Потом распахнул глаза. И первое выражение было не раздражение и не злость. Почти страх. - Ты что здесь делаешь? Вот это Седрик даже оценил. Нормальный вопрос от мальчишки, которого поймали с поличным. - Ищу тебя. - Зачем? - Потому что тебя нет ни в гостиной, ни на ужине, ни в очевидных местах. Александр устало прислонился затылком к стене. - Я не в настроении. - Я заметил. Нокс слетел с окна и сел Александру на плечо так быстро, будто только этого и ждал. Тот почти машинально поднял руку и провел пальцами по перьям на груди птицы. - И давно ты сидишь тут и слушаешь стены? - спросил Седрик. - Не слушаю. - Опять врешь одинаково. На секунду показалось, что Александр огрызнется. Но он только прикрыл глаза. - Я пытался понять, где оно ходит. - И? - И ничего. - То есть ты сидишь на холодном камне после дня без нормальной еды, с лицом хуже привидения, и "ничего"? Александр не ответил. Седрик подошел ближе и только тогда увидел тонкую красную линию под носом. Опять. Едва заметную, почти уже высохшую. Вот это его разозлило по-настоящему. Не на Александра. На всю эту смесь страха, чувства долга и детского упрямства, которая снова и снова заставляла его доводить себя до предела и делать вид, будто предел тут вообще ни при чем. - Вставай, - сказал Седрик. - Не хочу. - А я не спрашивал. - Седрик... - Вставай. На этот раз голос получился жестче, чем он планировал. Но, может быть, именно поэтому сработал. Александр нехотя поднялся. И тут же качнулся. Совсем чуть-чуть. Меньше шага. Но Седрик уже успел схватить его за локоть. Тело под пальцами оказалось легким, слишком теплым и напряженным сразу. Александр попытался выпрямиться, будто ничего не было, но Седрик не отпустил. - Вот именно, - сказал он тихо. - Даже не пробуй. - Я просто... - Нет. Никаких "просто". Они замолчали. Потом Александр очень тихо, почти сердито произнес: - Я не могу сидеть в гостиной и пить чай, пока она там лежит. Вот оно. Главное. Не чудовище. Не трубы. Не Поттер. Гермиона. Седрик медленно выдохнул. - И поэтому ты решил свалиться в коридоре? - Я не сваливаюсь. - Уже почти. Александр наконец поднял на него глаза. И в них было столько злой, вымотанной честности, что Седрику на секунду самому стало трудно дышать. - Мне не с кем сейчас быть слабым, - сказал он. Сказал - и, кажется, сам испугался того, что произнес. Тишина после этого была такой чистой, что в ней можно было услышать воду где-то глубоко за стеной. Седрик не ответил сразу. Потому что любая быстрая фраза прозвучала бы либо глупо, либо слишком мягко, либо слишком близко. Вместо этого он сделал единственное, что показалось правильным. Поднял свободную руку и очень осторожно положил ладонь Александру на затылок - не прижимая, не толкая, просто удерживая так, будто миру не позволено разъехаться еще и здесь. - Тогда иди ко мне, - сказал он тихо. - Не к стенам. Он не собирался говорить именно так. Понял это сразу, как только слова прозвучали. Слишком прямо. Слишком открыто. Слишком близко к тому, что они оба пока обходили стороной. Александр замер. Даже Нокс на плече перестал шевелиться. Седрик почти услышал, как внутри у самого себя все сжалось в ожидании - отстранится, отвернется, уйдет в очередное "ничего". Но Александр только судорожно вдохнул. И на секунду - совсем короткую, почти невозможную - уткнулся лбом ему в плечо. Не объятие. Не признание. Просто полное, честное истощение, которому наконец дали место. От этого у Седрика в груди все стало одновременно теплым и страшным. Он не двинулся. Только удержал руку чуть увереннее. - Все, - сказал он через несколько секунд очень тихо. - Хватит. Ты не держишь это один. Александр кивнул ему в плечо. Почти незаметно. Потом сам отстранился. Так быстро, будто уже пожалел. Лицо у него было бледным до прозрачности. Но взгляд - живым. Слишком живым после всего. И вот теперь Седрик понял одну вещь особенно ясно: все, что раньше еще можно было объяснить домом, заботой и старшинством, уже давно стало чем-то другим. Не названным. Не оформленным. Но другим. И, может быть, именно поэтому ему пришлось опустить руку первым. - Пойдем, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровнее. - Сейчас ты выпьешь что-нибудь горячее, а потом либо спать, либо к Помфри. Выбирай. - Я не хочу к Помфри. - Замечательно. Значит, выбор сделан. Возвращались они медленно. Не потому, что далеко. Потому, что Александр все еще шел слишком осторожно, будто тело не до конца решило, будет ли снова слушаться. В гостиной было уже тихо. Том сидел на полу у камина и, увидев их, сразу поднял голову. Увидел лицо Александра. Потом выражение лица Седрика. И, к счастью, не сказал ни слова. Только встал, молча взял чайник и поставил его ближе к огню. Оуэн, дремавший в кресле, проснулся, сонно щурясь, но, поймав взгляд Седрика, тоже благоразумно не полез с вопросами. Александр сел в кресло. Нокс устроился у него на коленях. Седрик опустился рядом на подлокотник, не спрашивая разрешения, и только после этого понял, что в любой другой день такая близость показалась бы ему слишком явной. Сегодня - нет. Том передал кружку. - Спасибо, - тихо сказал Александр. - Не за что, - отозвался Том и снова сел на ковер. Этим коротким ответом он как будто сразу закрыл тему для всех остальных. Некоторое время в комнате слышно было только огонь, редкий скрип дерева и шорох Нокса, устраивающегося удобнее. Потом Александр, не поднимая глаз от кружки, тихо сказал: - Я не хотел, чтобы ты это видел. Седрик понял сразу, о чем речь. Не о коридоре даже. О нем целиком. О том, как он уже не держится. - Поздно, - ответил он. На секунду Александр почти усмехнулся. - Ужасный ответ. - Зато честный. Еще немного помолчали. Потом Седрик сказал тише: - И это не делает тебя хуже. Александр поднял на него взгляд. И на этот раз не отвел сразу. - Я знаю, - сказал он. Потом после короткой паузы добавил честнее: - Наверное. Вот это было максимумом, на который можно было рассчитывать сегодня. И Седрик не стал требовать большего. Позже, когда Том ушел наверх, а камин осел низким, красным жаром, Александр наконец уснул прямо в кресле. Не глубоко - так, как засыпают от полного истощения, все еще держа кружку слишком близко и явно не собираясь спать еще минуту назад. Нокс перепорхнул на спинку и устроился над его головой, будто маленький темный страж. Седрик сидел рядом и смотрел в огонь. Он понимал, что должен бы сейчас встать, разбудить Александра, отправить его в спальню, самому лечь и перестать думать обо всем сразу. Но не делал этого. Потому что рядом наконец стало тихо. Не правильно. Не хорошо. Но тихо. И потому что внутри все еще отзывались слова, сказанные в коридоре раньше, чем он успел их остановить: "Тогда иди ко мне. Не к стенам." С этим еще предстояло жить. Разбираться. Молчать о нем, скорее всего, еще долго. Но сейчас, в тишине Пуффендуя, при свете угасающего камина, Седрик знал только одно: каким бы страшным ни был замок и что бы ни ползло под его камнем, он больше не позволит Александру держаться в одиночку.