Последний из Этерна. Книга II: Тайная комната

К концу апреля Хогвартс перестал быть школой, в которой просто страшно. Он стал школой, которая устала бояться и от этого сделалась еще хуже. Весна снаружи все-таки пришла. Это было видно по теплицам, по мокрой земле у дорожек, по упрямым пятнам молодой зелени у старых стен. Иногда в окна уже лился не зимний белый свет, а более мягкий, влажный, с оттенком неба, которое помнит про май, даже если камень замка еще не согласен. Но внутри Хогвартса весна не удерживалась. Она цеплялась за окна, за двор, за теплицы Помоны Спраут и там же оставалась. В коридорах все еще пахло воском, сыростью, старыми книгами и тревогой. После Гермионы и Пенелопы Клируотер школа стала ходить плотнее. Это было заметно даже по мелочам. Первокурсников теперь почти всегда вели старшие. У входов в гостиные вечерами стояли группами, не расходясь по одному, даже если до лестницы было всего два поворота. За ужином поднимали головы на любой громкий звук. Преподаватели появлялись в коридорах чаще. Макгонагалл, казалось, теперь умела возникать из воздуха там, где дети только собирались сделать что-нибудь особенно глупое. И все же ни взрослых, ни детей это по-настоящему не успокаивало. Потому что главное уже знали слишком многие. Чудовище в школе. Тайная комната. Слизерин. Гарри. Гермиона. И за всем этим было то самое ощущение, будто камень под ногами больше не нейтрален. Будто у школы появился скрытый слой жизни, который шевелится там, где должны быть только вода, тьма и холод. Александр за последние недели научился жить сразу в двух ритмах. Один был обычным школьным. Завтрак. Уроки. Домашние задания. Библиотека. Ужин. Гостиная. Коридоры. Голоса. Шум. Седрик, который иногда оказывался рядом раньше, чем Александр успевал заметить, что ищет его глазами. Нокс, растущий быстрее, чем хотелось бы, и оттого все меньше похожий на молодую птицу и все больше - на маленькое ночное существо со своей волей. Второй ритм шел глубже. По стенам. По трубам. По внезапным внутренним уколам, когда в замке что-то менялось еще до того, как это можно было услышать ушами. По лицу Гарри, которое после Гермионы стало жестче и тише. По Рону, который шутил громче обычного, а потом вдруг замолкал на середине реплики, если взгляд случайно уходил в сторону больничного крыла. По пустоте на месте Гермионы. Вот это было хуже всего. Даже не страх за нее. Пустота. Раньше, когда они садились за книги, в комнате сразу появлялось ощущение, что кто-то уже знает, как думать дальше. Пусть резко. Пусть раздражающе. Пусть так, что Рон через пять минут начинал жаловаться на интеллект как на форму преступления против человечества. Но все равно - знание было рядом, в голосе, в быстрых пальцах, в том, как Гермиона на лету связывала то, что остальные пока только пытались удержать в голове. Теперь этого не было. И, наверное, именно поэтому Гарри в последние дни стал говорить меньше. А когда говорил, то уже не всегда ждал, что кто-то тут же поправит, уточнит или додумает за него следующий шаг. Это было новым. И тревожным. В тот вечер день начинался обыкновенно. Даже слишком. За завтраком Рон спорил с тостом, который почему-то упорно ломался не там, где он хотел. Гарри сидел рядом, крутил в пальцах ложку и явно думал не о еде. Том за пуффендуйским столом пытался убедить Ханну, что если бы Спраут была хоть немного человечнее, то не задавала бы эссе по мандрагоре на неделю, когда школа и так может умереть в любую секунду. Ханна сказала, что это логика избалованного идиота. Том согласился, но только наполовину. Александр слушал все это краем уха. Нокс сидел у него на плече и, как ни странно, был сегодня спокойнее, чем в последние дни. Не дремал, нет. Просто не настораживался каждые десять минут, как раньше. Это не успокаивало. Скорее заставляло ждать чего-то другого. После завтрака у них была история магии. Если бы не Гермиона, никто из них, наверное, и не вспомнил бы, что в школе вообще существует предмет, на котором положено слушать, а не бороться со сном. Теперь же история магии оказалась странно полезной. Не по вине Биннса, конечно. Тот по-прежнему говорил голосом человека, который уже давно умер и считает это достаточным основанием не делать речь живее. Но сам факт, что в замке есть часы, когда все должны сидеть на месте, листать пергамент и быть школьниками, а не охотниками на древнюю тварь в водопроводе, иногда удерживал их от окончательного безумия. Сегодня, правда, даже это не очень помогало. Гарри несколько раз ловил взглядом дверь. Рон рисовал на полях учебника что-то подозрительно похожее на змею с повешенной табличкой "убирайся к Мерлину". Александр все время чувствовал под камнем слабое, почти неуловимое напряжение. Не движение. Просто готовность к движению. После урока они вышли вместе и почти сразу свернули не туда, где толпа была гуще, а в боковой коридор, где окна выходили к теплицам. Это уже вошло в привычку. Если нужно поговорить по-настоящему, сначала уйди туда, где школа слышит хуже. - Я хочу сегодня еще раз к Миртл, - сказал Гарри. Рон застонал. - Конечно. Почему бы и нет. Я давно мечтал провести еще немного времени в компании вечно плачущего призрака в туалете. - Тебя никто не заставляет с ней разговаривать, - заметил Александр. - Это правда. Я могу просто умереть от неловкости молча. Гарри на этот раз все-таки дернул уголком рта. После того, как Гермиона вывела их на василиска, а записка в ее руке подтвердила главное, они уже дважды ходили к Плаксе Миртл. Не как к школьной катастрофе, а как к девочке, погибшей сорок девять лет назад и до сих пор живущей ровно там, где прошлое и настоящее сходятся слишком плотно. Миртл сначала была польщена вниманием. Потом обиделась. Потом снова польщена. Потом разрыдалась, потому что, по ее словам, никто не интересуется ее смертью так вдумчиво, если не собирается при этом хотя бы немного сожалеть о ней поэтически. В результате они узнали не слишком много. И все же достаточно. Она сидела в кабинке, плакала после очередной ссоры с Оливией Хорнби. Услышала за дверью мальчишеский голос. Вышла, чтобы велеть ему убираться из девчачьего туалета. Увидела два больших желтых глаза. И умерла. Пятьдесят лет спустя этого уже хватало, чтобы сложить главное: вход где-то там. В этом туалете. Рядом с водой. Рядом с трубами. Рядом с местом, где школа однажды уже выбрала удобную ложь. И все же самого входа они не нашли. Смотрели на раковины, на трубы, на трещины между плитками, на старые краны, на зеркала, на пол. Ничего. Макгонагалл, узнав, что они знали о василиске раньше взрослых и, разумеется, не сказали сразу как следует, устроила им разговор, после которого Рон три дня делал вид, что не слышит слова "ответственность" в принципе. Но даже после этого взрослые не смогли совсем отрезать их от происходящего. Слишком многое уже пришло к ним именно через Гарри, Гермиону, а теперь и через Александра. Это раздражало преподавателей и пугало их одновременно. Поэтому официально им велели не лезть. Неофициально же школа все равно оставляла вокруг них слишком много нитей. - Сегодня? - спросил Александр. Гарри кивнул. - После ужина. - Опять в туалет? - с тоской переспросил Рон. - Я просто хочу, чтобы вы оба знали: если однажды я женюсь, то только на девушке, чей призрак потом не будет жить в водопроводе. На этот раз Александр все-таки улыбнулся. Коротко. Но по-настоящему. Именно такие вещи теперь и держали их на плаву. Не великие слова. Не обещания. Ронова дурная честность, которая иногда приходила в виде шутки быстрее, чем в виде поддержки, но все равно была поддержкой. Остаток дня тянулся вязко. На зельеварении Снегг в первый же четверть часа довел Невилла до такого состояния, что тот начал кромсать корень как человек, мстящий лично растительному миру. На защите от темных искусств Локхарт рассказывал о болотных духах так, будто они с детства мечтали взять у него автограф. Гарри был рассеяннее обычного. Александр дважды ловил его на том, что тот снова прислушивается не к уроку, а к чему-то внутри себя. Голос в стенах не звучал с той ночи, когда Гермиону нашли у стены с зеркалом в руках. И именно это было страшно. Молчание чудовища всегда ощущалось хуже шума. В шуме хотя бы есть направление. В молчании - только ожидание. После ужина они действительно пошли к Миртл. На этот раз уже втроем. Гарри, Рон и Александр. Нокс остался в гостиной. Он сам не любил туалет Миртл, и это было видно всякий раз, когда они подходили ближе к тому крылу. Феникс начинал тихо раздражаться, поджимал перья, а один раз даже попытался укусить Рона, когда тот предложил: "Ну а что, может, он хотя бы там красиво засветится". В коридорах было пустее обычного. Май подходил ближе, но весна в замке все еще ощущалась только снаружи. Внутри все держалось на той же старой смеси камня, воды и тревоги. Плакса Миртл нашлась там же, где обычно. У окна. Над третьей кабинкой. Плакала скорее по привычке, чем всерьез, но, увидев их, сразу приняла вид оскорбленного достоинства. - А, это опять вы, - сказала она. - Пришли мучить меня вопросами, а потом уйдете, не написав про мою трагическую судьбу ни строчки. - Мы не писатели, - буркнул Рон. - И это очень заметно. Гарри подошел к раковинам. Остановился. Еще раз осмотрел их, как будто надеялся, что за сутки какой-нибудь из кранов сам устанет молчать и признается. Александр встал рядом. Он уже не столько глазами смотрел, сколько слушал внутренней кожей этого места. Под кафелем и трубами здесь действительно жило что-то старое. Не активное. Но помнящее. Как шрам, который ноет на плохую погоду. - Миртл, - сказал он, глядя не на нее, а на раковины. - Ты точно вышла из кабинки сюда? К этим умывальникам? - Конечно сюда. Не в окно же, - обиженно сказала она. - Я вышла и сразу увидела глаза. Там. У раковин. И он... он сказал что-то странное. Не по-английски. Гарри резко поднял голову. - Что? Миртл нахмурилась, как всегда, когда ее просили быть полезной, а не просто трагической. - Не знаю. Я же не стояла и не записывала. Я только успела открыть рот, чтобы сказать, что это женский туалет, а потом уже умерла. Очень невежливо, между прочим. Рон оглядел ряд кранов. - Все еще звучит так, будто вход должен быть здесь. - Если он вообще... - начал Александр. И замолчал. Потому что пальцы сами уже легли на край одной из раковин. На ту, где маленький боковой краник был не совсем таким, как остальные. Не сломанным. Просто чуть иначе сделанным, с тонкой, почти стершейся резьбой у основания. Он наклонился ближе. На металле, под слоем извести и времени, что-то было. Очень маленькое. Почти незаметное. Змея. Не рисунок даже. Крошечная, вытравленная на металле фигурка, которую легко было бы принять за царапину, если не знать, что искать. - Гарри, - тихо сказал Александр. Тот сразу подошел ближе. Проследил за его пальцем. Замер. - Вот, - выдохнул он. Рон тоже нагнулся через плечо и тут же поморщился. - Замечательно. Конечно. Разумеется. А почему мы раньше этого не видели? - Потому что оно размером с ноготь, - сказал Александр. - И потому что иногда ты смотришь глазами, а надо уже почти отчаянием, - добавил Гарри. Миртл, зависшая чуть выше, подалась ближе. - Что? Что там? Если вы нашли что-то связанное со мной, я требую, чтобы мне сказали первой! Но Гарри уже не слушал ее. Он уставился на крошечную змею так, будто та сейчас сама скажет ему, что делать. Александр впервые увидел, как выражение лица у него меняется не от страха и не от злости, а от почти физического ощущения совпадения. Как если бы пазл, который слишком долго не хотел складываться, сам встал в руку правильной гранью. - Если это вход... - прошептал он. - То открываться он должен не руками, - сказала Миртл неожиданно разумно и сама же тут же обиделась, что получилось разумно. Рон моргнул. - Ты это сейчас намекаешь или просто случайно сказала что-то полезное? - Я вообще иногда бываю полезной! - взвилась Миртл. - Просто вы этого не цените! - Мы ценим, - быстро сказал Александр. - Очень. Она подозрительно прищурилась, но, кажется, решила на этот раз не устраивать сцену. Гарри все еще смотрел на кран. Потом очень тихо сказал: - Откройся. Ничего. Рон выдохнул. - Ну, это было бы слишком легко. - Не по-английски, - сказал Александр. Гарри медленно кивнул. Он наклонился ближе к раковине и что-то произнес на том самом языке, который впервые прозвучал в дуэльном клубе и от которого по спине у Александра всякий раз проходил неприятный холод. Не потому, что он боялся Гарри. Потому, что этот язык сам по себе был слишком чужд человеческому рту. Слишком скользкий. Слишком живой не там, где надо. Миртл вскрикнула. Рон отшатнулся на полшага. А потом весь ряд раковин содрогнулся. Краны заскрежетали. Трубы внутри стены ответили долгим, гулким эхом. Центральная раковина вдруг начала уходить вниз, проваливаясь вместе с камнем, и под ней открылась круглая, черная шахта, настолько большая, что человек мог бы в нее пролезть без труда. Из глубины пахнуло старой водой, плесенью, мокрым камнем и чем-то таким, что нельзя было перепутать ни с чем другим - древней, долгой, запечатанной мерзостью. Даже Миртл замолчала. Рон смотрел в отверстие так, будто оно только что открылось не в Тайную комнату, а прямо в худшее решение его жизни. - О нет, - сказал он тихо. - Нет. Нет-нет-нет. Мы же не собираемся лезть туда прямо сейчас? Гарри не ответил. Александр чувствовал, как холод от шахты поднимается все выше по ногам. Не обычный. Магический. Словно где-то глубоко под школой лежит место, где жизнь идет уже на других правилах. И именно в этот момент снаружи коридора раздались шаги. Быстрые. Тяжелые. Слишком много людей сразу. Гарри резко обернулся. Рон выругался. Александр мгновенно понял: поздно. Не потому, что они не успели найти вход. В другом смысле. Что-то случилось. Дверь туалета распахнулась так резко, что Миртл взвизгнула и скрылась в ближайшей кабинке исключительно из принципа. На пороге стояла Макгонагалл. За ней - Спраут. И еще двое старост, лица которых были белыми даже для этой школы. Макгонагалл увидела открытую шахту. Потом всех троих. Потом лицо Гарри. И только после этого сказала: - Все. Немедленно отойдите оттуда. Голос у нее был не просто строгим. Слишком сдержанным. С тем напряжением, которое бывает только тогда, когда человек из последних сил держит новость в одной форме. Они отошли. Не споря. - Что случилось? - спросил Гарри первым. Макгонагалл закрыла глаза на секунду. Открыла снова. - Джинни Уизли пропала. В туалете стало так тихо, что было слышно, как вода где-то в трубах очень медленно стекает вниз. Рон побледнел в одну секунду. - Что? Макгонагалл перевела взгляд на него. И в нем было все - и боль, и усталость, и та взрослость, которая всегда приходит слишком поздно, когда надо сказать ребенку что-то страшное. - Ее не могут найти уже больше часа, мистер Уизли. На стене в коридоре оставлено новое послание. О том, что ее останки навеки останутся в Тайной комнате. Рон смотрел на нее так, будто слова не проходили до конца. Гарри сделал шаг вперед. - Тогда она там. Макгонагалл резко повернулась к нему. - Мистер Поттер, я не намерена обсуждать это в школьном туалете. Но уже было поздно. Они все стояли рядом с открытым входом. С черной шахтой, дышащей древней сыростью. С именем Джинни, которое вдруг превратило весь их поиск из страшной теории в срочность. Рон сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. - Мы нашли вход, - сказал Александр хрипло, потому что скрывать это уже было бессмысленно. Макгонагалл посмотрела на него. Потом на шахту. Потом на Гарри. Александр понял: главное она уже сложила. Не василиска даже. То, что времени почти нет. Но прежде чем кто-то успел сказать еще хоть слово, снаружи коридора послышался другой голос. Громкий. До смешного уверенный. Настолько неподходящий этому месту и минуте, что даже страх на секунду отступил. Локхарт. - Профессор Макгонагалл! - донеслось из-за двери. - Я думаю, нам всем сейчас нужно сохранять выдержку и... Дальше он не договорил, потому что вошел, увидел открытую шахту, лица, Макгонагалл и понял примерно половину происходящего. - А, - сказал он. Это был один из самых человеческих звуков, которые они когда-либо от него слышали. Макгонагалл посмотрела на него с совершенно особенным выражением. - Профессор Локхарт, - сказала она так ровно, что стало ясно: терпение кончилось. - Насколько мне помнится, вы еще недавно уверяли преподавательский стол, что точно знаете, где находится Тайная комната, и лишь ждете удобного момента, чтобы ее открыть. Локхарт моргнул. - Я... что ж... разумеется, в общем и целом... - Прекрасно, - сказала Макгонагалл. - Удобный момент настал. Мисс Уизли похищена. Вход найден. Если вы действительно знаете, как действовать, действуйте. Спраут отвернулась слишком резко. Чтобы не рассмеяться. Или не сказать что-нибудь, за что потом пришлось бы извиняться. Локхарт побледнел прямо на глазах. Даже волосы у него, казалось, потускнели. - Я... полагаю... мне следует подготовиться, - произнес он с жалкой попыткой вернуть голосу хоть какой-то блеск. - Это дело, видите ли, требует... тактического... - Конечно, - сказала Макгонагалл. - Мы все понимаем. Ступайте. Мы будем ждать вас в вашем кабинете через пять минут. Локхарт кивнул. Раз. Другой. Потом исчез так быстро, как только позволяли достоинство и испуг. Рон, все еще белый как стена, перевел взгляд с двери на Макгонагалл. - Он же ничего не знает. - Безусловно, - сухо сказала Макгонагалл. Вот только в этой сухости уже не было никакого терпения. Макгонагалл велела старостам остаться у входа в коридор и никого не подпускать. Потом повернулась к троим мальчикам. - Вы возвращаетесь в гостиные. Немедленно. И не спорьте со мной сейчас, если не хотите пожалеть об этом до выпускного. Рон открыл рот. Закрыл. Гарри сжал палочку крепче. Александр ничего не сказал. Потому что в глубине, далеко под ними, очень слабой, почти неразличимой искрой жила Джинни. Жива. Это знание пришло так внезапно и так отчетливо, что Александр даже пошатнулся. Спраут сразу посмотрела на него. - Что? - Она жива, - сказал он прежде, чем успел решить, стоит ли это говорить вслух. - Пока. Рон рвано выдохнул. Гарри резко повернулся к нему. Макгонагалл замерла на полшага, потом очень быстро кивнула. Не как утешению. Как факту. - В гостиные, - повторила она жестче. - Сейчас же. Они подчинились. Во всяком случае, на глазах у взрослых. Вышли в коридор. Дошли до поворота. И только там Рон, уже почти задыхаясь от злости и страха, прошептал: - Мы же не вернемся в башню. Это не было вопросом. Гарри покачал головой. Лицо у него стало слишком спокойным. И именно от этого Александр поверил ему сразу. - Нет, - сказал Гарри. - Не вернемся. - Локхарт сбежит, - сказал Александр. - Конечно сбежит, - отозвался Рон. - Он бы и себя бросил, если бы мог сделать это достаточно героически. - Значит, надо идти за ним, - сказал Гарри. Они посмотрели друг на друга. Никаких великих слов не понадобилось. Потому что выбора уже не было. К кабинету Локхарта они добрались быстро. Не бегом, но так, как идут люди, которым уже не до школьных правил. В коридорах царила та новая паника, что всегда хуже первой - открытая, сбивчивая, ломающая воздух. Джинни пропала. Тайная комната. Еще одна Уизли. Вход найден? Нет? Кто знает? Кто видел? Замок дрожал от этих полувопросов. В кабинете Локхарта было пусто. Точнее, почти пусто. Дверцы шкафа открыты. Чемодан распахнут. На столе - хаос из пергаментов, фотографий, шляп, флаконов с чем-то слишком золотистым и слишком бесполезным. И сам Локхарт, торопливо сгребающий вещи в чемодан с таким видом, будто весь замок внезапно воспылал к нему любовью, от которой надо срочно спасаться бегством. Он обернулся на звук двери. Увидел троих мальчиков. И сразу понял, что поздно. Рон двинулся вперед первым. - Вы трус, - сказал он. Локхарт вытянулся. - Мистер Уизли, я бы попросил... - Вы ничего не знаете, - резко сказал Гарри. - Я, конечно, предпочел бы не обсуждать некоторые профессиональные тонкости с... - Вы ничего не знаете, - повторил Гарри, и теперь это прозвучало уже не как догадка, а как приговор. Локхарт открыл рот. Потом, видимо, решил, что смысла больше нет. - Разумеется, не знаю! - выпалил он. - Думаете, хоть одно из того, что пишут на обложках, происходит именно так? Сами подумайте! Если человек хочет жить хорошо, выглядеть блестяще и иметь поклонников, ему не обязательно самому сталкиваться со всей этой грязью лицом к лицу! Рон издал звук, похожий на задушенный вой. Гарри шагнул вперед. Александр - тоже. Не сговариваясь. Просто потому, что теперь все было слишком ясно. Локхарт не просто бесполезен. Он сейчас уйдет, если они позволят. - Нет, - сказал Александр. Слово вышло тихим. Но Локхарт почему-то резко замолчал и посмотрел именно на него. - Вы пойдете с нами, - сказал Александр. Локхарт нервно усмехнулся. - Боюсь, мистер... при всем уважении, но вы не вполне понимаете, как устроен взрослый мир. - Очень надеюсь, что не так, как вы, - отрезал Гарри. В следующую секунду все произошло быстро. Локхарт рванулся к столу. К палочке. Рон, конечно, бросился первым. Гарри - за ним. Александр не успевал схватить Локхарта раньше, зато успел другое. Пространство между взрослым волшебником и столом резко уплотнилось. Не щитом. Не ударом. Тем самым коротким, знакомым уже удержанием, которое не дает вещи попасть туда, куда она летит. Рука Локхарта словно ударилась о стекло. Он вскрикнул от неожиданности. Гарри уже выхватил палочку. Рон - тоже. Локхарт застыл. На лице у него было то самое выражение, которое внезапно делает красавца обыкновенным человеком - испуганным, жалким и очень сильно не соответствующим собственным портретам. - Встали, - сказал Рон. - Или что? - слабо попытался огрызнуться Локхарт. - Или я придумаю, - сказал Гарри. И почему-то после этого Локхарт действительно встал. В туалет Миртл они возвращались почти бегом. Коридоры уже гудели. Не так, как раньше. Открыто. Панически. Школа наконец перестала делать вид, что это просто длинная страшилка, которую можно пережить до следующего урока. Миртл увидела их и взвизгнула: - Опять вы! Я начинаю думать, что вам здесь нравится! На этот раз никто ей не ответил. Открытая шахта все еще чернела под раковиной. В воздухе висела старая, мокрая мерзость. Локхарт уставился на отверстие и попятился. - Я не думаю, что... - Никого не интересует, что вы думаете, - сказал Рон. Гарри уже стоял у края. Александр - рядом. Он очень ясно чувствовал: Джинни внизу. Жива. Но слабо. И где-то совсем рядом с этим знанием тянулась другая вещь - густая, древняя, скользкая, как длинная тень по воде. - Первым пойду я, - сказал Гарри. - Вторым я, - сразу сказал Александр. Рон открыл рот. - Почему не... - Потому что, если что-то случится сразу, мне нужно быть рядом, - сказал Александр. Это прозвучало жестче, чем он хотел. Но сейчас не было сил подбирать мягче. Рон поморщился. Но спорить не стал. Гарри наклонился к раковине и еще раз прошипел открывающее слово. Механизм внутри стены загудел, подтверждая: да, вход действительно здесь, под школьным туалетом, под кафелем, под всеми годами удобной лжи. Черная шахта дышала сыростью. Гарри опустился первым. Нашел ногами выступы. Исчез ниже края. Александр шагнул следом. На секунду он почувствовал на себе взгляд. Поднял голову. В дверях, за спиной Локхарта, стоял Седрик. Он, видимо, прибежал уже после того, как Макгонагалл разогнала половину крыла. Не успел ни сказать, ни остановить, ни даже подойти ближе. Просто стоял там, бледный, слишком тихий, и смотрел прямо на него. Времени на слова не было. Да и слов тоже. Но эта секунда ударила сильнее, чем весь холод шахты. Александр не знал, что именно отразилось у него на лице. Наверное, только одно: я вернусь. Или, по крайней мере, очень хочу вернуться. Седрик едва заметно качнул головой. Не "нет". Не "стой". Скорее что-то вроде: только попробуй не вернуться. И именно это Александр понес с собой вниз, когда ухватился за скользкий край и начал спускаться. Камень был мокрым. Воздух - спертым, старым, словно здесь десятилетиями не открывали ничего живого. От стен тянуло водой, плесенью и гнилью. Гарри уже ждал внизу, палочка в руке, лицо бледное и очень собранное. Следом спустили Локхарта. Потом Рона. Вверху круг света еще несколько секунд держался открытым, а потом раковина с тяжелым скрежетом закрылась. И в ту же секунду они остались под школой. Ниже Хогвартса. Ниже коридоров, классов, лестниц и всего того, что еще недавно называлось просто школой. Перед ними тянулся огромный, круглый, слизисто-блестящий трубопровод, по которому могло пройти нечто куда больше любой змеи, которую разум вообще хотел признавать реальной. Гарри поднял палочку выше. - Она там, - сказал Александр раньше, чем успел сдержать это. Трое сразу посмотрели на него. Даже Локхарт. - Ты чувствуешь? - тихо спросил Гарри. Александр кивнул. Очень слабо. Очень глубоко. Но да. Рон выдохнул сквозь зубы. - Тогда идем. И они пошли вперед, туда, где школа кончалась и начиналось то, что слишком долго жило ниже нее.