Мир за окном — всё тот же. Жестокий, опасный, непредсказуемый.

Глава 1. Утро, которое не приносит облегчения Ты просыпаешься от того, что не можешь пошевелиться. Тяжесть. Гора. Кто-то держит тебя так, будто ты единственная ценность в мире, который сгорел дотла. Ты открываешь глаза — потолок чужой комнаты на заброшенной военной базе. Серый, бетонный, с трещиной, похожей на карту какого-то несуществующего государства. Где-то слева за стенкой тихо гудит вентиляция — единственный звук, который доказывает, что в этом мире ещё осталось электричество. Ты пытаешься пошевелить рукой, но не можешь. Чья-то ладонь лежит поперёк твоего живота, тяжёлая, широкая, с длинными пальцами, которые даже во сне кажутся угрожающими. Ты опускаешь взгляд — и видишь бледную кожу, светлые волоски на предплечье, старый шрам, пересекающий запястье. Гоуст. Твоё сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. Ты вспоминаешь вчерашнее — не постепенно, а одним болезненным ударом, как будто кто-то открыл шлюз, и вся грязь хлынула наружу. Джонни. Его голодные губы у твоей шеи. Газ, сжимающий твои волосы. Прайс, наблюдающий из кресла с сигарой. Шлепки. Сперма на лице. Слёзы, которые никто не вытирал, пока ты не кончила. А потом — Гоуст. Он был другим. Или тебе просто хочется так думать, потому что иначе ты сойдёшь с ума? Ты задерживаешь дыхание, пытаясь понять, что чувствуешь сейчас. Между ног — тупая, пульсирующая боль, как после очень долгой пробежки. Задница горит, поясница ноет. На внутренней стороне бедра запёкшаяся кровь — ты не помнишь, откуда она взялась. Где-то в глубине живота ещё теплится странное, тянущее ощущение, от которого хочется то ли плакать, то ли ударить кого-нибудь. Ты не делаешь ни того, ни другого. Вместо этого ты смотришь на руку Гоуста. Она неподвижна. Он спит — ты слышишь его ровное, глубокое дыхание у себя за спиной. Каждые несколько секунд его грудная клетка расширяется, прижимая тебя к матрасу ещё сильнее. Он не просто обнимает тебя. Он держит тебя в плену. Ты осторожно, как мышка под лапой кота, пытаешься приподнять его руку. Результат — ноль. Он даже не шевелится, просто его пальцы чуть сжимаются на твоём животе, и ты замираешь, как нашкодивший щенок. Сердце стучит так громко, что, наверное, это слышно в соседней комнате. «Ты когда-нибудь спала с мужчиной, который мог бы убить тебя одним движением?» — спрашивает внутренний голос. Голос той тебя, прежней, которая жила в другом мире, с другими людьми. Соседи. Их дети. Старушка с заготовками. Все мертвы. Все, кроме тебя. Ты не отвечаешь. Ты вообще перестала отвечать себе прежней после того, как зарыла топор в череп мальчика с третьего этажа. — Не спишь. Голос Гоуста звучит так неожиданно, что ты дёргаешься всем телом. Он говорит тихо, хрипло, как человек, который только что проснулся и ещё не успел надеть маску — во всех смыслах. Голос без маски оказывается ниже, чем ты ожидала. И в нём нет той ледяной отстранённости, которой ты боялась всё это время. Он звучит... уставшим. — Я… — ты сглатываешь. Горло пересохло, язык кажется наждачной бумагой. — Да. Не сплю. Гоуст молчит несколько секунд. Его рука всё ещё лежит на твоём животе, но хватка становится чуть слабее. Он не убирает её — просто даёт тебе немного воздуха. — Как себя чувствуешь? Вопрос такой обыденный, такой нормальный, что ты на мгновение забываешь, где находишься. Как будто ты просто провела ночь с парнем, а не была… Не была тем, чем ты была. «Не приукрашивай. Тебя трахали четверо мужчин. Ты кончала. Ты плакала. Ты просила пощады». — Нормально, — шепчешь ты. Гоуст не отвечает. Его молчание тяжелее любых слов. Ты чувствуешь, как он чуть приподнимается на локте, и его тень накрывает тебя целиком. Он смотрит сверху вниз — даже сейчас, лёжа, он кажется огромным. Его глаза — светло-карие, почти жёлтые на утреннем свету, пробивающемся сквозь грязное окно — изучают твоё лицо. Ты не знаешь, что он ищет. Слабость? Страх? Благодарность? Ты опускаешь взгляд. На его шее — свежий синяк. Твой? Ты помнишь, как в какой-то момент вцепилась в него зубами, когда боль стала невыносимой. — Не ври мне, — говорит он наконец. — Это оскорбительно. Ты поднимаешь глаза. В его тоне нет угрозы — только усталая констатация факта. Как будто он говорит: «Я знаю, что ты чувствуешь. Ты можешь не врать. Это бесполезно». — Мне больно, — выдавливаешь ты. — И стыдно. Гоуст кивает. Один раз. Медленно. И потом делает нечто, чего ты совсем не ожидаешь — он убирает руку с твоего живота, садится на край койки и натягивает штаны. Молча. Не глядя на тебя. — Вставай, — говорит он. — Умывайся. Скоро завтрак. И уходит. Даже не посмотрев, встала ли ты. Даже не спросив, нужна ли тебе помощь, чтобы дойти до душа. Просто встал и вышел, оставив тебя на заправленной койке с запёкшейся кровью на бёдрах и вопросом, на который нет ответа. «Почему он был нежным?» «Почему он ушёл?» «Почему он вообще пришёл?» Ты сидишь на койке несколько минут, глядя в стену. Ноги дрожат, когда ты пытаешься встать — мышцы ноют так, будто ты пробежала марафон, а потом попала под поезд. Между ног всё ещё саднит, и каждый шаг отдаётся тупой пульсацией. Ты находишь свою футболку на полу — растянутую, в пятнах, пахнущую чужим потом. Штаны валяются под койкой. Трусы… трусов нет. Ты обводишь комнату взглядом, но их нигде не видно. Кто-то их забрал. Или выкинул. Ты надеваешь только штаны и футболку, игнорируя отсутствие белья. Ткань грубо трётся о воспалённую кожу, и ты закусываешь губу, чтобы не зашипеть. «Терпи», — говорит внутренний голос. — «Ты теперь всегда будешь терпеть». --- Коридоры базы пустынны и холодны. Твои шаги гулко отдаются от бетонных стен, и каждый звук кажется тебе слишком громким. Где-то далеко слышны голоса — мужские, низкие, они переговариваются о чём-то, не повышая тона. Ты идёшь на звук воды. В конце коридора — дверь с табличкой «Душевая». Ты толкаешь её, и она со скрипом открывается. Внутри никого. Четыре кабинки, все с дырявыми шторками. Из одной до сих пор капает вода — кто-то пользовался недавно. Ты заходишь в дальнюю, закрываешь шторку и просто стоишь несколько секунд, прислонившись лбом к холодной кафельной стене. «Ты в порядке?» — спрашивает кто-то в твоей голове. Голос не твой. Ты больше не знаешь, какой у тебя голос. «Нет», — отвечаешь ты. — «Я не в порядке. Я никогда больше не буду в порядке». Ты включаешь воду. Она ледяная — горячая давно закончилась. Ты всё равно залезаешь под струю, шипя от холода, и начинаешь оттирать кровь с бёдер. Кровь не твоя. Ты понимаешь это, когда смываешь последние розовые разводы. Чья же? Джонни? Газа? Прайса? А может, это была твоя — там, внизу, где всё горело и болело, когда Гоуст входил в тебя последним. Ты не знаешь. Ты не хочешь знать. Вода течёт по лицу, смешиваясь со слезами, которые ты даже не заметила. Ты плачешь молча, беззвучно, как научилась за последние недели. Потому что громкий плач привлекает мертвецов. А теперь ещё и мужчин. «Они и так знают, что ты плачешь», — говорит внутренний голос. — «Им плевать». Ты закрываешь лицо руками и давишься всхлипом. --- Завтрак проходит в столовой — большой комнате с длинными столами и разбитыми окнами, заколоченными досками. Кто-то принёс свечи — они тускло мерцают, отбрасывая пляшущие тени на лица. Все четверо уже сидят за столом, когда ты входишь. Джонни поднимает голову первым и улыбается — той самой улыбкой, от которой у тебя раньше теплело в груди, а теперь хочется сбежать. — А вот и наш птенчик! — он хлопает ладонью по скамейке рядом с собой. — Живая, отоспавшаяся. Как спалось? Ты не отвечаешь. Садишься на противоположный конец стола, подальше от него. Джонни хмурится, но ничего не говорит. Прайс сидит во главе стола. В руке — неизменная сигара, хотя он её не зажёг. Он смотрит на тебя спокойно, изучающе, как смотрят на новобранца, которого только что проверили в деле. — Ешь, — кивает он на тарелку перед тобой. Консервированная фасоль, кусок хлеба, кружка мутной воды. Ты берёшь ложку. Рука дрожит. Газ сидит справа от Прайса, молча жуёт и не поднимает глаз. На его скуле — царапина. Твоя? Ты помнишь, как в какой-то момент вцепилась ему в лицо ногтями, когда он зажимал тебе рот. Гоуст — в дальнем углу, отдельно от всех. Он не ест, просто смотрит в стену, и его лицо скрыто маской. Ты не видишь его глаз, но знаешь, что он смотрит на тебя. Всегда смотрит. — Ты сегодня идёшь с нами, — говорит Прайс. Ты поднимаешь голову. — За припасами. Мы нашли склад в двух милях отсюда. Нужны руки. «Нужны руки». Или «нужно тело, которое можно подставить под пули вместо своего»? — Хорошо, — говоришь ты. Голос звучит ровно, без эмоций. Ты сама удивляешься этому. Джонни довольно кивает. Газ мельком бросает на тебя взгляд — быстрый, оценивающий — и снова отворачивается. — Возьмёшь свой топор, — добавляет Прайс. — Будешь прикрывать тыл. Ты киваешь. В комнате повисает тишина. Слышно только, как жуёт Газ и где-то за стеной скребётся ветка. — Гоуст, — Прайс поворачивается к нему. — Ты с ней пойдёшь. Не вопрос. Утверждение. Гоуст молчит несколько секунд, потом чуть наклоняет голову. Жест, который можно истолковать как согласие. Твоё сердце снова начинает биться быстрее. --- Ты выходишь на улицу через час. Солнце уже высокое — бледное, выцветшее, как старый плакат на стене гаража. Воздух пахнет гарью и сухой травой. Где-то далеко, в нескольких кварталах, бредёт одинокий мертвец, и его тень ползёт по асфальту, как огромный таракан. Ты сжимаешь топор в руке. Древко влажное от пота. Гоуст стоит в трёх шагах позади тебя. Ты чувствуешь его присутствие — тяжёлое, давящее, как грозовая туча перед бурей. Он молчит. Не даёт указаний, не командует. Просто стоит и ждёт. Джонни выходит из базы с рюкзаком, набитым пустыми бутылками для воды. Он улыбается тебе, подмигивает. — Береги птенчика, Элти, — бросает он Гоусту. — Это наше сокровище. Гоуст не отвечает. Даже не смотрит в его сторону. Прайс выходит последним, застёгивает кобуру на поясе, окидывает взглядом группу. — Выдвигаемся, — коротко бросает он. — Без глупостей. Вы идёте через город. Мёртвый город — выбитые витрины магазинов, перевёрнутые машины, высохшие лужи крови на асфальте. Тишина стоит такая, что слышно, как ветер перекатывает пустые банки по мостовой. Ты идёшь последней, сразу за Гоустом. Он движется бесшумно, как призрак, и ты стараешься копировать его походку — ставить ногу с носка, не шаркать, не дышать слишком громко. Джонни и Газ идут впереди, переговариваются вполголоса. Прайс — в центре, как будто он солнце, вокруг которого вращаются планеты. Ты смотришь на широкую спину Гоуста и думаешь о том, почему он пришёл к тебе ночью. Ему не нужно было. Остальные уже взяли своё. Он мог просто лечь и спать, как они. Но он пришёл. Обнял. Поцеловал. Был… нежным? «Не путай нежность с удобством», — говорит внутренний голос. — «Ты была тёплой и мягкой. Вот и всё». Ты хочешь верить, что это было что-то большее. Но ты уже научилась не верить ничему. — Стоять, — шепчет Прайс, поднимая кулак. Все замирают. Впереди, за углом дома, слышен звук — чавкающий, влажный, ритмичный. Ты знаешь этот звук. Мертвецы, пожирающие что-то. Газ беззвучно достаёт нож. Джонни снимает с плеча винтовку. Прайс жестом показывает: обойти. Ты сжимаешь топор так, что костяшки белеют. Гоуст вдруг оказывается рядом с тобой — настолько близко, что ты чувствуешь жар его тела через ткань куртки. Он наклоняется к твоему уху и шепчет: — Не отходи от меня. Что бы ни случилось. Ты киваешь, не поворачивая головы. Вы обходите здание с тыла. Мертвецов трое — два мужчины и женщина в разодранном платье. Они склонились над телом какого-то бедолаги, который не успел убежать. Газ и Джонни работают синхронно — быстро, тихо, без лишних движений. Газ заходит слева, Джонни справа. Ножи входят в черепа с влажным хрустом, и через десять секунд всё кончено. Ты смотришь на это и не чувствуешь ничего. Ни отвращения, ни страха. Только пустоту. «Я выживу», — думаешь ты. — «Я уже выжила. Теперь буду жить».