Мир за окном — всё тот же. Жестокий, опасный, непредсказуемый.

Глава 2. Вечер, в котором нет света Ты не помнишь, как заснула после ухода Прайса. Помнишь только, что проснулась от того, что кто-то трясёт тебя за плечо. Мир плывёт перед глазами, как под водой — размытый, тёплый, нереальный. — Вставай, птенчик. — Голос Джонни звучит удивительно мягко. — Ужин готов. Ты садишься, моргая. В комнате уже темно — кто-то зажёг свечу, и её пламя отбрасывает пляшущие тени на стены. Джонни сидит на корточках рядом с койкой, и его лицо в этом свете кажется почти красивым. Почти добрым. — Ты пропустила весь день, — он улыбается, но в улыбке нет прежнего голода. — Прайс сказал, не будить. Ты нужна нам отдохнувшей. «Нужна нам отдохнувшей». Не «ты заслужила отдых». Не «ты устала». А «ты нужна». Как вещь, которая лучше работает, если её не перегружать. Ты всё равно киваешь и встаёшь. Ноги слушаются лучше, чем утром — боль стала тупой, фоновой, как зуб, который ноет, но терпимо. Джонни протягивает тебе руку. Ты смотришь на неё несколько секунд — широкую ладонь, мозолистые пальцы, тёмные волоски на запястье. Рука, которая вчера сжимала твои бёдра так, что остались синяки. Ты берёшь её. Джонни сжимает твои пальцы чуть крепче, чем нужно, и тянет вверх. Ты поднимаешься, и он не отпускает. Просто идёт рядом, держа за руку, как будто вы пара, как будто ничего не случилось. Как будто ты сама выбрала это. --- Ужин в столовой проходит тише, чем завтрак. Все устали после вылазки, даже Прайс выглядит помятым. Газ жуёт молча, уставившись в одну точку. Гоуст, как всегда, в стороне — сегодня он без маски, и ты впервые видишь его лицо целиком. Он некрасивый. Не в том смысле, что уродливый — просто обычный. Бледная кожа, глубоко посаженные глаза, тонкие губы. Лёгкая щетина, рыжеватая, почти незаметная. Нос с горбинкой — наверное, ломали. Но есть в его лице что-то такое, от чего трудно отвести взгляд. Какая-то усталая, разбитая красота, как у старых военных фотографий, которые ты видела в интернете задолго до того, как мир рухнул. Люди, которые видели слишком много и перестали чувствовать. Гоуст замечает твой взгляд и смотрит в ответ. Ты опускаешь глаза первой. — Сегодня ночью я на посту, — говорит Прайс, отодвигая пустую тарелку. — Джонни, ты с ней. Джонни кивает, не скрывая довольной улыбки. Ты сжимаешь ложку так, что она впивается в ладонь. — Газ, ты проверяешь периметр перед сном. Гоуст — спишь до полуночи, потом меняешь Прайса. Гоуст молчит. Это принимается за согласие. Ты доедаешь фасоль, хотя она уже не лезет. Каждый кусок встаёт поперёк горла, но ты жуёшь и глотаешь, потому что завтра снова идти за припасами, а без сил ты никому не нужна. Даже себе. --- Комната, когда вы возвращаетесь, кажется меньше, чем утром. Или это Джонни заполняет её собой — его плечи, его руки, его запах пота и пороха. Он закрывает дверь и прислоняется к ней спиной, скрестив руки на груди. Смотрит на тебя. Ждёт. Ты стоишь посередине комнаты, не зная, куда деть руки. Футболка слишком тонкая, штаны слишком низко сидят на бёдрах. Ты чувствуешь себя голой, хотя одета. — Иди сюда, — говорит Джонни тихо. Ты делаешь шаг. Второй. Третий. Он не двигается, пока ты не подходишь вплотную. Тогда его руки поднимаются и ложатся тебе на талию — широкие, горячие, тяжёлые. Он смотрит на тебя сверху вниз, и в его глазах нет той животной спешки, что была вчера. Есть что-то другое. Почти нежность. — Ты боишься меня? — спрашивает он. Ты молчишь. Потом качаешь головой. — Врёшь, — он улыбается краешком губ. — Но это ничего. Со временем перестанешь. Он тянет тебя к себе, и ты утыкаешься носом ему в грудь. Футболка пахнет стиральным порошком — откуда он его взял? — и под ней чувствуется твёрдые мышцы, горячая кожа, ровное биение сердца. Джонни обнимает тебя. Просто обнимает — без попыток залезть под одежду, без поцелуев. Его подбородок ложится на твою макушку, руки смыкаются на спине, и ты чувствуешь, как он выдыхает — долго, шумно, как человек, который наконец-то может расслабиться. — Ты даже не представляешь, как я ждал этого, — бормочет он тебе в волосы. — Не секса. А вот этого. Чтобы просто держать кого-то. Тёплого. Живого. Ты замираешь. Это не похоже на то, что ты ожидала. Ты готовилась к тому, что он снова набросится, разденет, будет грубым и жадным. А он стоит и держит тебя, как будто ты — единственное, что у него осталось. — Я не хотел быть таким, как вчера, — продолжает он, и голос звучит глухо, приглушённо. — Но я не мог больше ждать. Ты понимаешь? Ты не понимаешь. Но киваешь. Джонни отстраняется, заглядывает в лицо. Его глаза — серые, почти прозрачные при свечах — изучают тебя с какой-то щемящей серьёзностью. — Я не буду тебя насиловать, — говорит он. — Ты мне не для этого нужна. — А для чего? — голос срывается на шёпот. Джонни молчит несколько секунд. Потом усмехается — горько, по-взрослому. — Чтобы не сойти с ума, — говорит он. — Чтобы помнить, что я ещё человек. Он целует тебя — в этот раз медленно, почти невесомо. Его губы пахнут табаком и чем-то сладким — консервированными персиками, которые вы нашли на складе. Ты не отвечаешь на поцелуй, но и не отстраняешься. Стоишь как статуя, пока он водит губами по твоим губам, по щеке, по шее. — Ты такая мягкая, — шепчет он. — Как будто из другого мира. Его руки скользят под футболку, и ты напрягаешься, но он не лезет выше талии. Просто гладит кожу на спине — медленно, успокаивающе, как гладят испуганное животное. — Ложись, — говорит он. — Я ничего не буду делать сегодня. Просто поспим. Ты не веришь ему. Но ты настолько устала, что даже страх не может пересилить желание закрыть глаза. Вы ложитесь на узкую койку. Джонни обнимает тебя со спины, подтыкает колени под твои, укладывает голову на сгиб локтя. Его дыхание щекочет затылок, рука лежит на твоём животе — тяжёлая, но неподвижная. — Спи, птенчик, — шепчет он. — Я посторожу. И ты засыпаешь. Впервые за долгое время — без слёз. --- Следующие три дня превращаются в странную, жёсткую рутину. Утро: ты встаёшь, умываешься ледяной водой, ешь то, что дают. День: вылазка за припасами, мёртвые города, мёртвые люди, хруст черепов под топором. Вечер: ужин при свечах, усталые лица, тишина. Ночь: Джонни приходит к тебе. Он не трогает тебя. Во всяком случае, не так, как в первый раз. Он обнимает, целует в макушку, иногда гладит по спине или по животу. Говорит — много, тихо, бессвязно. О том, как было до. О семье, о которой он не говорит с остальными. О собаке, которая ждала его дома и которую он никогда больше не увидит. — У тебя была собака? — спрашиваешь ты в одну из ночей. — Овчарка. Мейзи. — Джонни усмехается в темноте. — Она была умнее меня. И добрее. Ты не знаешь, что ответить. У тебя никогда не было собаки. Были соседи. Дети, которых ты убила, когда они превратились в мертвецов. Ты не говоришь ему об этом. Не время. Не место. — Я хотел бы, чтобы ты её увидела, — добавляет он тихо. — Она бы тебя полюбила. Ты пахнешь как дом. Ты не знаешь, что это значит — пахнуть как дом. Но тебе почему-то приятно. На четвёртую ночь он просит: — Потрогай меня. Твоё сердце пропускает удар. Ты лежишь неподвижно, притворяясь, что не расслышала. — Пожалуйста, — добавляет он. — Просто потрогай. Мне нужно почувствовать, что я не один. Ты медленно, как сквозь сон, протягиваешь руку и кладёшь её ему на грудь. Сердце бьётся ровно и сильно — тук-тук, тук-тук. Живое. Настоящее. Джонни накрывает твою ладонь своей и сжимает. — Спасибо, — шепчет он. — Ты даже не представляешь, как много это значит. Ты не представляешь. Но почему-то в груди становится тепло. --- Газ подходит к тебе на пятый день. Вы вдвоём в столовой — остальные ушли проверять южный периметр базы. Газ моет ножи в тазу с водой, ты сидишь за столом и чистишь консервную банку, чтобы использовать её как кружку. — Не больно? — спрашивает он, не поднимая головы. — Что? — Спина. Я видел синяки. Ты замираешь. Футболка скрывает следы, но Газ, наверное, заметил, когда ты нагибалась за банкой. — Нормально, — говоришь ты. — Джонни тяжеловат для такой, как ты. Ты поднимаешь голову. Газ смотрит на тебя — и в его взгляде нет насмешки или похоти. Только холодное, спокойное любопытство. — Он не насилует меня, — ты не знаешь, зачем оправдываешься. — Он просто… обнимает. — Знаю, — кивает Газ. — Я сплю в соседней комнате. Слышу, как он говорит. Ты краснеешь. Газ замечает это и — впервые за всё время — улыбается. Улыбка у него кривая, немного грустная. — Ты ему нравишься, — говорит он. — По-настоящему. Он не такой, как кажется. — А какой он? Газ задумывается, вытирает нож и кладёт его на стол. — Он был полицейским. В Шотландии. Его напарника убили при задержании — прямо у него на глазах. Он тогда сорвался. Уволился. Уехал в Америку, чтобы начать новую жизнь. — Газ смотрит в окно, за которым качаются голые ветки. — А потом начался ад. И он снова взял в руки оружие. Только теперь уже не ради закона. Ради выживания. — Почему ты мне это рассказываешь? Газ пожимает плечами. — Потому что ты должна знать, кто мы. Не как чудовищ, а как людей. Это поможет тебе не сломаться. Он встаёт, забирает ножи и уходит. Ты остаёшься сидеть, глядя на свою кружку из консервной банки. «Не как чудовищ, а как людей». Может быть, Газ прав. Может быть, если ты узнаешь их настоящими — со страхами, болью, прошлым — тебе станет легче. Или тяжелее. Ты пока не знаешь. --- Прайс зовёт тебя к себе вечером того же дня. — Присядь, — кивает он на стул напротив. Ты садишься. В его комнате пахнет сигарами и старыми бумагами — на столе разложены карты, какие-то списки, обрывки дневников. — Ты справляешься, — говорит он. Не вопрос, не комплимент. Констатация факта. — Стараюсь. — Этого достаточно. — Он зажигает сигару, и сизый дым плывёт к потолку. — Я сомневался в тебе сначала. Думал, ты сломаешься в первую же неделю. — Я ещё могу, — отвечаешь ты. Прайс усмехается — коротко, безрадостно. — Не сломаешься. Ты жёстче, чем кажешься. Те, с кем ты была до нас — соседи — они не зря тебя учили. Ты вздрагиваешь. Ты не рассказывала ему о соседях. Никому не рассказывала. Прайс замечает твою реакцию, но ничего не говорит. — Я позвал тебя не поэтому, — продолжает он. — Я хочу, чтобы ты начала учиться стрелять. Ты поднимаешь глаза. — Топор — это хорошо, но рано или поздно ты не добежишь. Или их будет слишком много. — Он достаёт из ящика пистолет — чёрный, тяжёлый, страшный. — Начнём завтра. — Почему вы мне доверяете оружие? Прайс смотрит на тебя долго, пристально. — Потому что ты одна из нас. — Он вкладывает пистолет тебе в руки. Он тяжёлый, холодный, пахнет маслом. — И потому что ты не сможешь убить никого из нас. Ты слишком зависишь от нас, чтобы рисковать. Он прав. Ты это знаешь. И от этого знания становится тошно. — А если я всё-таки попытаюсь? Прайс выдыхает дым ей в лицо. — Не пытайся. --- Гоуст ждёт тебя в коридоре, когда ты выходишь от Прайса. Ты не слышала его шагов — он просто материализовался из темноты, как призрак. Ты вздрагиваешь, прижимая пистолет к груди. — Не пугай меня так, — выдыхаешь ты. — Не буду, — он говорит тихо, и в его голосе нет обещания. Просто слова. Он делает шаг вперёд, и ты инстинктивно отступаешь к стене. Гоуст останавливается в шаге от тебя, смотрит сверху вниз. Без маски его лицо кажется уязвимым — почти подростковым, несмотря на шрамы и жёсткую линию челюсти. — Ты не боишься меня, — говорит он. — Ты боишься того, что я могу сделать. — Это одно и то же. — Нет. — Он качает головой. — Страх перед человеком — это одно. А страх перед тем, кем ты сама становишься рядом с ним — другое. Ты молчишь. — Ты не станешь ими, — продолжает Гоуст. — Ты слишком… чистая. — Он произносит это слово так, будто оно имеет вкус. — Но ты привыкнешь. И это нормально. — Нормально — привыкнуть к тому, что тебя используют? Гоуст смотрит на тебя долго, не мигая. Потом делает ещё шаг — и теперь вы почти касаетесь друг друга. Ты чувствуешь его дыхание на своей щеке — тёплое, спокойное. — Ты не права, — говорит он. — Тебя не используют. Тебя… — он замолкает, подбирая слово. — Включают в круг. Мы все здесь по одной причине. Нам некуда идти. Никого нет. Только мы друг у друга. — Ты тоже? — шепчешь ты. — У тебя никого нет? Гоуст не отвечает. Вместо этого он поднимает руку и осторожно, кончиками пальцев, касается твоей щеки. Ледяные пальцы — у него всегда холодные руки. — Был один человек, — говорит он наконец. — Он умер. Я не смог его спасти. — Соседи, — шепчешь ты. — У меня тоже. Все умерли. Я одна выжила. Гоуст кивает. Он знает. Конечно, он знает — они, наверное, обыскивали твои вещи, пока ты спала. — Я не буду врать, что понимаю твою боль. Моя боль другая. — Он убирает руку. — Но я знаю, что такое быть одной. И я не хочу, чтобы ты чувствовала то же самое. Он уходит, растворяясь в темноте коридора, а ты стоишь, прижимая к груди холодный пистолет, и думаешь о том, что только что произошло. «Не хочет, чтобы я чувствовала то же самое». Может быть, Гоуст — самый опасный из них. Не потому, что он сильнее или страшнее. А потому, что он заставляет тебя чувствовать.