Мир за окном — всё тот же. Жестокий, опасный, непредсказуемый.

Глава 3. Согласие, которое пахнет персиками Прайс учит тебя стрелять на рассвете. База спит — только вы двое стоите во внутреннем дворе, окружённом бетонными стенами. Небо над головой серое, как старое одеяло, и первый свет едва пробивается сквозь тучи. — Стой ровнее, — командует Прайс, обходя тебя со спины. — Ноги шире. Центр тяжести ниже. Ты слушаешься, хотя руки дрожат. Пистолет кажется неподъёмным — чёрный, холодный, живой. Прайс встаёт сзади, почти вплотную, и его руки накрывают твои. Он поправляет хват, вкладывает указательный палец на спусковой крючок. — Смотри на цель, — его голос звучит у самого уха, низкий, спокойный. — Не на пистолет. Цель — это всё. Остальное не важно. Ты смотришь на пустую банку, которую он поставил на ограждение. Жестяная мишень, покрытая ржавчиной. — Выдохни. На половине выдоха — жми. Ты выдыхаешь. Жмёшь. Выстрел бьёт по ушам, отдаётся в запястье, в плече, в позвоночнике. Банка подпрыгивает и падает. — Не попала, — констатирует Прайс. — Но ствол не улетел в небо. Уже хорошо. Он отходит, скрещивает руки на груди. — Ещё раз. Ты целишься снова. Руки трясутся уже меньше. — Ты знаешь, почему я учу тебя? — спрашивает Прайс, пока ты прицеливаешься. — Чтобы я могла защитить себя. — Не совсем. — Он делает паузу. — Чтобы ты поняла: ты теперь не жертва. Жертвы не стреляют. Жертвы ждут, когда их спасут. А ты сама себя спасаешь. Каждый раз, когда берёшь в руки оружие. Ты выдыхаешь. Жмёшь. Банка слетает с ограждения. — Попала, — говорит Прайс, и в его голосе впервые звучит что-то похожее на одобрение. --- Газ ждёт тебя после стрельбы. Он сидит на крыльце базы, чистит какой-то автомат, разобранный на части. Рядом — кружка с горячей водой и пакетик растворимого кофе. Ты удивляешься, откуда у них кофе, потом понимаешь — нашли на том же складе. — Садись, — кивает он на ступеньку рядом. Ты садишься. Между вами — автомат и запах оружейного масла. — Прайс говорит, у тебя талант, — бросает Газ, не поднимая головы. — Он так сказал? — Сказал, что ты не промахнулась по банке со второго раза. Это талант по его меркам. Ты почти улыбаешься. Почти. Газ собирает автомат с пугающей скоростью — щелчок, щелчок, готово. Кладёт его на колени, поворачивается к тебе. — Ты знаешь, почему Джонни не трогает тебя по ночам? Ты сжимаешь пальцы на коленях. — Потому что он боится, — Газ смотрит прямо на тебя. — Боится, что если начнёт — не сможет остановиться. И тогда ты его возненавидишь. — Я его не ненавижу. — Знаю. — Газ кивает. — И именно это его пугает больше всего. Он протягивает тебе кружку с кофе. Ты берёшь — горячо, горько, невкусно. Но тепло разливается по груди, и это почти утешает. — А ты? — спрашиваешь ты. — Ты чего боишься? Газ молчит долго, очень долго. Птицы где-то вдалеке — живые, настоящие — заливаются трелью. — Что однажды ты посмотришь на меня и увидишь только ту ночь, — говорит он наконец. — А всё, что было до и после — перестанет иметь значение. Ты не знаешь, что ответить. Поэтому просто сидишь и пьёшь горький кофе, пока он не остывает. --- Джонни приходит к тебе раньше обычного. Ты ещё не спишь — сидишь на койке, подобрав колени к груди, и смотришь в тёмное окно. В комнате холодно, дыхание вырывается маленькими облачками. — Можно? — спрашивает он с порога. Ты киваешь. Он садится рядом, не касаясь. Тяжесть его тела продавливает матрас, и ты чуть скатываешься к нему — непроизвольно, просто из-за физики. — Не могу уснуть, — говорит он. — Думаю о тебе. Ты молчишь. — Не так, как ты думаешь, — добавляет он поспешно. — Просто… о том, какая ты. Как ты смотришь на нас. Как ты не плачешь, даже когда больно. — Я плачу, — шепчешь ты. — Просто не при вас. — Знаю. — Его голос мягкий, почти виноватый. — Я слышал. В первую ночь, после того как мы ушли. Ты плакала в подушку. Ты закусываешь губу. Тебе стыдно, хотя не за что. — Джонни, — ты поднимаешь голову и смотришь на него в темноте. Его лицо — серый овал, два блестящих глаза. — Почему ты со мной так… осторожно? Он молчит несколько секунд. Потом тянется к твоей руке, берёт её, переплетает пальцы. — Потому что ты не заслуживаешь того, что мы сделали в первый раз, — говорит он. — Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили. А мы… мы разучились. Забыли, как это. — Но ты пытаешься, — тихо замечаешь ты. — Пытаюсь. — Он усмехается — невесело, но тепло. — У меня плохо получается. Ты смотришь на его руку, лежащую на твоей. Широкая, мозолистая, с обломанными ногтями. Рука, которая убивала. Которая держала тебя за талию. Которая сейчас дрожит — совсем чуть-чуть, почти незаметно. — Научи меня, — шепчешь ты. — Чему? — Любить. Обратно. Джонни замирает. Его дыхание становится глубже, прерывистее. — Ты не знаешь, что просишь, — хрипит он. — Знаю. — Ты поворачиваешься к нему всем телом. — Я прошу тебя показать мне, что это не только боль. Что это может быть… чем-то ещё. Джонни смотрит на тебя долго. Так долго, что ты начинаешь думать — сейчас он встанет и уйдёт. Оставит тебя одну с этими словами, которые ты не должна была говорить. Но он не уходит. Он тянется к твоему лицу, и его ладонь ложится на щеку — горячая, шершавая, нежная. Большим пальцем он проводит по твоей скуле, по губам, по подбородку. — Если я начну, — говорит он, — я не смогу остановиться. Не сегодня. — Не останавливайся, — отвечаешь ты. --- Первый поцелуй — не тот, который был в тот вечер, жадный и грубый. Этот — медленный, вопросительный. Джонни наклоняется к тебе, даёт время отстраниться. Ты не отстраняешься. Его губы пахнут кофе и чем-то солёным — потом, наверное. Они сухие, но становятся влажными, когда он углубляет поцелуй. Ты закрываешь глаза и чувствуешь, как внутри разворачивается что-то тёплое, тягучее, давно забытое. Его рука скользит с твоей щеки на шею, пальцы зарываются в волосы на затылке. Он целует осторожно, как будто ты сделана из стекла, но в его осторожности чувствуется сила — сдерживаемая, готовая вырваться. Ты отвечаешь на поцелуй. Сама. Впервые за всё время. Твои руки поднимаются и ложатся ему на плечи — широкие, твёрдые, живые. Джонни стонет — тихо, сдавленно — и притягивает тебя ближе. — Ты уверена? — шепчет он, отрываясь от твоих губ. Лоб касается лба, дыхание горячее, смешанное. — Нет, — честно отвечаешь ты. — Но я хочу попробовать. Он целует тебя снова — глубже, настойчивее. Его язык проходится по твоей нижней губе, и ты открываешь рот, впуская его. Поцелуй становится влажным, громким, почти неприличным, но тебе не стыдно. Руки Джонни спускаются с твоей спины на талию, замирают на краю футболки. — Можно? — спрашивает он. Ты киваешь. Он стягивает футболку через голову медленно, чтобы не порвать. Ты остаёшься в одном лифчике — старом, выцветшем, с торчащей косточкой. Джонни смотрит на тебя, и в его глазах нет голода. Только благоговение. — Ты красивая, — говорит он. — Ты знаешь? Ты не знаешь. Ты никогда не считала себя красивой. Но сейчас, под его взглядом, начинаешь верить. Он наклоняется и целует твою ключицу. Потом — ямочку между ключицами. Потом — грудь поверх лифчика. Ты выгибаешься, хватая ртом воздух, и Джонни усмехается — довольно, ласково. — Чувствительная, — замечает он. — Хорошо. Он расстёгивает лифчик одним движением — опытная рука, много практики. Ты не думаешь о том, сколько женщин было до тебя. Это не имеет значения. Его губы находят твой сосок, и ты вскрикиваешь — негромко, испуганно. Джонни замирает. — Больно? — Нет, — выдыхаешь ты. — Просто… неожиданно. Он улыбается — в темноте ты видишь эту улыбку, и она не пугает. Она почти нежная. — Я буду медленно, — обещает он. — Если захочешь остановиться — скажи. Ты киваешь, хотя знаешь, что не скажешь. Ты хочешь узнать, что будет дальше. --- Он раздевает тебя медленно, как будто разворачивает подарок. Каждый новый сантиметр кожи — губами, языком, кончиками пальцев. Ты лежишь на спине, и холод простыни смешивается с жаром его рта. Он целует твой живот, пупок, линию трусов. Замирает над ними, поднимает голову. — Можно? — Да. Он стягивает трусы — медленно, чтобы не порвать. Ты остаёшься полностью обнажённой, и стыд приходит мгновенно — горячей волной к щекам, к груди, к животу. Ты хочешь прикрыться, но Джонни перехватывает твои руки. — Не прячься, — просит он. — Ты совершенна. Ты не веришь ему. Но позволяешь смотреть. Он раздевается сам — быстро, без стеснения. Ты видела его тело в ту ночь, но тогда тебе было не до разглядывания. Теперь ты замечаешь шрамы — на боку, на плече, на груди. Старые, белые, и новые — розовые, не до конца зажившие. — Война, — коротко поясняет он, заметив твой взгляд. — С мёртвыми? — С живыми. — Он усмехается горько. — Мёртвые проще. Он ложится рядом, притягивает тебя к себе. Его член упирается тебе в бедро — горячий, твёрдый. Ты вздрагиваешь, но не отстраняешься. — Я не хочу делать тебе больно, — шепчет он. — В прошлый раз я был животным. — Не говори об этом, — просишь ты. — Хорошо. — Он целует тебя в лоб. — Я буду говорить о другом. О том, какая ты тёплая. О том, как хорошо пахнут твои волосы. О том, что я чувствую, когда ты рядом. Ты закрываешь глаза. Его слова текут по коже, как мёд — тягучие, сладкие, слишком настоящие. Его рука скользит между твоих ног, и ты напрягаешься. Но он не спешит — просто гладит внутреннюю сторону бедра, кругами, медленно. Ты начинаешь расслабляться, мышцы отпускают, и его пальцы находят влажную складку. — Ты уже мокрая, — удивляется он. Ты прячешь лицо у него в груди. — Это от поцелуев, — бормочешь ты. — От поцелуев? — в его голосе улыбка. — Значит, я хорошо целуюсь. Он гладит тебя там — медленно, нежно, без попыток проникнуть внутрь. Его палец скользит по клитору, и ты выгибаешься, хватая ртом воздух. Это похоже на то, что делал Газ, но по-другому — мягче, уютнее, как будто он не требует, а дарит. — Хочешь больше? — спрашивает Джонни. — Да, — шепчешь ты. Он вводит один палец — медленно, осторожно. Ты сжимаешься вокруг него — туго, влажно. Джонни шипит сквозь зубы. — Боже, какая же ты узкая, — бормочет он. — Как в первый раз. Это не первый раз. Но ощущения — да. С парнями до апокалипсиса было, но не так. Не так, чтобы сердце колотилось, а внизу живота разгорался огонь. Джонни добавляет второй палец, и ты вскрикиваешь — от растяжения, от неожиданности. Он замирает. — Больно? — Терпимо, — выдыхаешь ты. — Не останавливайся. Он двигает пальцами медленно, смотря на твоё лицо. Ты кусаешь губу, чтобы не стонать слишком громко — стены тонкие, остальные спят. Но когда его большой палец надавливает на клитор в такт движениям, ты не сдерживаешься. — Джонни, — стонешь ты, вцепляясь в его плечи. — Пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — Он ускоряется чуть-чуть. — Скажи, что тебе нужно. — Я не знаю, — плачешь ты почти. — Просто… не останавливайся. Он останавливается. Ты издаёшь разочарованный звук, и Джонни смеётся — тихо, ласково. — Я хочу войти в тебя, — говорит он. — Но только если ты хочешь. Ты смотришь на него в темноте. Его глаза блестят — влажные, почти виноватые. — Хочу, — шепчешь ты. — Хочу тебя. Он натягивает презерватив — быстро, привычно. Ты не спрашиваешь, откуда он у него. Потом он ложится на тебя, раздвигает твои бёдра коленями. — Смотри на меня, — просит он. Ты смотришь. Он входит медленно. Дюйм за дюймом, останавливаясь, когда ты напрягаешься. Ты чувствуешь, как он заполняет тебя — горячий, твёрдый, живой. Это не больно. Немного тесно, немного странно, но не больно. — Ты в порядке? — шепчет он. — Да, — выдыхаешь ты. Он начинает двигаться — медленно, глубоко, не выходя до конца. Ты обхватываешь его ногами за талию, притягивая ближе. Джонни стонет — сдавленно, как будто сдерживается из последних сил. — Ты даже не представляешь, как давно я хотел этого, — шепчет он тебе в шею. — Не просто трахать. А быть с тобой. Чувствовать тебя. Ты гладишь его по спине — по шрамам, по влажной коже, по твёрдым мышцам. Он ускоряется, и ты уже не можешь молчать — тихие стоны вырываются сами, смешиваясь с его хриплым дыханием. — Джонни, — зовёшь ты. — Что, птенчик? — Я… — ты не знаешь, что хочешь сказать. Что тебе хорошо? Что ты боишься? Что ты почти счастлива? Вместо этого ты целуешь его. Он отвечает на поцелуй, и вы двигаетесь вместе — медленно, глубоко, как будто у вас есть целая вечность. Ты не кончаешь. Но это не важно. Важно то, что, когда Джонни выходит из тебя, снимает презерватив и ложится рядом, обнимая, ты не чувствуешь пустоты. Ты чувствуешь тепло. — Спасибо, — шепчет он тебе в макушку. — За что? — За то, что дала мне шанс. Ты закрываешь глаза и засыпаешь под его ровное дыхание. Впервые за долгое время — в мире, где всё кончилось, — ты чувствуешь, что что-то начинается.