Мир за окном — всё тот же. Жестокий, опасный, непредсказуемый.

Глава 4. Тот, кто смотрит из тени Ты просыпаешься от того, что кто-то гладит тебя по волосам. Рука тяжёлая, широкая, но движения удивительно нежные — пальцы перебирают пряди, от лба к затылку, снова и снова. Ты не открываешь глаза сразу, боясь разрушить это ощущение. В комнате ещё темно — свеча догорела давно. Только серый предрассветный свет пробивается сквозь щели в ставнях. — Я знаю, что ты не спишь, — голос Гоуста. Ты вздрагиваешь и открываешь глаза. Он сидит на краю койки, одетый, в маске, подтянутой к носу. Смотрит на тебя сверху вниз, и его взгляд — спокойный, немигающий — не пугает сегодня. — Ты пришёл, — шепчешь ты. — Я всегда прихожу. Просто ты не просыпаешься. Ты садишься, натягивая одеяло до подбородка. Под ним ты голая — Джонни ушёл под утро, поцеловав в плечо и сказав «увидимся за завтраком». Ты даже не слышала, как он одевался. — Ты видел? — спрашиваешь ты, и голос звучит тихо, виновато. — Всё, — кивает Гоуст без тени смущения. — Я был на посту. Дверь была открыта. Ты хочешь возмутиться, но не можешь. Во-первых, потому что он не обязан перед тобой оправдываться. Во-вторых, потому что внутри — странное, почти тёплое чувство от того, что он остался. Не ушёл. Не отвернулся. — Ты злишься? — спрашиваешь ты. — Нет. — Он наклоняет голову. — Джонни нужен кто-то. Ты нужна ему. Это не моё дело. — А чьё? Гоуст молчит. Потом снимает перчатку с левой руки — медленно, палец за пальцем. Ты видишь шрамы — старые, белые, на костяшках, на ладони, на запястье. — Дай руку, — говорит он. Ты протягиваешь. Он берёт твою ладонь в свою — горячую, шершавую, живую — и просто держит. Не сжимает, не гладит. Держит. — Я не умею быть нежным, — говорит он. — Я разучился. Но я могу быть рядом. Просто рядом. — Почему ты хочешь быть рядом со мной? Гоуст смотрит на ваши сплетённые руки. — Потому что ты не смотришь на меня как на монстра. Даже когда боишься. Ты поднимаешь голову и встречаешь его взгляд. За маской видны только глаза — светло-карие, почти жёлтые, с длинными светлыми ресницами. В них нет угрозы. Только усталость и что-то ещё, чему ты не знаешь названия. — Ты не монстр, — говоришь ты. — Ты меня плохо знаешь, — отвечает он. Он встаёт, отпуская твою руку, и идёт к двери. На пороге останавливается, не оборачиваясь. — Прайс сказал, сегодня идём в аптеку. Будешь прикрывать меня. — Пауза. — Не подведи. И уходит. Ты сидишь, глядя на свою руку, которая всё ещё помнит тепло его ладони. --- Аптека находится в трёх милях от базы, в полуразрушенном здании, где когда-то был торговый центр. Вы идёте небольшой группой — Прайс, Гоуст и ты. Джонни и Газ остались охранять базу, и Джонни был недоволен. — Почему её берёшь, а меня нет? — рычал он. — Потому что ты нужен здесь, — спокойно ответил Прайс. — И потому что я сказал. Джонни хотел спорить, но Газ положил руку ему на плечо и что-то тихо сказал — ты не расслышала. Джонни стиснул зубы, кивнул и ушёл проверять ограждение. Сейчас вы идёте по разбитой улице, и тишина давит на уши. Гоуст впереди, ты за ним, Прайс замыкает. Ты сжимаешь топор в руке, и ладонь потеет. В аптеке темно и пахнет плесенью, лекарствами и чем-то сладковатым — разложением, но старым, давним. Пол усеян осколками стекла, пустыми упаковками, сухими пятнами крови. — Зачищаем, — командует Прайс шепотом. Гоуст уходит вправо, ты — влево, держась у стены. Топор тяжелый, но ты уже привыкла к его весу. За углом — шорох. Ты замираешь. Мертвец сидит в углу, прислонившись к стене, в белом халате, когда-то бывшем белым. Женщина. Волосы выдраны клоками, лицо стянуто, глаза — бельма. Она не видит тебя — смотрит в потолок и тихо, едва слышно, стонет. Ты поднимаешь топор. Она не опасна. Не двигается. Просто сидит и стонет. Ты опускаешь топор. — Ты чего? — голос Гоуста за спиной. — Она не двигается, — шепчешь ты. — Она не… — Она мертва, — перебивает он. — Она не человек. Она уже не чувствует. — Но она стонет. — Рефлекс. Воздух выходит из лёгких. Ты смотришь на женщину в белом халате. Её лицо — маска страдания, застывшая навсегда. Ты думаешь о своих соседях. О том, как они выглядели, когда ты убивала их. Та же пустота в глазах. Тот же стон. — Я не могу, — шепчешь ты. Гоуст молча обходит тебя, достаёт нож и одним движением вгоняет его в висок мертвеца. Женщина вздрагивает и замирает. Стон прекращается. — Теперь можешь, — говорит он, вытирая нож о её халат. — Теперь она действительно мертва. Ты смотришь на него, и впервые за всё время ты не боишься. Ты чувствуешь что-то другое — почти благодарность. — Спасибо, — говоришь ты. Гоуст кивает и идёт дальше, не оглядываясь. --- Аптека оказывается почти нетронутой — видимо, сюда мало кто заходил. Вы набираете антибиотики, бинты, обезболивающие, йод. Прайс довольно хмыкает. — Хорошая работа, — говорит он, глядя на тебя. — Не растерялась. Ты не говоришь, что растерялась. Что не смогла убить. Что за тебя это сделал Гоуст. Прайс, кажется, и так знает. Но не говорит ничего. Обратный путь проходит в тишине. Ты идёшь за Гоустом, смотришь на его широкую спину, на то, как он движется — плавно, бесшумно, как хищник. И думаешь о том, что он сказал сегодня утром. «Я могу быть рядом. Просто рядом». Может быть, это всё, что тебе нужно. Кто-то, кто просто будет рядом. --- Возвращение на базу. Прайс уходит разбирать лекарства. Гоуст исчезает в своей комнате. Ты остаёшься одна в столовой, пьёшь остывший кофе и смотришь в окно на серое небо. Приходит Газ. Он садится напротив, кладёт на стол что-то, завёрнутое в тряпку. — Это тебе, — говорит он. Ты разворачиваешь. Там — книга. Старая, потрёпанная, с оторванным корешком. «Гордость и предубеждение» Джейн Остин. — Нашёл на складе, — пожимает плечами Газ. — Думал, может, захочешь почитать. Чтобы… отвлекаться. Ты смотришь на книгу, и вдруг глаза начинает жечь. Слёзы наворачиваются сами — не от боли, не от страха, а от чего-то другого. От того, что он подумал о тебе. Что помнит, что ты не только тело. Что ты — человек, который читал книги. Работал. Жил. — Газ, — шепчешь ты. — Не надо, — он поднимает руку. — Не благодари. Это просто книга. Но ты всё равно говоришь: — Спасибо. Он кивает, встаёт и уходит, оставив тебя одну с потрёпанной книгой и слезами, которые ты не вытираешь. --- Вечером приходит Прайс. Он садится на твой стул, смотрит на книгу, лежащую на тумбочке, но ничего не спрашивает. — Я хочу поговорить с тобой, — говорит он. — О том, что будет дальше. Ты садишься напротив, подобрав ноги под себя. Ты уже не боишься его так, как раньше. Он строгий, но справедливый. Как учитель. Как начальник, которого ты уважала на своей старой работе. — Мы не можем оставаться здесь вечно, — продолжает Прайс. — Припасы кончаются. Рано или поздно сюда нагрянут живые или мёртвые. Нужно двигаться дальше. — Куда? — На юг. Там есть общины. Люди, которые строят новую жизнь. Я слышал о них по рации. — Ты хочешь, чтобы мы присоединились к ним? Прайс смотрит на неё долго, пристально. — Я хочу, чтобы ты была готова. Не только стрелять. Но и… выбирать. Ты не наша собственность. Ты можешь уйти в любой момент. Ты замираешь. — Ты серьёзно? — Я никогда не шучу о таких вещах. — Он зажигает сигару, и сизый дым плывёт к потолку. — Но если ты уйдёшь — ты уйдёшь одна. Я не дам тебе провожатых. Не дам припасов. Ты будешь сама за себя. — Это не выбор, — говоришь ты. — Это единственный выбор, который у тебя есть. — Он выдыхает дым. — Остаться с нами — и быть частью группы. Или уйти — и быть никем. Ты смотришь на свои руки. Они всё ещё пахнут лекарствами из аптеки. — Я остаюсь, — говоришь ты. — Я знаю, — кивает Прайс. — Я просто хотел, чтобы ты сказала это вслух. Он встаёт и идёт к двери. — Прайс, — окликаешь ты. Он оборачивается. — Спасибо, — говоришь ты. — За то, что дали мне выбор. Даже если он ненастоящий. Он усмехается — коротко, безрадостно. — Выбор всегда ненастоящий, пока ты не сделаешь его. А после — становится единственно возможным. Он уходит, и ты остаёшься одна с книгой и словами, которые не можешь забыть. --- Гоуст приходит глубокой ночью. Ты не спишь — читаешь «Гордость и предубеждение» при свете свечи. Когда он входит, ты не вздрагиваешь. Ты уже привыкла к его бесшумным шагам. — Не спится? — спрашивает он. — Читаю, — ты показываешь книгу. Он садится на край койки, смотрит на обложку. — О чём она? — О любви, — ты усмехаешься. — О глупой, неправильной любви, которая в конце оказывается правильной. — Бывает такая? — спрашивает Гоуст, и в его голосе нет иронии. — Не знаю, — честно отвечаешь ты. — Раньше я думала, что да. Теперь — не уверена. Он молчит долго. Потом снимает маску — впервые при тебе, не отворачиваясь. Ты видишь его лицо целиком: бледное, усталое, с мелкими шрамами на скулах и подбородке. Тонкие губы, глубоко посаженные глаза. Он некрасивый. Но в нём есть что-то, от чего трудно отвести взгляд. — Ты не боишься, — замечает он. — Устала бояться, — отвечаешь ты. Он тянется к твоему лицу — медленно, давая время отстраниться. Ты не отстраняешься. Его ладонь ложится на твою щеку — горячая, шершавая. Большим пальцем он проводит по твоей скуле, по губам. — Можно? — шепчет он. — Да, — отвечаешь ты, хотя не знаешь, на что соглашаешься. Он целует тебя. Не так, как Джонни — жадно, с напором. И не так, как Газ — требовательно, с привкусом власти. Гоуст целует так, как будто боится сломать. Губы двигаются медленно, изучающе, и ты чувствуешь вкус — соль, табак, что-то ещё, чему нет названия. Ты кладёшь руки ему на плечи, и он притягивает тебя ближе. Поцелуй становится глубже, влажнее, но не настойчивее. Он спрашивает каждым движением: «Ты хочешь? Продолжать?». Ты отвечаешь тем, что открываешь рот. Он стонет — тихо, сдавленно — и его руки скользят по твоей спине, по рёбрам, по талии. Он раздевает тебя медленно, почти благоговейно, и ты не чувствуешь стыда. Ты чувствуешь себя… нужной. Когда он входит в тебя — без презерватива, потому что у него не было времени, потому что ты не спросила, потому что это не имеет значения — ты вскрикиваешь не от боли. От того, что он заполняет тебя целиком, и это правильно. Как будто пустота внутри тебя была именно для него. Гоуст двигается медленно, глубоко, глядя тебе в глаза. Он не закрывает их, как Джонни. Не отворачивается, как Газ. Он смотрит — прямо, открыто, беззащитно. — Ты красивая, — говорит он, и это звучит не как комплимент. Как факт. — Ты знаешь? — Ты уже говорил, — шепчешь ты. — Повторю. Он ускоряется, и ты уже не можешь молчать — стоны вырываются сами, громкие, неприличные. Гоуст зажимает тебе рот ладонью, и ты лижешь его пальцы, не думая. — Боже, — шепчет он. — Ты сведёшь меня с ума. Ты кончаешь первой — внезапно, ярко, как вспышка. Тело выгибается, ногти впиваются ему в спину, и ты кричишь в его ладонь. Гоуст следует за тобой через несколько секунд, замирая глубоко внутри, и ты чувствуешь, как он пульсирует в тебе — горячий, живой, настоящий. Он не выходит сразу. Остаётся внутри, тяжело дыша, уткнувшись лицом в твою шею. — Ты в порядке? — шепчет он. — Да, — выдыхаешь ты. — Я в порядке. Он выходит, ложится рядом, притягивает к себе. Ты утыкаешься носом в его грудь и слышишь, как бьётся сердце — ровно, сильно, успокаивающе. — Гоуст, — зовёшь ты. — Мм? — Ты будешь рядом? Он гладит тебя по волосам — долго, медленно. — Всегда, — говорит он. — Пока ты хочешь. Ты закрываешь глаза и засыпаешь под его дыхание, и впервые за долгое время тебе не снятся кошмары. Не снятся соседи. Не снится кровь. Только тепло. Только покой. Только он.