Мир за окном — всё тот же. Жестокий, опасный, непредсказуемый.

Глава 6. Община Ты видишь её на третий день пути — дым над деревьями. Не чёрный, как от пожарищ, а тонкий, серый, ровный. Жилой. Прайс тоже замечает и поднимает руку — стоп. — Гоуст, бинокль, — командует он. Гоуст вылезает из джипа, поднимается на капот, всматривается вдаль. Ты сидишь, вцепившись пальцами в край сиденья, и чувствуешь, как внутри разрастается странное чувство — не страх, не надежда. Ожидание. — Люди, — говорит Гоуст, опуская бинокль. — Много. Построили стены. Есть оружие. Прайс задумчиво трёт подбородок. — Подъедем медленно. Оружие держим на виду, но не направляем. Я говорю первым. — Он смотрит на тебя. — Ты держишься позади. Если начнётся стрельба — падаешь на пол и не поднимаешься, пока я не скажу. Ты киваешь. Джип едет медленно, подпрыгивая на ухабах. Дым становится ближе, и ты начинаешь различать детали — высокий забор из брёвен и листов металла, сторожевые вышки, фигуры людей на них. — Стоять! — голос с вышки, резкий, усиленный мегафоном. — Назовитесь! Прайс высовывается из окна, поднимает руку с пустой ладонью. — Мы выжившие! Идём с юга! Нужно место для ночлега и, возможно, обмен припасами! На вышке переговариваются. Потом: — Выворачивайте оружие из машин! Положите на землю! И выходите с поднятыми руками! Прайс кивает. Вы вылезаете, кладёте оружие на асфальт — автоматы, пистолеты, твой топор. Ты чувствуешь себя голой без него, но не показываешь страха. Ворота открываются со скрипом. --- Их лагерь — бывшая ферма, окружённая высоким забором. Внутри — дома, теплицы, даже куры бегают по двору. Дети — ты видишь детей — играют в мяч у сарая, и от этого зрелища у тебя перехватывает дыхание. Живые дети. Которые смеются. Вас встречает женщина лет сорока, коротко стриженная, в камуфляже, с пистолетом на поясе. Её лицо обветренное, жёсткое, но глаза — тёплые, уставшие. — Я Карен, — представляется она. — Это моя община. У нас правила — никакого насилия внутри, никаких споров, которые решаются оружием. Всё припасы общие, все работают. Если готовы их принять — добро пожаловать. Если нет — можете переночевать и утром уехать. Прайс снимает кепку, прячет в карман. — Мы примем ваши правила, — говорит он. — На одну ночь. Спасибо за гостеприимство. Карен кивает и ведёт вас к свободному дому — маленькому, с двумя комнатами и печкой. Внутри чисто, пахнет деревом и сушёными травами. — Воды — колодец во дворе. Туалет — на улице. Ужин через час в столовой, — перечисляет она. — Если что-то нужно — стучитесь в главный дом. Она уходит, и вы остаётесь одни. — Что думаешь? — спрашивает Газ, оглядывая комнату. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — отвечает Прайс. — Но на одну ночь сойдёт. Будьте начеку. --- Ужин в столовой — это длинные столы, деревянные миски, горячий суп с курицей и овощами. Ты не ела горячего супа уже… ты даже не помнишь, сколько. Слёзы наворачиваются на глаза, когда ты вдыхаешь пар. — Эй, — Джонни тихонько толкает тебя локтем. — Не раскисай. Ты же у нас боец. — Я и не раскисаю, — шмыгаешь ты носом. — Просто… суп. Джонни усмехается и пододвигает к тебе свою миску. — Ешь. Я не голоден. Ты знаешь, что он врёт. Но ты всё равно ешь. За соседним столом сидит семья — отец, мать, двое детей. Девочка, лет пяти, смотрит на тебя широкими глазами, жуёт хлеб. Ты улыбаешься ей — первая искренняя улыбка за долгое время. Девочка улыбается в ответ, и у тебя что-то обрывается внутри. «Соседи говорили, что этот мир не для детей, — думаешь ты. — Но они здесь. Они выживают». --- После ужина Карен подходит к Прайсу. — Можно поговорить? — спрашивает она. Они отходят в сторону, говорят тихо. Ты видишь, как Прайс кивает, хмурится, потом снова кивает. — Что случилось? — спрашиваешь ты Газа, когда Прайс возвращается. — Они ищут людей, — отвечает он. — Для работы. Для защиты. Говорят, скоро зима, нужно заготовить припасы. — И что Прайс решил? — Сказал, что подумает. Ты смотришь на Карен — она стоит у стены, разговаривает с мужчиной с повязкой на глазу. В её движениях чувствуется усталость, но и твёрдость. Она не сломалась. Несмотря ни на что. «Может быть, я тоже могла бы стать такой, — думаешь ты. — Сильной. Спокойной. Главой общины». А потом ты смотришь на Джонни, который пытается скормить кусок хлеба Газу. На Гоуста, который стоит в углу, наблюдая за всеми, но взглядом находит тебя. На Прайса, который задумчиво крутит незажжённую сигару. И понимаешь: ты не хочешь быть главой общины. Ты хочешь быть с ними. --- Ночь. Вы размещаетесь в двух комнатах — мужчины в одной, ты в другой. Прайс настоял. — Тебе нужно отдохнуть, — сказал он. — Без нас. Хоть одну ночь. Ты лежишь на узкой кровати, накрытая чистым одеялом, и не можешь уснуть. Слишком тихо. Слишком спокойно. Ты привыкла к дыханию Гоуста за спиной, к тяжести его руки на талии, к храпу Джонни за стеной. Здесь — ничего. Только ветер за окном и сверчковое стрекотание. Ты закрываешь глаза и считаешь до ста. Потом до двухсот. Потом сдаёшься, встаёшь и идёшь в комнату мужчин. Дверь не заперта. Ты скользишь внутрь — темно, только лунный свет пробивается сквозь занавески. Джонни спит на полу, свернувшись калачиком, рядом Газ — раскинулся звездой. Прайс сидит на стуле у окна, дремлет с автоматом на коленях. Гоуст — на кровати, единственный, кто занял нормальное место. Он не спит — смотрит на тебя, когда ты входишь. — Не могла уснуть, — шепчешь ты. Он молча отодвигается, освобождая место. Ты забираешься под одеяло, прижимаешься к нему. Он пахнет потом, порохом и чем-то ещё — своим, тёплым, родным. — Здесь хорошо, — шепчешь ты. — Но я скучала. — По ком? — По тебе. Гоуст не отвечает, но его рука ложится на твою спину, притягивает ближе. Вы лежите так, слыша дыхание спящих мужчин, и ты чувствуешь себя в безопасности. Не потому, что вокруг стены и ворота. А потому, что он рядом. --- Утром Прайс собирает всех в столовой. — Я решил, — говорит он. — Мы остаёмся здесь на неделю. Поможем с работами, пополним запасы. А потом двинемся дальше. — Дальше? — переспрашивает Джонни. — Но здесь же хорошо. Можно остаться. Прайс качает головой. — Это не наше место. Мы — другие. Мы не сможем жить по их правилам долго. А нарушать их — значит подставить под удар и себя, и их. Джонни хочет спорить, но Газ кладёт руку ему на плечо. — Прайс прав, — говорит он. — Мы не созданы для теплиц и куриц. Мы — волки. — И волчица, — добавляешь ты тихо. Все смотрят на тебя. Ты смотришь на них. — Я тоже волчица, — повторяешь ты. — Я с вами. Прайс кивает — один раз, коротко, но в его глазах ты видишь одобрение. Джонни улыбается — широко, искренне. Газ отводит взгляд, но ты замечаешь, как дрожат его пальцы. Гоуст — он просто берёт тебя за руку под столом, и вы сидите так всё завтрак. --- Дни в общине проходят быстро. Ты работаешь в теплице — полёшь грядки, собираешь помидоры, учишься прививать деревья. Твои руки пахнут землёй, и это хороший запах, живой. Джонни помогает чинить забор — он высокий, сильный, и женщины в общине поглядывают на него с интересом. Он не замечает — или делает вид. Ты видишь, как он ищет тебя взглядом каждый раз, когда делает перерыв. Газ работает на кухне — он хорошо готовит, что удивительно для мужчины с таким холодным лицом. Ты подходишь к нему однажды вечером, когда он режет овощи. — Научишь меня? — спрашиваешь ты. — Чему? — не поднимая головы. — Готовить. Чтобы я тоже могла. Газ поднимает глаза, и в них — что-то мягкое, почти нежное. — Завтра, — говорит он. — Приходи утром. Ты приходишь. И каждое утро после. Вы режете лук — ты плачешь, он смеётся. Месите тесто — у тебя оно прилипает к рукам, у него — идеальное. Он учит тебя не просто готовить, а чувствовать еду, понимать её, уважать. — Это как оружие, — говорит он. — Если ты уважаешь то, что держишь в руках — оно не подведёт. Ты киваешь и месишь тесто дальше. --- Прайс проводит дни с Карен — они обсуждают стратегию, оборону, планы на зиму. Ты видишь, как он уважает её — как равную. Как женщину, которая построила это место своими руками. — Она сильная, — говоришь ты ему однажды вечером. — Да, — кивает Прайс. — Такие, как она, спасут мир. Если его вообще можно спасти. — А мы? — спрашиваешь ты. — Мы спасаем? Прайс смотрит на тебя долго. — Мы выживаем, — отвечает он. — А выживание — это первый шаг к спасению. --- Гоуст работает в лесу — рубит дрова, собирает хворост. Ты приходишь к нему на третий день, когда солнце уже садится, и лес становится синим и таинственным. — Помочь? — спрашиваешь ты. — Держи топор, — он протягивает тебе свой — тяжёлый, острый, с потрескавшейся рукоятью. Ты рубишь дрова — неуклюже, но старательно. Гоуст поправляет твои руки, встаёт за спиной, и ты чувствуешь его дыхание на своей шее. — Сильнее, — говорит он. — Не бойся. Дерево не обидится. Ты бьёшь — полено раскалывается пополам. Гоуст кивает. — Хорошо, — говорит он. — Теперь ты умеешь всё. Стрелять, рубить, перевязывать. Ты готова. — К чему? — К тому, что будет дальше. Вы стоите в синем лесу, держась за один топор, и ты чувствуешь, как время останавливается. --- На шестой день Прайс объявляет — завтра уходим. Ты идёшь прощаться с общиной. С Карен — она жмёт твою руку крепко, по-мужски. — Ты всегда можешь вернуться, — говорит она. — Двери открыты для тебя. — Спасибо, — отвечаешь ты. — Но моё место — с ними. Карен смотрит на мужчин, которые собирают джип. На Джонни, который спорит с Газом о чём-то. На Прайса, который проверяет карту. На Гоуста, который загружает рюкзаки. — Береги себя, — говорит она. — И их тоже. Им повезло, что ты у них есть. Ты не знаешь, кому повезло больше — им или тебе. Но ты киваешь и идёшь к джипу. --- Последняя ночь в общине. Вы сидите в своей комнате, зажигаете свечи. Джонни достаёт бутылку самогона, которую выменял у местных на патроны. — За нас, — говорит он, поднимая кружку. — За семью, которую мы нашли в аду. Пьёшь — горько, жжёт горло. Ты кашляешь, все смеются. Потом Газ рассказывает историю о том, как они с Джонни чуть не взорвали заправку в первые дни апокалипсиса. Прайс добавляет, что это была самая идиотская идея, которую он видел. Джонни оправдывается, ты смеёшься — впервые громко, взахлёб, до слёз. Гоуст молчит, но ты видишь, как дергаются уголки его губ под маской. А потом свечи догорают, и все расходятся. Ты остаёшься с Гоустом. — Сегодня последняя ночь, — шепчешь ты. — Мм, — он гладит тебя по волосам. — Я хочу тебя, — говоришь ты. — В последний раз. Здесь. Он смотрит на тебя — долго, пристально. — Не в последний, — поправляет он. — В очередной. Он целует тебя — медленно, глубоко, и ты таешь в его руках. Он раздевает тебя не спеша, как будто у вас есть вечность. Ты помогаешь ему — стягиваешь его футболку, проводишь пальцами по шрамам на груди. — Ты красивый, — шепчешь ты. — Врёшь, — усмехается он. — Не вру. Он входит в тебя — тихо, плавно, и ты выгибаешься, принимая его целиком. Вы двигаетесь медленно, почти невесомо, и ты чувствуешь каждую клеточку своего тела, каждую его. — Смотри на меня, — просит он. Ты смотришь. И в его глазах ты видишь то, чего никогда не видела раньше. Не похоть. Не власть. Не жалость. Любовь. Странную, тёмную, больную. Но любовь. Ты кончаешь, вцепившись ему в плечи, и он кончает следом, уткнувшись лицом в твою шею. Вы лежите, переплетённые, мокрые от пота, и ты чувствуешь, как его сердце бьётся в унисон с твоим. — Я никуда не уйду, — шепчет он. — Куда бы мы ни поехали. Что бы ни случилось. Я буду рядом. — Обещаешь? — шепчешь ты. — Обещаю. Ты закрываешь глаза и засыпаешь под звук его дыхания.