Мир за окном — всё тот же. Жестокий, опасный, непредсказуемый.

Часть вторая. Новая кровь Пролог. Три месяца спустя Три месяца прошло с тех пор, как ты проснулась в палатке с простреленным плечом. Три месяца, как Нью-Хоуп стал вашим. Роджерс сдержал слово — он передал управление общиной Прайсу, а сам ушёл со своими людьми дальше на юг, искать новые места, новых выживших. Вы остались одни. Четверо мужчин, ты и почти двести человек, которые смотрели на тебя с уважением и страхом. «Та, что убила Элинор», — шептались они. — «Та, ради которой эти четверо готовы на всё». Ты не знала, что они говорят правду. Ты выжила. Ты нашла семью. Ты стала той, кем никогда не планировала быть — не офисной работницей, не женщиной, копившей на машину. Ты стала воином. Любимой. Защитницей. И теперь у тебя было то, за что стоит умереть. И то, ради чего стоит жить. --- Глава 1. Стены, которые не спасают Сегодня ты стоишь на стене, смотришь на горизонт. Плечо болит к перемене погоды — старый шрам тянет, напоминая о той ночи. Ты трёшь его машинально и не замечаешь, как сзади подходит Джонни. — Опять на посту? — его руки ложатся на твою талию, губы — на шею. — Кто-то должен следить, — ты не отстраняешься. — Прайс сказал, в лесу видели чужих. — Прайс слишком параноик. — Прайс жив до сих пор, потому что он параноик. Джонни усмехается, разворачивает тебя к себе. Его глаза — серые, почти прозрачные на закатном свете — смотрят с голодом, который ты научилась узнавать. — Ты сегодня снилась мне, — говорит он. — Как в первый раз. Но без страха. Ты сама пришла ко мне. — И что я делала во сне? — спрашиваешь ты, хотя знаешь ответ. — Всё, — он проводит большим пальцем по твоей нижней губе. — Всё, о чём я просил. И ещё кое-что. — Что? Он наклоняется, шепчет прямо в губы: — Ты носила моего ребёнка. Ты замираешь. Джонни отстраняется, смотрит на твоё лицо — изучает реакцию. — Ты думал об этом? — спрашиваешь ты. — Каждый день, — он не отводит взгляда. — Каждую ночь. Каждый раз, когда вхожу в тебя. Я думаю о том, как ты будешь выглядеть с моим животом. Как наши дети будут бегать по этому двору. — Джонни... — Я знаю, — он перебивает. — Знаю, что это безумие. Что этот мир не для детей. Но я не могу перестать хотеть. Не могу перестать представлять. Ты смотришь на него — на его шрамы, на его уставшие глаза, на его огромные руки, которые умеют убивать, но гладят тебя так, будто ты сделана из хрупкого стекла. — Я тоже думала об этом, — признаёшься ты. Джонни замирает. — Правда? — Правда. — Ты проводишь пальцами по его щеке. — Не каждый день. Но иногда. Когда вижу детей в общине. Когда ты спишь рядом и твоя рука лежит у меня на животе. Я думаю: а что, если? Он прижимает тебя к себе так крепко, что трещит шрам на плече. Ты не жалуешься. — Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, — шепчет он. — Я сходил по тебе с ума с первой минуты. А теперь, когда ты говоришь такие вещи... я готов убить любого, кто встанет между мной и тобой. — Никто не встанет, — ты целуешь его в уголок губ. — Я сама выбрала вас. Всех. — Всех, — повторяет он, и в его голосе — горечь и согласие одновременно. — Я делю тебя с ними. И ненавижу это. И не могу иначе, потому что без них тебя бы не было. И меня бы не было. — Джонни... — Не надо, — он зажимает тебе рот поцелуем. — Просто будь сегодня со мной. До утра. Без них. — Хорошо, — шепчешь ты. — Сегодня — только ты. --- Он ведёт тебя в дом — ваш дом, который вы заняли после освобождения общины. Дом с настоящей кроватью, настоящими простынями и дверью, которую можно закрыть. Джонни закрывает её. И поворачивается к тебе. — Разденься, — говорит он. — Медленно. Ты слушаешься. Снимаешь куртку, футболку, штаны. Остаёшься в белье — чёрном, кружевном, найденном в одном из уцелевших магазинов. — Чьё это? — голос Джонни низкий, хриплый. — Моё, — ты улыбаешься. — Я хотела понравиться вам. — Ты нравишься нам и без этого, — он подходит, проводит пальцами по кружеву. — Но это... это пытка. — Хорошая или плохая? — Лучшая в моей жизни. Он срывает белье — небрежно, нетерпеливо. Ты не возражаешь. Ты хочешь, чтобы он был грубым. Хочешь чувствовать его нетерпение, его голод, его одержимость. — Я хочу, чтобы ты кончила, — говорит он, укладывая тебя на кровать. — Громко. Чтобы все слышали. Чтобы знали, чья ты. — Твоя, — шепчешь ты. — Сегодня — твоя. Он входит в тебя без предисловий — резко, глубоко. Ты вскрикиваешь — от неожиданности, от боли, от удовольствия. Он двигается жёстко, почти зло, и ты знаешь — это не злость на тебя. Это ревность. К тем, с кем ты тоже спишь. К тем, кто тоже тебя любит. — Скажи, что я лучший, — требует он. — Ты лучший, — лжёшь ты. Но он верит. Или хочет верить. Ты кончаешь первой — ярко, громко, как он и просил. Он кончает следом, замирая глубоко внутри, и ты чувствуешь, как он пульсирует в тебе. — Может быть, сегодня получится, — шепчет он, не выходя. — Может быть, ты уже носишь моего ребёнка. — Может быть, — ты гладишь его по потной спине. Вы лежите так долго — обнявшись, сплетённые. Джонни не выходит из тебя, пока не становится мягким. Потом целует тебя в живот — долго, благоговейно. — Я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности, — говорит он. — Ты и наш ребёнок. Если он будет. — Будет, — ты не знаешь, почему говоришь это. Но слова звучат как пророчество. — Будет. --- Утром ты просыпаешься одна. На подушке — записка, написанная корявым почерком Джонни: «Ушёл на патруль. Не скучай. Целую всё твоё тело. Мысли о тебе». Ты улыбаешься, прячешь записку под подушку и идёшь умываться. В коридоре — Газ. Он стоит у окна, смотрит на улицу, но ты знаешь — он ждал тебя. — Слышал вчера, — говорит он, не оборачиваясь. — И что ты слышал? — То, что должен был слышать я. Не он. Ты подходишь, встаёшь за спиной, обнимаешь. — Ты ревнуешь? — Нет, — он поворачивается. — Я завидую. Это хуже. — Чем? — Тем, что он может быть грубым с тобой. А я боюсь сделать больно. Ты смотришь на его лицо — спокойное, почти холодное. Но глаза выдают — в них боль и желание. — Сегодня ночью можешь не бояться, — говоришь ты. — Я скажу, если будет больно. — Ты обещаешь? — Обещаю. Он целует тебя — нежно, почти невесомо. Совсем не так, как Джонни. Но ты любишь и это. Любишь всё, что он даёт. — Я думал о том, о чём и Джонни, — признаётся Газ, отстраняясь. — О ребёнке. — И что ты думал? — Что это будет катастрофа. И что я всё равно этого хочу. Ты проводишь пальцами по его губам. — Может быть, когда всё устаканится. Когда мы найдём место, где можно растить детей без страха. — Такого места нет, — он качает головой. — Тогда создадим его сами. Газ смотрит на тебя долго, потом кивает. — Создадим, — соглашается он. — Вместе. --- Прайс ждёт тебя в кабинете — бывшем кабинете Элинор, который он превратил в штаб. Карты на стенах, рация на столе, оружие в углу. И Прайс — в кресле, с неизменной сигарой. — Садись, — кивает он на стул напротив. Ты садишься. — В лесу видели следы, — начинает он. — Не мертвецов. Живых. Группа человек двадцать. Идут с севера. — Мародёры? — Возможно. Или просто выжившие. Но я не хочу рисковать. Нужно усилить охрану. — Что ты хочешь, чтобы я сделала? Прайс смотрит на тебя поверх сигары. — Я хочу, чтобы ты была готова. Если они придут — нам понадобится каждый боец. В том числе ты. — Я готова, — ты не отводишь взгляда. — Знаю, — он выпускает дым. — Поэтому ты здесь. Поэтому ты со мной. Он замолкает, и в тишине ты слышишь то, что не высказано. — О чём ты думаешь? — спрашиваешь ты. — О тебе, — честно отвечает Прайс. — Всегда о тебе. — Даже когда планируешь оборону? — Даже тогда. — Он тушит сигару, встаёт, подходит к тебе. — Ты стала моей слабостью. Я знаю это. И ничего не могу с этим сделать. — Это не слабость, — ты поднимаешь голову, смотришь на него снизу вверх. — Это сила. Потому что ты теперь защищаешь не просто общину. Ты защищаешь дом. Семью. — Семью, — повторяет он, и в его голосе — удивление. — Я не думал, что у меня когда-нибудь будет семья. — Будет, — ты берёшь его за руку. — Уже есть. Он наклоняется и целует тебя — по-своему: властно, требовательно, но с такой нежностью, от которой у тебя перехватывает дыхание. — Сегодня ночью ты была с Джонни, — говорит он, отрываясь. — Ты ревнуешь? — Я капитан, — усмехается он. — У меня нет права ревновать. — А как мужчина? Прайс молчит. Потом садится на корточки, смотрит тебе в глаза. — Как мужчина, я хочу, чтобы ты была только моей. Но я знаю, что это невозможно. И я принял это. Пока ты возвращаешься ко мне — я счастлив. — Я всегда возвращаюсь, — ты гладишь его по щеке. — Ты — моя опора. Без тебя я рассыплюсь. — Не рассыпешься, — он целует твою ладонь. — Ты сильнее, чем думаешь. — Это вы сделали меня сильной. — Нет, — он качает головой. — Ты сделала себя сама. Мы просто были рядом. --- Гоуст находит тебя вечером, у колодца. Ты набираешь воду, и тень падает на тебя — огромная, тёмная. Ты не вздрагиваешь. Ты узнаёшь его по шагам. — Помочь? — спрашивает он. — Не надо, я справлюсь. Он всё равно берёт ведро из твоих рук. Легко, как игрушку. — Ты сегодня была с ними обоими, — говорит он. — Сначала с Джонни, потом с Газом. И с Прайсом днём. — Ты следишь за мной? — Всегда. Ты смотришь на него. В маске, в капюшоне — он кажется бесплотной тенью. Но ты знаешь, что под тканью — живой человек. Который любит тебя так, как никто другой. — Ты злишься? — спрашиваешь ты. — Нет, — он ставит ведро на сруб. — Я хочу тебя. — Я твоя, — ты подходишь ближе. — Всегда твоя. Несмотря ни на что. — Тогда докажи. — Как? Он снимает маску — впервые при свете дня. Ты видишь его лицо — бледное, с мелкими шрамами, с усталыми глазами. Он кажется уязвимым. Почти испуганным. — Позволь мне сделать тебе ребёнка, — говорит он. Ты замираешь. — Что? — Ты слышала, — он не отводит взгляда. — Я хочу, чтобы ты носила моего ребёнка. Не Джонни. Не Газа. Не Прайса. Моего. — Гоуст... — Я знаю, что это эгоистично, — перебивает он. — Знаю, что я не имею права просить. Но я не могу перестать думать об этом. Каждую ночь, когда ты спишь рядом, я кладу руку тебе на живот и представляю, как он растёт. Как он похож на тебя. И на меня. Ты смотришь на него — на его руки, которые убивали десятки, может быть, сотни. Которые сейчас дрожат. — Ты поэтому ушёл сегодня утром? — спрашиваешь ты. — Потому что боялся моего ответа? — Да, — он не лжёт. — Я боялся, что ты скажешь «нет». — А если скажу «да»? Гоуст делает шаг вперёд. Ещё один. Прижимает тебя к срубу колодца, и ты чувствуешь его тело — горячее, напряжённое. — Тогда я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности. Ты и наш ребёнок. Я умру за вас. Не задумываясь. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — ты проводишь пальцами по его губам. — Я хочу, чтобы ты жил. Для меня. Для нас. — Скажи «да», — шепчет он. — Да, — ты тянешься к нему, целуешь. — Да, Гоуст. Да. Он подхватывает тебя на руки — легко, будто ничего не весишь — и несёт в дом. В вашу комнату. Туда, где никто не помешает. Он раздевает тебя медленно, как в первый раз — благоговейно, почти священнодействуя. Каждый сантиметр твоей кожи — губами, языком, кончиками пальцев. — Ты богиня, — шепчет он. — Я не достоин тебя. — Не говори так, — ты тянешь его на себя. — Ты достоин. Вы все достойны. Он входит в тебя — медленно, плавно, глядя в глаза. И ты видишь в его взгляде не только желание. Ты видишь молитву. — Пожалуйста, — шепчет он. — Пусть сегодня получится. — Получится, — ты обхватываешь его ногами, притягивая ближе. — Я чувствую. Он двигается медленно, почти невесомо, и ты растворяешься в нём — в его запахе, в его дыхании, в его руках, которые держат тебя так, будто ты единственное, что у него есть. Ты кончаешь с тихим криком, он — следом, замирая глубоко внутри. — Останься, — просишь ты, когда он хочет выйти. — Я останусь, — он утыкается лицом в твою шею. — Навсегда. Вы лежите так, сплетённые, и ты чувствуешь, как его семя течёт по твоим бёдрам. «Может быть, сегодня, — думаешь ты. — Может быть, сейчас». --- Ночью ты просыпаешься от шума. Крики. Выстрелы. С улицы — запах гари. — Вставай! — Гоуст уже на ногах, натягивает штаны, хватает автомат. Ты вскакиваешь, накидываешь куртку. Плечо ноет, но ты не обращаешь внимания. Вы выбегаете на улицу. Ворота горят. За стенами — люди. Много людей. С факелами, с оружием. Они кричат что-то неразборчивое, и ты слышишь в их голосах ненависть. — Они пришли, — голос Прайса. Он уже на стене, стреляет. — Кто? — кричишь ты. — Те, из леса. Не выжившие. — Он поворачивается, и ты видишь его лицо — спокойное, злое. — Мертвецы.