Мир за окном — всё тот же. Жестокий, опасный, непредсказуемый.

Глава 3. Плоть от плоти Ты просыпаешься от того, что кто-то гладит твой живот. Нежно, почти благоговейно — круговыми движениями, как будто пытается нарисовать на коже что-то невидимое. Ты не открываешь глаза — узнаёшь эти пальцы. Мозолистые, с обломанными ногтями, но такие осторожные сейчас, будто касаются хрупкого стекла. — Джонни, — шепчешь ты. — Который час? — Раннее утро, — его голос звучит хрипло, сонно. — Ещё все спят. — А ты почему не спишь? — Думаю, — он проводит большим пальцем по твоему пупку. — О тебе. О нём. — Мы не знаем, кто это. Может быть, она. — Она, — соглашается он. — Маленькая девочка с твоими глазами. И моим упрямством. Ты открываешь глаза и смотришь на него. Джонни лежит на боку, подперев голову рукой, и смотрит на твой живот так, будто там — всё сокровище мира. — Ты хочешь, чтобы это был твой ребёнок, — говоришь ты. — Хочу, — он не отводит взгляда. — Но даже если нет... я буду любить его как своего. Потому что он — твой. А ты — моя. Ты проводишь пальцами по его щеке — колючей, небритой. — Мы не знаем, от кого, — повторяешь ты. — И никогда не узнаем. Если только не сделаем тест ДНК, а их нет. — И не надо, — Джонни наклоняется и целует твой живот. — Пусть будет от всех. От нас всех. — Так не бывает. — В этом мире — бывает всё, — он поднимает голову, и в его глазах — та самая одержимость, которую ты научилась узнавать. — Я хочу, чтобы ты родила. Не важно от кого. Важно, чтобы ты была жива. Чтобы ребёнок был жив. А я буду защищать вас. До последнего вздоха. — Джонни... — Я люблю тебя, — он перебивает. — Больше, чем свою жизнь. Больше, чем этот мир. Ты — моя навязчивая идея. Моя болезнь. Моё лекарство. Он целует тебя — жадно, голодно, и ты чувствуешь, как его рука скользит с живота ниже. Ты не возражаешь. Ты хочешь его. Всегда хочешь. — Осторожно, — шепчешь ты, когда он входит. — Ребёнок. — Я помню, — он двигается медленно, почти невесомо. — Я буду нежным. Обещаю. И он сдерживает обещание. Впервые он не груб, не нетерпелив. Он любит тебя так, будто ты сделана из утреннего тумана — и боится, что ты рассеешься, если сожмёт слишком сильно. Ты кончаешь с тихим стоном, он — следом, замирая внутри. — Спасибо, — шепчет он. — За всё. — За что? — За то, что ты есть. За то, что носишь нашего ребёнка. За то, что не ушла. Ты гладишь его по волосам, и вы лежите так до рассвета — обнявшись, переплетённые. --- За завтраком — тишина. Обычно Джонни шутит, Газ огрызается, Прайс ворчит. Сегодня все молчат. Смотрят на тебя. Смотрят на твой живот — ещё плоский, незаметный под футболкой, но для них он уже огромен. — Хватит пялиться, — не выдерживаешь ты. — Я ещё не лопнула. — Ты прекрасна, — говорит Газ, и в его голосе нет тени лести. — Ты всегда была прекрасна. Но сейчас... сейчас ты светишься. — Не светлюсь я. Просто ем за двоих. — И это прекрасно, — настаивает он. Прайс кашлянул. — У нас есть дела, — говорит он. — Нужно восстановить стены. Пополнить запасы. И подготовиться к ответному удару. — Когда? — спрашиваешь ты. — Через месяц, — он смотрит на тебя. — К тому времени ты уже будешь на втором месяце. Мы не можем рисковать. — Я не буду сидеть в стороне, — ты кладёшь ложку. — Я боец. — Ты — будущая мать, — жёстко отвечает Прайс. — Это важнее. — Это не значит, что я стала беспомощной! — Никто не говорит, что ты беспомощная, — Газ берёт твою руку. — Но теперь ты отвечаешь не только за себя. Ты должна понимать это. Ты замолкаешь. Потому что он прав. Потому что внутри тебя — маленькая жизнь, которая не просила появляться в этом аду. — Хорошо, — сдаёшься ты. — Я буду осторожнее. Джонни сжимает твою руку под столом. Гоуст, сидящий напротив, кивает — один раз, коротко. «Они все с ума сойдут за эти девять месяцев», — думаешь ты. — «Я тоже». --- После завтрака Газ уводит тебя в сторону. — Поговорить надо, — говорит он, когда вы остаётесь одни у колодца. — О чём? — О ребёнке. — Он садится на сруб, смотрит на свои руки. — Я не спал всю ночь. Думал. — И что надумал? — Что я хочу, чтобы это был мой ребёнок, — он поднимает голову. — И ненавижу себя за это. Потому что это эгоистично. Потому что не важно, от кого. Но я не могу перестать хотеть. — Газ... — Я знаю, что это глупо, — перебивает он. — Знаю, что мы никогда не узнаем. Но каждый раз, когда я вхожу в тебя, я представляю, как мои клетки встречаются с твоими. Как они сливаются. Как создают что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Ты садишься рядом, берёшь его за руку. — Ты хочешь, чтобы я родила от тебя. — Да, — он не лжёт. — Хочу. Потому что это будет частица меня, которая останется, даже если меня не станет. Частица, которую ты будешь любить. Которую ты защитишь. — Никто не собирается умирать, — ты сжимаешь его пальцы. — Мы все выживем. И ребёнок вырастет. И узнает, что у него было четыре отца. Которые любили его ещё до рождения. Газ смотрит на тебя долго. Потом наклоняется и целует — медленно, благоговейно. — Я люблю тебя, — шепчет он. — И я буду любить этого ребёнка. Кем бы он ни был. — Я знаю, — ты гладишь его по щеке. — Знаю. --- Прайс находит тебя в библиотеке. Ты сидишь на полу, окружённая книгами — ищешь что-нибудь о беременности, о родах, о детях. В этом мире медицинские знания — роскошь, которую нельзя упускать. — Ты должна отдыхать, — говорит он, прислоняясь к косяку. — Я отдыхаю, — не поднимая головы. — Чтение — это отдых. Прайс усмехается, садится рядом. — Ты упрямая, — говорит он. — Ты это во мне и полюбил. — Полюбил, — соглашается он. — И теперь не могу отвязаться. Ты откладываешь книгу, поворачиваешься к нему. — Ты тоже не спал ночью, — замечаешь ты. — Не спал, — он проводит рукой по лицу. — Думал о будущем. О том, как защитить тебя. Как защитить ребёнка. — У нас есть стены. Оружие. Люди. — Этого недостаточно, — он смотрит на тебя. — Роджерс вернётся. Или кто-то другой. Всегда найдётся тот, кто захочет отнять то, что у нас есть. — Тогда будем готовы, — ты кладёшь руку ему на колено. — Вместе. Прайс накрывает твою ладонь своей. — Ты знаешь, что я старше, — говорит он. — Намного старше. У меня меньше шансов дожить до того дня, когда ребёнок подрастёт. — Не говори так. — Это правда, — он не отводит взгляда. — Поэтому я хочу, чтобы ты знала: если я умру, моя доля всего — тебе. И ребёнку. — Прайс... — Не перебивай, — он сжимает твою руку. — Я хочу, чтобы ребёнок знал: у него был отец, который любил его. Даже если он не от меня. Даже если он никогда не узнает моего лица. У тебя слёзы наворачиваются на глаза. Ты не плачешь — ты разучилась плакать. Но внутри всё разрывается. — Ты не умрёшь, — шепчешь ты. — Я не позволю. — Ты не можешь контролировать всё, — он усмехается. — Но можешь попытаться. Он тянет тебя к себе, обнимает. Вы сидите так — на полу библиотеки, среди книг о том, как рожать детей и как не дать им умереть. — Я люблю тебя, — говорит он. — Как женщину. Как дочь. Как часть себя. Я не знаю, как это называется. Но это сильнее всего, что я чувствовал раньше. — Это называется семья, — ты утыкаешься носом ему в плечо. — Это называется дом. --- Гоуст ждёт тебя в спальне. Он сидит на кровати, смотрит в стену. В руках — детская распашонка, которую он где-то нашёл. Маленькая, белая, с вышитым медвежонком. — Что это? — ты садишься рядом. — Нашёл в одном из домов, — говорит он. — Хранил для тебя. Думал, отдам, когда... — он замолкает. — Когда будет время. — И ты решил, что сейчас — время? — Я решил, что больше не могу ждать, — он поворачивается к тебе. — Ты носишь моего ребёнка. — Мы не знаем, чьего. — Моего, — повторяет он. — Я чувствую. Так же, как чувствую тебя за сотню метров. Как чувствую опасность за версту. Ребёнок внутри тебя — мой. Ты не споришь. Потому что, может быть, он прав. Может быть, это действительно его. — Я хочу, чтобы он родился, — продолжает Гоуст. — Хочу держать его на руках. Хочу научить его всему, что умею. Хочу, чтобы он был сильнее меня. Умнее. Живучее. — Он будет, — ты гладишь его по руке. — Если ты будешь рядом. — Я буду, — он прижимает распашонку к груди. — Клянусь. Ничто не оторвёт меня от вас. Он убирает распашонку, поворачивается к тебе. — Я хочу тебя, — говорит он. — Прямо сейчас. — Гоуст, ребёнок... — Я буду осторожен, — он проводит пальцами по твоей щеке. — Я всегда осторожен с тобой. Он раздевает тебя медленно — как всегда, благоговейно. Целует каждый сантиметр — животу достаётся особенно много времени. Он шепчет что-то неразборчивое, и ты различаешь только отдельные слова: «мой», «живи», «никогда не отпущу». Когда он входит в тебя, ты чувствуешь не только удовольствие. Ты чувствуешь его душу — тёмную, израненную, но такую любящую. — Я сделаю всё, — шепчет он. — Чтобы вы были в безопасности. Даже если придётся убивать. Даже если придётся умереть. — Не умирай, — ты обхватываешь его лицо руками. — Живи. Для меня. Для нас. — Живу, — он целует тебя. — Ради тебя. Только ради тебя. --- Через неделю начинаются первые признаки. Тошнота по утрам. Головокружения. Ты худеешь, хотя должна набирать вес. Доктор говорит, что это нормально — организм перестраивается. Но мужчины сходят с ума. Джонни приносит тебе еду каждые два часа — завтраки, обеды, ужины, перекусы. Он стоит над душой, пока ты ешь, и хмурится, если оставляешь хотя бы кусок. — Ты должна есть за двоих, — напоминает он. — Я не влезаю, — жалуешься ты. — Влезешь, — он пододвигает тарелку. — Ешь. Газ готовит сам — его стряпня единственная, от которой тебя не тошнит. Он экспериментирует с травами, специями, рецептами, которые помнит с довоенного времени. Ты не знаешь, откуда он берёт продукты, но еда всегда свежая, вкусная, идеальная. — Тебе нужно железо, — говорит он, подавая суп из крапивы. — И кальций. И витамины. — Откуда ты всё это знаешь? — Читал, — пожимает плечами. — Когда понял, что ты беременна. — Ты готовился? — Я готовлюсь с того дня, как ты сказала «да» у колодца. Прайс освобождает тебя от всех обязанностей. Ты больше не ходишь в патрули, не стоишь на стене, не участвуешь в тренировках. Твоё дело — отдыхать и растить ребёнка. — Я с ума сойду от безделья! — возмущаешься ты. — Лучше сойдёшь с ума, чем умрёшь, — отвечает он. — Это приказ. — Ты не можешь приказывать мне, что делать с моим телом! — Могу, — он смотрит на тебя холодно. — Пока ты носишь ребёнка — ты под моей защитой. И ты будешь делать то, что я скажу. Ты хочешь спорить, но Гоуст кладёт руку тебе на плечо. — Послушай его, — говорит он. — Ради нас. Ты сдаёшься. Гоуст не отходит от тебя ни на шаг. Он спит с тобой, ест с тобой, ходит в туалет с тобой (стоит под дверью). Он проверяет каждый твой вздох, каждый шаг, каждое движение. — Ты меня душишь, — жалуешься ты. — Ты ещё жива, — отвечает он. — Значит, не душу. — Я не могу дышать! — Дышишь, — он поправляет прядь волос у тебя за ухом. — И будешь дышать. Ещё долго. Он кладёт руку на твой живот — там, где ещё ничего не видно. И замирает. — Я чувствую его, — говорит он. — Ещё рано. Ему всего шесть недель. — Всё равно чувствую, — настаивает он. — Он там. Маленький. Тёплый. — Или она. — Или она, — соглашается он. — Наша дочь. — Наша, — повторяешь ты. И в этом слове — всё. --- Ночью, когда все спят, ты лежишь с открытыми глазами. Ты думаешь о том, как изменилась твоя жизнь. Ещё полгода назад ты была женщиной, которая работала в офисе и копила на машину. Теперь ты — мать. Любимая женщина четырёх мужчин. Глава общины. «Сумасшествие, — думаешь ты. — Чистое сумасшествие». — Не спишь? — голос Джонни. — Думаю. — О чём? — О том, как мы дошли до этого. Джонни усмехается в темноте. — Долго рассказывать, — говорит он. — Но оно того стоило. — Да, — ты проводишь рукой по животу. — Стоило. Он обнимает тебя, прижимается к спине, кладёт руку поверх твоей. — Спи, — шепчет он. — Завтра будет новый день. — А если завтра Роджерс вернётся? — Тогда мы его встретим, — голос Газа из темноты. — И покажем, что значит трогать наше. — Всем составом, — добавляет Прайс. — Все умрут, — заканчивает Гоуст. Ты чувствуешь их всех — рядом, близко, горячо. «С этим миром покончено, — думаешь ты. — Но мы остались. И мы будем жить». Ты закрываешь глаза и засыпаешь под звук их дыхания.