Мир за окном — всё тот же. Жестокий, опасный, непредсказуемый.

Глава 6. Живот Ты замечаешь это на пятнадцатой неделе. Стоишь перед зеркалом — единственным уцелевшим в старом доме, который вы превратили в спальню. Снимаешь футболку и смотришь на себя. Живот округлился. Не сильно — если не знать, можно подумать, что просто много поела. Но ты знаешь. И они знают. — Ты прекрасна, — голос Газа за спиной. Ты не вздрагиваешь — ты привыкла, что они появляются бесшумно. Он подходит, встаёт сзади, кладёт руки на твои бёдра. Смотрит в зеркало поверх твоего плеча. — Он растёт, — говоришь ты. — Она, — поправляет он. — Я чувствую. — Откуда вы все знаете? — Не знаю, — он проводит ладонями по твоему животу, замирает. — Просто... чувствую. Как будто она говорит со мной. Не словами. Теплом. Ты накрываешь его руки своими. — Ты боишься? — Каждый день, — он не лжёт. — Боюсь, что с ней что-то случится. С тобой. Что я не смогу защитить. — Ты защитишь, — ты поворачиваешься к нему. — Вы все защитите. — А если нет? — Тогда мы будем защищать сами себя, — ты кладёшь руку на живот. — Она и я. Газ смотрит на тебя долго. Потом опускается на колени и целует твой живот — бережно, благоговейно, как святыню. — Я люблю тебя, — говорит он, поднимая голову. — Её. Вас обеих. — Мы знаем, — ты гладишь его по волосам. — Мы знаем. --- Джонни реагирует иначе. Он не говорит — он делает. Тащит в дом мешки с продуктами, строит полки, красит стены. Ты находишь его в комнате, которую вы решили сделать детской, — он стоит посреди голых стен и смотрит на них так, будто уже видит кроватку, игрушки, обои с мишками. — Ты чего? — спрашиваешь ты. — Думаю, — он поворачивается. — Какой цвет ей понравится. — Ей? — ты улыбаешься. — Ей, — уверенно кивает. — У нас будет девочка. Рыжая, как я. С твоими глазами. — Рыжие волосы — рецессивный признак, — ты садишься на подоконник. — Я не знаю, что это значит, но звучит убедительно, — он подходит, встаёт между твоих колен. — Главное, чтобы она была здорова. И счастлива. — В этом мире? — В этом мире, — он гладит твой живот. — Мы сделаем его безопасным. Для неё. Для всех детей. — Ты будешь хорошим отцом, — ты проводишь пальцами по его щеке. — Надеюсь, — он наклоняется, целует тебя. — Я буду стараться. — Этого достаточно. — Недостаточно, — он качает головой. — Но я сделаю всё, что в моих силах. И даже больше. Он опускается на колени, прижимается ухом к твоему животу. — Я слышу её, — говорит он. — Ещё рано, — ты смеёшься. — Ей всего три с половиной месяца. — Всё равно слышу, — настаивает он. — Она там. Шевелится. — Это у тебя газы. — Это она, — он целует твой живот. — Моя дочь. Ты не споришь. Потому что, может быть, он прав. Может быть, там действительно кто-то есть. Маленький. Живой. Который уже выбирает, на кого быть похожим. --- Прайс становится ещё более командующим. Он проверяет стены, усиливает охрану, лично допрашивает каждого, кто входит в общину. Ты знаешь — он делает это не только для всех. В первую очередь — для тебя. — Ты слишком много работаешь, — говоришь ты, застав его в кабинете за полночь. — Кто-то должен, — не поднимая головы от карты. — Ты не железный. — Близко к тому, — он усмехается. Ты подходишь, садишься на край стола, прямо на карту. — Посмотри на меня, — просишь ты. Он поднимает голову. В тусклом свете керосиновой лампы его лицо кажется вырезанным из дерева — жёсткое, усталое, морщинистое. — Я боюсь, — говорит он вдруг. — Ты? — ты удивлена. — Прайс, который ничего не боится? — Боюсь, — повторяет он. — Не за себя. За тебя. За ребёнка. За этих идиотов, которые готовы убивать друг друга за кусок хлеба. — Мы справимся, — ты берёшь его за руку. — Как всегда. — А если нет? — он сжимает твои пальцы. — Если я не смогу защитить вас? — Ты сможешь, — ты гладишь его по щеке. — Ты сильный. Ты умный. Ты — наша опора. — А кто будет моей опорой? — он смотрит на тебя, и в его глазах — столько боли, что у тебя перехватывает дыхание. — Я, — ты наклоняешься и целуешь его в лоб. — Мы все. Ты не один, Прайс. У тебя есть мы. Он закрывает глаза, и ты видишь, как дрожат его ресницы. «Он плачет, — понимаешь ты. — Впервые за всё время». — Спасибо, — шепчет он. — За то, что ты есть. За то, что не ушла. — Я никуда не уйду, — ты обнимаешь его. — Обещаю. --- Гоуст не говорит о ребёнке. Он просто... делает. Строит колыбель — сам, из дерева, которое нашёл в лесу. Не простую, а резную, с балдахином, с вырезанными на боках звёздами и луной. — Ты где научился так делать? — спрашиваешь ты, застав его за работой. — В интернете, — не поднимая головы. — Давно. Ещё до всего. — Ты хотел детей? Он замирает, потом продолжает строгать. — Не думал об этом, — говорит он. — Пока не встретил тебя. — А теперь? — Теперь только об этом и думаю, — он поднимает голову. — О том, как буду учить её стрелять. Как поведу в первый класс. Как буду смотреть, как она растёт. — Ты думаешь, будет школа? — Будет, — уверенно кивает. — Мы построим. Для неё. Для всех детей. Ты садишься рядом, наблюдаешь за его работой. Его руки — сильные, шрамы на костяшках, сбитые пальцы — сейчас двигаются плавно, почти нежно. — Ты будешь хорошим отцом, — говоришь ты. — Надеюсь, — он не поднимает головы. — Я не знаю, как это — быть отцом. У меня не было примера. — Ты справишься, — ты кладёшь руку ему на плечо. — Потому что ты любишь. А любовь — лучший учитель. Гоуст откладывает рубанок, поворачивается к тебе. — Я люблю тебя, — говорит он. — И её. Больше жизни. — Мы знаем, — ты тянешься к нему, целуешь. — Мы знаем. --- Слухи появляются на восемнадцатой неделе. Ты идёшь к колодцу за водой и слышишь шёпот. Две женщины — те, что всегда недовольны — стоят в стороне и переговариваются, не замечая тебя. — ...говорят, она спала с мёртвыми, — шипит одна. — Да ну, не может быть. — А ты посмотри на её живот. Растёт слишком быстро. И кто отец? Никто не знает. Даже она сама. — Говорят, ребёнок — от мертвеца. Что она подхватила заразу, и теперь носит... — Хватит! — ты выходишь из тени. Женщины замирают. Их лица бледнеют. — Я... мы не хотели... — Что вы не хотели? — ты подходишь ближе. — Сплетничать за моей спиной? Распускать слухи? Обзывать моего ребёнка? — Простите, — одна из них опускает глаза. — Мы не со зла. — Не со зла? — твой голос звенит. — Вы говорите, что я родила от мертвеца. Что мой ребёнок — чудовище. Это не «не со зла». Это подлость. — Пожалуйста, не говорите Прайсу, — вторая женщина хватает тебя за руку. — Он убьёт нас. — Он не убивает без причины, — ты вырываешь руку. — Но если я услышу ещё хоть слово — я расскажу ему. И тогда он решит, что с вами делать. Женщины убегают. Ты стоишь у колодца, сжимая пустое ведро, и чувствуешь, как дрожат руки. «От мертвеца, — думаешь ты. — Чудовище». Ты гладишь живот — уже заметный, круглый. — Ты не чудовище, — шепчешь ты. — Ты — мой ребёнок. Наш. И я никому не дам тебя в обиду. --- Вечером ты рассказываешь им. За ужином, когда все в сборе. — В общине распускают слухи, — говоришь ты. — Что ребёнок — от мертвеца. Что я ношу чудовище. Джонни роняет ложку. Газ замирает. Прайс медленно откладывает карту. Гоуст — он просто встаёт. — Кто? — его голос тихий, но в нём — смерть. — Неважно, — ты берёшь его за руку. — Я уже разобралась. — Кто? — повторяет он. — Гоуст, сядь. — Кто посмел назвать моего ребёнка чудовищем? — Сядь, — это уже Прайс. — Сейчас не время для крови. — Когда время? — Гоуст смотрит на него. — Когда они убьют её? Когда украдут ребёнка? — Никто никого не убьёт и не украдёт, — ты встаёшь, заслоняя собой Гоуста. — Потому что мы не дадим. Но если ты сейчас пойдёшь и убьёшь двух глупых баб — ты докажешь, что они правы. Что мы — монстры. Гоуст смотрит на тебя. Дышит тяжело, прерывисто. — Я не монстр, — говорит он. — Я знаю, — ты берёшь его лицо в ладони. — И ты знаешь. И они узнают. Но не сегодня. Сегодня ты будешь сидеть и есть ужин. Понял? Он молчит долго. Потом кивает и садится. Джонни выдыхает. Газ проводит рукой по лицу. Прайс берёт сигару, но не зажигает. — Мы разберёмся с этим, — говорит он. — Но тихо. Без шума. — Как? — спрашиваешь ты. — Поговорю с людьми. Объясню, что ребёнок — от человека. Что ты — не шлюха и не сумасшедшая. — А если не поверят? — Тогда придётся поверить силой, — он смотрит на тебя. — Я не допущу, чтобы моего внука называли чудовищем. — Внука? — ты улыбаешься. — Внучку, — поправляется он. — Или внука. Неважно. Моего. Ты смотришь на них — на четырёх мужчин, которые готовы убивать и умирать за тебя и твоего ребёнка. «Мы справимся, — думаешь ты. — Мы всегда справлялись». --- Ночью ты просыпаешься от того, что кто-то гладит твой живот. Открываешь глаза — Гоуст. Он лежит рядом, смотрит на свои пальцы, которые медленно водят по твоему округлившемуся животу. — Она шевелится, — говорит он. — Правда? — ты не чувствуешь. — Правда, — он берёт твою руку, кладёт на то место, где только что были его пальцы. — Жди. Ты ждёшь. Секунда. Другая. Третья. И чувствуешь. Лёгкое, едва уловимое движение. Как бабочка под кожей. — О боже, — шепчешь ты. — Она есть, — Гоуст смотрит на тебя, и в его глазах — слёзы. — Она жива. Она растёт. — Ты плачешь, — ты проводишь пальцами по его щеке. — Нет, — он вытирает глаза. — Аллергия. — На что? — На тебя, — он улыбается — впервые за долгое время. — На неё. На счастье. Ты притягиваешь его к себе, целуешь. Вы лежите, обнявшись, и твой живот прижимается к его животу. Там, внутри — маленькая жизнь. Там, снаружи — большая любовь. «Мы справимся, — думаешь ты. — Мы справимся со всем. Вместе».