Tether

Медный таз, натёртый до зеркального блеска, наполнялся мутной жижей, пропитанной желчью. Сет, стоя на коленях, прижав лоб к его холодному ободу, выплёвывал из себя всё, с таким звуком, будто все его внутренности пытались вырваться наружу, следуя за проглоченной водой. Желудок был пуст уже несколько часов, но организм всё равно пытался исторгнуть из себя хоть что-то. Старший брат был рядом. Осирис наблюдал за этим не без тени мысли о красоте страдания. Он видел, как дрожат плечи Сета, как под тонкой кожей спины проступают рельефные позвонки. Одна его рука лежала на спине Сета, между лопаток, чувствуя, как ходят рёбра под тонкой кожей. Другая придерживала брата за плечо, не давая завалиться вперёд. Парня снова скрутило. Из горла вылетел влажный хрип, и на медное дно брызнуло алым. — Тише, — говорил он, как всегда, негромко. — Дыши. Это пройдёт. Сет сплюнул в таз, тяжело дыша. По подбородку тянулась нить ржавой слюны. — Не пройдёт, — прохрипел он. — Ничего не проходит. Мне только хуже! — Зато ноги не будут отекать. Сет моргнул. Открыл рот, чтобы ответить — и не нашёлся что. Просто уставился на брата, пытаясь понять, шутит тот или серьёзно. Лицо Осириса было спокойным, он лишь пожал плечами. — Пальцы распухают, ступни не влезают в сандалии. Ходить невозможно. У тебя пока сухо. Это хороший знак. Парень хотел сказать что-то резкое и злое. Что-то про то, что лучше бы он сдох, чем проходил через все это. Что-то про то, что жизнь, которую ему оставили после суда — не подарок. Но новый спазм скрутил внутренности, и он согнулся над тазом, давясь воздухом. Желчи уже не было — только сухие позывы, от которых трещали рёбра и темнело в глазах. — Но все-таки выглядишь хреново, — сказал Осирис с досадой. Сет не ответил. Он пытался отдышаться, роняя с губ тягучие нити слюны. Пальцы, вцепившиеся в края таза, побелели. — Я не просил тебя смотреть, — выдавил он наконец. Голос был сорванный, сиплый. — Это не гуманно, — прошептал, не поднимая головы. Если он сейчас сделает хоть малейшее движение… Он не может представить, что тогда будет. Его губы дрожали, нижняя ходила ходуном, обнажая зубы, покрытые тонкой плёнкой. Он говорил с придыханием, каждое слово давалось с трудом, сквозь стиснутые челюсти. — То, что ты делаешь… это не гуманно, Осирис. Я не собака, чтобы меня… пленили как сучку… — Ты не собака, — хмыкнул Осирис. — Ты мой брат. — Тогда убей меня. Сет наконец повернул голову. Движение вышло медленным — шея плохо слушалась, мышцы сводило от напряжения. В уголке рта запеклась корка: тёмно-бурая, потрескавшаяся, с подсохшей каймой. Когда Сет говорил, корка натягивалась и лопалась по краям, выступала свежая кровь — маленькие красные шарики, медленно стекающие по подбородку. Он посмотрел на Осириса снизу вверх, и в этом взгляде было столько мольбы, сколько Осирис не видел целую вечность. Раньше за такие жалостливые глазки брат был готов захватить мир, чтобы удовлетворить самые эгоистичные желания младшего. Сейчас же он поглаживает рыжую макушку и убирает выбившуюся прядь за ухо, качая головой. — Просто убей. Это будет самым лучшим наказанием для меня. Быстрее. Я не вынесу больше, — он перевёл дыхание. В груди клокотало, влажный, неровный звук, будто воздух проходил через жидкость. — Оно там… оно шевелится, мне кажется. Или растёт. Я чувствую, как мои кишки… им не место. Они двигаются, Осирис. Я чувствую, как они двигаются внутри. А потом темнота стала гуще. Он не заметил, как начал заваливаться вперёд. Лицо пошло вниз, к мутной жиже на дне таза, к кислому запаху собственной рвоты. Осирис заметил это за секунду до случившегося. Движение вышло плавным. Левая рука соскользнула с плеча, зашла под грудь, правая подхватила под колени. Он поднял Сета легко, без единого рывка, прижимая к себе. Босая нога задела край медного таза — тот с глухим звоном отъехал в сторону, оставив на полу тёмную лужицу чего-то вязкого. Сет обмяк в его руках. Голова запрокинулась, открывая бледное горло, доселе спрятанное за рыжими локонами, под кожей проступали синие жилки, такие тонкие, как трещины на старом фаянсе. Ресницы дрожали. Он был где-то на грани: не совсем в обмороке, но уже и не в сознании. Только слабый хрип вырывался из горла, ведь каждый вдох давался с трудом. Осирис шел размеренными шагами через коридор с обмякшим телом младшего брата на руках. Он не торопился. Некуда было торопиться. Дворец спал. Слуги не попадались на глаза, только чьи-то тени метнулись в дальнем конце галереи и исчезли. Масляные лампы бросали дрожащие пятна на каменные стены, свет то разгорался, то почти угасал, заставляя тени плясать по бледному лицу Сета. В спальне было темно. Тяжелые занавеси не пропускали лунного света. Осирис опустил Сета на постель осторожно, поддерживая голову, чтобы та не ударилась о резное деревянное изголовье. Поправил подушку. Укрыл одеялом до подбородка. Потеряв силу богов, Сет начал мерзнуть по ночам. Он не просыпался. Дыхание выровнялось: поверхностное, но ровное. Каждые три секунды — вдох, три — выдох. Лицо во сне разгладилось: ушла вечная гримаса боли, исчезла складка между бровями, разжались стиснутые губы. Он выглядел младше. Почти как в детстве, когда еще мог залезть старшему брату на шею и повиснуть на ней, как обезьянка. Осирис сел рядом. Не на кровать, чтоб не тревожить и без того беспокойный сон, а на пол, прислонившись спиной к ложу. Он хотел видеть лицо Сета. Каменный пол был холодным, холод пробирался сквозь ткань одежды, но он не обратил на это внимания. Он хотел только уткнуться носом в рыжие волосы. Вдохнуть запах песка, нагретого солнцем. Сухой травы, примятой ветром. Дыма далёких костров, в которых жгли сухие колючки. Запах, который Осирис помнил с тех пор, как младшего брата впервые положили ему на руки. Такого красного, орущего, крошечного, с ещё мокрыми волосами. Он вдохнул глубже и прикрыл глаза. Пальцы сами нашли руку Сета — тонкую, с выступающими костяшками. Кожа сухая, горячая. Ногти обломаны, на указательном запёкшаяся кровь под кутикулой. Осирис переплёл их пальцы. Сжал несильно, просто чувствуя тепло. Живое, человеческое, несмотря на болезнь, тепло. — Ты справишься, — прошептал он в рыжий затылок. — Ты сильный. Всегда был сильнее, чем думаешь. Небо за мутным стеклом стало тёмно-синим, потом перекатился в серый, а после в щель между тяжёлыми занавесками пробился первый луч. Он упал на мраморный пол в спальне. Прямоугольник света выхватил из темноты царапины на плитах, пыль, скопившуюся в стыках, край сброшенных на пол золотых украшений. Свет пополз медленно, сантиметр за сантиметром, добрался до ножки кровати, до свисающего края одеяла, до пальцев ног Сета, щиколоток, что он спрятал тут же от легкого дуновения сквозняка. Потом луч поднялся выше. Коснулся края подушки. И наконец добрался до волос. Рыжие волосы были разметаны по льняной наволочке. Свет сделал их не рыжими, а ярко алыми, такими горячими на вид. Видны были отдельные волоски: тонкие, путаные, некоторые слиплись от пота у виска. На подушке осталось тёмное влажное пятно в том месте, где лежала его голова. Сет вздохнул во сне. Вдох вышел судорожным, грудная клетка поднялась, одеяло натянулось. И на выдохе он повернул голову. Медленно, как сквозь воду. Щека оторвалась от влажной наволочки, кожа на секунду прилипла, потом отпустило. Голова повернулась в сторону брата. Рот приоткрылся. Из уголка губ вытекла тонкая нитка слюны, в утреннем свете блестела как искорка. Пальцы его, лежавшие в руке Осириса, дрогнули. сжались они несильно, неосознанно, как сжимается кулак у спящего младенца. Тыльная сторона ладони Сета покрылась мелкими мурашками от утренней прохлады. Ногти — обломанные, с кровью под краями — на мгновение впились в кожу Осириса. Потом рука расслабилась снова. Но не полностью. Пальцы остались чуть согнутыми, обхватывая руку брата. Осирис не спал. Его глаза были открыты. Он смотрел на лицо Сета: как луч света переползает с волос на лоб, высвечивая мельчайшие поры, как бьётся жилка на виске — раз, два, три удара в секунду. Как тени под глазами меняют цвет: в сером свете они были синими, теперь же розоватыми в самых глубоких впадинах. Он ждал. Не того, что Сет проснётся. Не того, что тот откроет глаза и скажет что-то, в его стиле, язвительное. Он просто ждал. Сидел на холодном каменном полу, привалившись спиной к деревянной ножке кровати, и держал брата за руку. Он умел ждать. Всю жизнь он только этим и занимался — ждал, пока отец закончит говорить, пока мать успокоится, пока младший брат вырастет, пока тот совершит очередную ошибку, чтобы подобрать осколки. Он ждал, когда Сет вернет себе воспоминания, когда перестанет плакать, когда научится проигрывать, когда поймёт, что его любят. Он ждал, пока всё сломается. И теперь ждал снова. *** Сет лежал на спине, глядя в закопчённый потолок. Только голова была на бортике, камень врезался в затылок, оставляя тупую боль в затылке. Слушал гул, исходящий снаружи, шипение клубов пара, поднимающегося вверх, то, как капает вода на кафель. Всё, что угодно, лишь бы не думать о том, что творится внизу живота. Копоть покрывала камни неровным слоем. Сажа натекла с тех пор, как купальню топили в последний раз, толстые чёрные полосы, похожие на потёки смолы. Между ними белел камень, а в камне трещины. Он начал считать их от нечего делать. Семь. Восемь. Девять. Он не знал, зачем это делает. Может, чтобы занять голову. Может, чтобы не чувствовать. Там, под водой, под бледной кожей, под слоями тренированных годами мышц, что-то менялось. Он не видел этого, но чувствовал. Тупую тяжесть, как будто внутрь положили камень. Тянущую боль, которая не проходила, даже когда он лежал неподвижно. И иногда — короткие, острые вспышки, от которых перехватывало дыхание. Осирис, как верный спутник, сидел рядом. Скамья была низкой, почти вровень с водой. Его колени чуть касались края. Он сидел, слегка наклонившись вперёд, и его пальцы медленно перебирали волосы Сета. Рыжие пряди, тяжелые от воды и темные, он самозабвенно скручивал их в жгуты, держал несколько секунд, потом отпускал. Они распрямлялись и снова падали в воду, оставляя на поверхности маленькие круги. — Меня тошнит, — пожаловался Сет, дергая головой, чтобы брат отстал от его волос. — Ты ничего не ел, — ответил Осирис, поняв намек и оставил волосы в покое. Пока что. — Меня всё равно тошнит! От запаха твоего масла тошнит. От воды тошнит. От света тошнит. Сет повёл носом. Пахло оливковым маслом — тем, что Осирис втирал ему в кожу после купания. Тёплым и слегка прогорклым, с примесью каких-то трав. Раньше этот запах казался Сету нейтральным. Теперь он оседал на языке приторным маслянистым привкусом, вызывал спазм в горле. Вода, черт, даже вода из горячего источника пахла серой и известью. От этого тоже мутило. Желтый свет масляных ламп заставлял щуриться и отворачиваться. — Это пройдёт, — брат убрал прядь с его мокрого лба. Кончики пальцев скользнули по коже, они тёплые, сухие, в отличие от воды. Движение вышло медленным, шея затекла от долгого лежания. Они встретились взглядами. Сосуды в карих глазах прежде бога войны, лопались каждый раз, когда его рвало. А рвало его теперь часто. Иногда по несколько раз за день. Он сглотнул. Горло саднило. Слизистая была стёрта — каждый глоток отдавался лёгкой болью, как будто глотаешь наждак. Во рту было кисло. Привкус желчи не проходил даже после того, как он прополаскивал рот водой. — И долго мне это терпеть? — спросил он. Голос сел, звучал низко и хрипло. — Месяцы, — ответил Осирис. Пальцы снова легли на волосы Сета, начали перебирать их без спешки. — Я не знаю точно. В купальне раздавались только звуки падающих в воду капель с потолка. Кап. Кап. Кап. Вода принимала их без всплеска — только маленькие круги расходились по поверхности.