Tether

Сет больше не чувствовал себя богом. В первые дни, он ещё пытался убедить себя, что сила просто дремлет. Притаилась где-то глубокопод кожей, свернулась в клубок в самом низу живота. Там, где теперь всё болело и перестраивалось, ждёт момента, чтобы проявиться всамый неожиданный момент. Потом он решил, что она ослаблавременно. Как бывает после тяжёлой раны, когда организм бросает все силы назаживление, а магия отступает на второй план. Это имело смысл, было логично, позволяло не сходить с ума. Он проверял по ночам, когда мучитель уходил, а слуги гасили масляные лампы одну за другой, оставляя в спальне только синий лунный свет из узкого окна, Сет протягивал руку к тени в углу. Тень — это густая чернота, которая копилась между стеной и тяжёлым деревянным сундуком. Раньше он мог призвать песок из такой тени за секунду. Достаточно было щелчка пальцами, и крупинки кварца начиналисыпаться, собираться в воздухе в тонкие струи, виться вокруг запястий, как живые. Сет сжимал кулак до скрипа пальцев, скалился, насколько позволяла головная боль. Напрягался так сильно, до дрожи в мышцахпредплечья. До того, что ногти впивались в ладонь, оставляя полумесяцы на коже. Он представлял, как тьма в углу начинаетшевелиться. Как первые крупинки, хоть и мелкие, но колючие, скребут по каменному полу, вылетая к верху. Хотя бы горсть. Хотя быщепотку, чтобы почувствовать знакомый вес на ладони. Но и на этот раз Сету не улыбнулась удача, ведь тень продолжала быть тенью. Тенью плоской и мёртвой. Ни одна пылинка не дрогнула. Стиснув зубы, он пробовал снова. И снова. И снова. Когда бешенство поднималось из груди горячей волной, лицозаливалось краской, заставляло мышцы спины напрягаться так, чтопозвоночник хрустел. Он рычал в подушку, как недовольный львенок, вминая лицо в льняную ткань, пока не начинало не хватать воздуха. Бил кулаком по стене. Раз, другой, третий. Но камень оставался твёрдым, вот только костяшки трескались, кровь оставалась на шершавой поверхности мелкими тёмными пятнами. После Осирис молча перевязывал ему руку. Он не интересовался убрата, откуда у того раны и как тот умудрился пораниться, постояннонаходясь в четырех стенах. Вместо вопросов он доставал изшкатулки чистые полотняные ленты и смачивал их в растворе соли и трав. Сет шипел от боли, когда раствор касался содранной кожи. Брат наматывал туго, слой за слоем, осторожно завязывал узел, а потомубирал остатки в шкатулку. Он не собирался лечить раны мгновенно, ссылаясь на то, что братцу пора бы начать ценить здоровье, ведь оно теперь не вечно. Постепенно бешенство сменилось пустотой, когда, лёжа на боку в полумраке спальни, Сет просто смотрел на свою ладонь. Он лежал налевом, потому что на правом давило на то, что внутри, вызывая тупую тошноту. Подушка была смятой, влажной от пота. Одеяло сползло на пол, а он даже не заметил. Ладонь лежала перед глазами на расстоянии вытянутой руки.Обычная ладонь, пальцы чуть тоньше, чем раньше, он похудел за последние недели, еда не держалась в нём больше часа, мышцы на руках и ногах обмякли. Кожа бледная, нежная, на среднем пальце ноготь сломался под корень, осталась только розовая и болезненно чувствительная кожица. Сет, конечно, понимал, что человеческое тело неустойчиво к каждойвторой заразе, но не настолько же все критично! И никакого свечения. Никакой дрожи силы под кожей, ни намека на электрическое покалывания на кончиках пальцев, которое раньшесопровождало каждое его движение. Бог пустыни. Бог войны. Бог хаоса. Смешно даже, ведь теперь это просто тело. Больной, чужой, перекраиваемый изнутри под чужие нужды организм, который уже не слушался. Мясо на костях, котороекто-то другой лепил в новую форму. В груди ныло, но это была не физическая боль. Болело там, где рёбра сходились к грудине, в самой середине под костью, под мышцами и тем, что осталось от его божественной сути. По всем анатомическим законам там не должно ничего болеть. Нет органов, нет нервных узлов, ничего, что могло бы посылать сигналы боли. Как будто вырезали важное. И это важное — то, что держало его вместе, что делало его им. А дыру зашили наспех, кривыми стежками, слишком слабо, или, наоборот, настолько туго, что теперь каждый вдох тянул эти нитки и каждый выдох оставлял саднящую боль. Сет не плакал по этому поводу, просто лежал на боку, смотрел на свою серую ладонь и слушал, как бьётсясердце. Обычное, человеческое, слишком медленное для бога. Он не давал себе такой роскоши как плач. Слёзы были под запретом, как и сила. Он чувствовал их: горячий комв горле, который не проходил, сколько ни сглатывай, давление за глазницами, будто кто-то давил сзади на череп, требуя, чтобы влагавыступила наружу. Но он не позволял. Стискивал челюсти так, что жевательные мышцы начинали ныть. Смотрел в стену, в одно и то же место, где известь пошла пузырями и отслоилась, обнажив тёмныйкамень. Дышал размеренно, короткий вдох, пауза, короткий выдох. Потому что глубокий вдох отзывался в растянутых внутренностяхрезкой, режущей болью, словно кто-то вдел крюк под нижние рёбра и тянет вверх. Еда стала его неожиданным врагом. Она не просто не нравилась… онненавидел её до жути. Запах похлёбки, которую варили на кухне, просачивался под дверь спальни тонкой струйкой, и стоило ему вдохнуть, так сразу желудок сжимался в тугой узел, к горлуподкатывала кислая волна. Вид лепёшки вызывал липкоеотвращение, заставлявшее отворачиваться к стене и зажмуриваться, как будто это могло помочь. Когда слуги приносили поднос с выжженным по краям узором, принц даже не поворачивался. Он слышал, как они ставят поднос на низкий столик у кровати, как позвякивает глиняная посуда, какшуршит их одежда. И ждал, когда они уйдут, чтобы остаться одному с запахом, который хотелось выплеснуть вместе с желчью. Иногда вместо слуг приходил старший брат. Садился на край постели, матрас прогибался под его весом, отчегоСета кренило в ту сторону, брал пиалу с теплым бульоном в обе руки. Бульон был не слишком горячим, чтобы не провоцировать рвоту, надним поднимался пар, и в этом паре плавали крошечные капли жира, переливающиеся маслянистым сиянием. — Пей, — просил Осирис, приставляя пиалу ко рту младшего брата. — Не буду, — куксился тот в ответ, ворочаясь и сжимая губы. — Пей, Сет. И Сет, как хороший мальчик, пил. Маленькими глотками, по одному за раз, сдавливая горло, чтобы не дать жидкости выплеснуться обратно. Она была солёной, с привкусом мяса и трав, может быть, укропа, может быть, чего-то ещё. Он давился, чувствуя, как тёплая жижа проваливается в пустой желудок тонкой струйкой, обжигающей изнутри, и тут же проситсяобратно, поднимаясь к горлу новой волной тошноты. Потом он лежал неподвижно, борясь с каждым вдохом, с каждымсокращением желудка. Сжимал пальцами простыню так, что белели костяшки, и ненавидел себя за это послушание, за то, что не выплюнул, не швырнул пиалу встену, не заорал, что не хочет больше быть подопытной тварью на потеху старшим. Еда едой, но вот со сном бороться было бесполезно. Сонливостьприходила внезапно, как вор, без стука и спроса. Сет мог сидеть, прислонившись спиной к холодной стене, разглядывая пылинки в луче света из окна, и вдруг обнаружить, что уже не сидит, а лежит на боку. Щека прилипла к мятой наволочке, во рту пересохло, сознание мутное. Он проваливался в дремоту посреди дня. Посреди мысли ипустого взгляда в потолок, просто проваливался, как в яму, даже не успев испугаться. Тело требовало отдыха, ведь оно уставало, выстраивая внутри жизнь. Чужое, ненужное и, что самое страшное, живое нечто. И это живое что-то забирало все остатки сил, каждую крошкуэнергии, каждый слабый импульс, каплю, которую можно было украсть у мышц, у мозга и сердца. Просыпался он всегда одинаково, часто пробуждениесопровождалось болью. Она была тупая, распирающая низ живота. Как шар, что рос внутри, раздвигал органы, натягивал связки, давилна позвоночник изнутри. Иногда добавлялась резь в боку, острая, какудар ножом между рёбрами. Иногда, прострел в поясницу, от которого ноги немели на несколько секунд и перехватывало дыхание. Сет открывал глаза и смотрел в темноту. За окном могла быть ночь, и тогда комната тонула в густой синеве, итолько слабое мерцание догорающих ламп в коридоре пробивалось под дверью тонкой полоской света. А мог быть и день. Тогда сераяпелена затягивала небо, и в спальне царили сумерки. Но он уже все равно не различал. Время стало вязким, как кисель, ведь оно тянулось, тянулось, никуда не двигалось, и невозможно было понять, прошла минута или же час. Иногда, когда совсем осмеливался, он клал ладонь на живот. Там, под натянутой кожей, под слоем мышц, которые когда-то в великом прошлом были твёрдыми, а теперь обмякали с каждым днем, под тем, что осталось от его прежнего тела — она. Чужероднаятяжесть. Не шевеление пока, и точно не толчки, которые ончувствовал во время беременности Нефтиды, только лишь приложив ладонь к круглому животу, где теплился… их любимый и долгожданный первенец. Простое присутствие того, что не имеетправа там находиться, но лежит, удобно устроившись, растёт инабирает вес. И как же он ненавидел это. Ненавидел себя за то, что рука самаложилась туда каждый раз, когда он просыпался. Убедиться, чтопаразит всё ещё там. Что может он исчез, рассосался, что всепроизошедшее оказалось кошмарным сном. Что он всё ещё… Что он всё ещё жив. В груди снова ныло… глубокая пустота, которую нечем былозаполнить. Сет перевернулся на другой бок. Движение вышло неуклюжим, ведь больной живот тянул вниз, мешая поворачиваться. Он подтянул колени к груди, так боль становилась чуть глуше, давление перераспределялось, переставало быть невыносимым. Одеяло сбилось в комок, сползло на пол, он даже не стал егоподнимать. Простыня под ним была влажной от пота, крупные капли собирались в ложбинке позвоночника, в подколенных ямках, на шее. От него пахло болезнью. Сладко так, приторно, как пахнут комнаты, где кто-то долго лежит, не двигаясь, где воздух застаивается, смешиваясь с потом и гнилью. Он закрыл глаза, ведь сон ужеподбирался обратно. Сет чувствовал, как сознание начинает плыть, как границы между мыслями размываются, и реальность становится всё менее важной. — Я был богом, — прошептал он в подушку. Губы едва шевелились. Язык был сухим, шершавым и совсем не хотел слушаться. Голоспрозвучал чужим, он никогда от себя такого не слышал. — Я был… Сон накрыл его, не дав закончить. Ему снился горячий песок. Такой бесконечный, золотой. Он струился между пальцев, когда Сет сжимал кулак, и высыпалсяобратно, когда разжимал. Приятный теплый ветерок дул в голую спину и слушался его. Стоило поднять руку, и направление менялось, стоило щёлкнуть пальцами — поднималась буря. И сила текла по венам, как расплавленное солнце. Она наполняла каждую клетку, каждое сухожилие, каждую кость. Она делала его тем, кем он был когда-то, пока не проснулся от нового спазма в животе. Он открыл рот, чтобы закричать, но вместо крика вырвался только хрип. Во ртубыло кисло. Этот проклятый привкус желчи, поднявшейся изжелудка. Он повернул голову к окну. За ним было всё то же серое небо. Или другое. Без разницы. Он не заплакал. Он просто лежал на боку, подтянув колени к животу, и смотрел в стену. Слушал, как медленно бьётся сердце, тяжело, с протяжными паузами между ударами. Ждал, когда боль отпустит достаточно, чтобы можно было вздохнуть, не задыхаясь. Тем временем в коридоре слышались шаги. Мерные, неторопливые, тяжёлые. Осирис. Только он ходил так, будто каждым шагом отмерял время, которое ему дали на этом свете. Сет вжался в подушку лицом, как побитый щенок, не желая встречать его. Он пожалел о том, что неподнял одеяло, когда была возможность, и теперь последний бастион, что когда-то защищал его от брата, пал. Слушая, как шаги приближаются к двери, и заранее чувствуя запах бульона, который принесёт брат, он все сильнее вжимался в подушку.