Nova Vita Ex Sanguine

Ночь над Липинками стояла тяжёлая, влажная и почти болезненно тёплая. После нескольких душных летних дней воздух так и не остыл. Он словно застрял между домами, осел над деревней плотной неподвижной массой, пропитанной запахом мокрой земли, старого дерева, дыма и чего-то прелого, поднимавшегося от реки и заболоченных низин за лесом. Туман медленно стелился по дороге, цепляясь за покосившиеся заборы и высокую траву, будто пытался скрыть деревню от остального мира. Где-то далеко лениво перекликались собаки, хрипло кашлял кто-то из стариков, а затем всё снова погружалось в тяжёлую ночную тишину, нарушаемую только быстрыми шагами и дрожащим дыханием мальчика. Он почти не выпускал руку Детлаффа. Маленькие пальцы вцепились в его ладонь так сильно, будто ребёнок действительно верил: если отпустит её хотя бы на мгновение, всё вокруг окончательно рухнет. Его ладонь была мокрой от пота, дыхание сбивалось, а ноги то и дело путались в длинной ночной рубахе, слишком большой для худого детского тела. Мальчик старался не плакать, это было видно по тому, как напряжённо он сжимал челюсти и как часто моргал, прогоняя навернувшиеся слёзы. Но страх всё равно проступал в каждом его движении — в том, как он постоянно оглядывался назад, как вздрагивал от каждого нового крика, доносившегося со стороны дома, как всё сильнее прижимался к Детлаффу всякий раз, когда ночная тишина вдруг становилась слишком громкой. Регис шёл впереди быстрым, собранным шагом. Свет фонаря в руке Детлаффа выхватывал из темноты куски дороги, мокрые следы колёс, клочья тумана и редкие камни, блестевшие от влаги. Его лицо оставалось спокойным, почти непроницаемым, но Детлафф слишком давно знал Региса, чтобы не замечать напряжения в его движениях. Тот уже мысленно просчитывал всё возможное: осложнения, кровотечение, положение ребёнка, лихорадку, нехватку сил у роженицы. Детлафф видел это по едва заметным движениям его пальцев, по сосредоточенному взгляду, по тому, как быстро и точно он перебирал в голове нужные действия. Чем ближе они подходили к дому Бориса и Эльзы, тем меньше спала деревня. Сначала горело только одно окно, потом ещё одно. Потом целая улица начала постепенно оживать в ночи жёлтым, тревожным светом свечей. Люди уже знали. В Липинках новости всегда распространялись быстрее ветра, особенно если дело касалось болезни, смерти или родов. Из некоторых окон выглядывали женщины в наспех наброшенных платках, кто-то стоял прямо у калитки, шепча молитвы, а где-то за сараем две старухи тихо переговаривались о том, что Эльза “слишком мало носила” и что после болотной хвори роды редко заканчиваются легко. Детлафф слышал всё это: каждый шёпот, каждое тревожное слово, каждый вздох. Как вдруг деревню прорезал крик: резкий, надрывный, настолько полный боли, что он почти не казался человеческим. Он вырвался из дома Бориса и эхом прокатился по ночным улицам, заставив замолчать даже собак. У мальчика рядом дрогнула рука. Он резко остановился прямо посреди дороги, будто звук буквально ударил его в грудь. Крик не оборвался сразу. Сначала он перешёл в тяжёлый хрип, затем в судорожное, рваное дыхание, а потом наступила тишина — ещё более страшная, чем сам крик. — Она умрёт?.. — выдохнул мальчик так тихо, что это почти потерялось в шуме ветра. Детлафф перевёл взгляд вниз. В полумраке лицо ребёнка казалось почти белым. Губы дрожали, а в глазах застыл тот ужас, который дети не должны узнавать так рано. — Нет, — произнёс Детлафф спокойно и ровно. — Пока Регис рядом — нет, — он не знал, правда ли это, но сказал это с такой уверенностью, что мальчик всё же кивнул и снова заставил себя идти дальше. Дом Бориса стоял чуть в стороне от остальных, возле старого сарая и небольшого огорода, вытоптанного чужими ногами за последние часы. Свет в окнах дрожал неровно, словно внутри постоянно кто-то проходил мимо свечей. Возле крыльца уже стояли соседи — несколько женщин, старик с перекошенным плечом и молодая девушка, прижимавшая к груди пустое ведро. Они расступились почти мгновенно, когда увидели Региса и Детлаффа. Без вопросов или разговоров. Словно в этот момент все присутствующие уже молчаливо признали: если кто и способен что-то изменить — то только они. Из дома пахнуло жаром сразу, как только Регис открыл дверь, тяжёлым, влажным, удушающим. Внутри было так душно, будто воздух давно перестал двигаться. Маленькая комната казалась переполненной чужим дыханием, потом, воском свечей и запахом крови. Низкий потолок нависал сверху давяще, деревянные стены потемнели от времени и дыма, а пол под ногами был влажным от разлитой воды и следов грязных сапог. Дом выглядел так, будто последние часы здесь шла борьба не за рождение ребёнка, а за право кого-то остаться в живых. Возле печи стояли таз с окровавленной водой и груда тряпок, наскоро брошенных прямо на лавку. На столе лежали связки каких-то трав, принесённых соседками “на счастье”, старые полотенца, кружка с остывшим отваром и несколько свечей, горевших неровно и тревожно. В воздухе висел густой запах горячего металла, пота, крови и чего-то сладковато-болезненного, напоминавшего уже начинающуюся лихорадку, а в центре этой комнаты лежала Эльза. Детлафф остановился почти сразу, как только увидел её. Она выглядела страшно. Не как женщина в родах, а как человек, тело которого уже почти перестало справляться с собственной болью. Её лицо осунулось настолько, что скулы казались почти острыми, а кожа приобрела болезненный сероватый оттенок, особенно жуткий рядом с влажными, воспалёнными глазами. Волосы прилипли к шее и вискам мокрыми прядями, рубаха давно сбилась и пропиталась потом и кровью, а тонкие пальцы судорожно сжимали простыню так сильно, что побелели костяшки. В белках её глаз полопались капилляры. Тонкие красные линии расползались по ним, как трещины по стеклу. Губы пересохли и растрескались от жара. Каждый вдох давался ей тяжело — рвано, с хрипом, будто внутри грудной клетки что-то мешало ей нормально дышать. От тела шёл такой жар, что он ощущался даже на расстоянии нескольких шагов. И всё это сопровождалось болью: постоянной, изматывающей, почти животной. Когда очередная схватка накрыла её, Эльза резко выгнулась на постели и закричала так, что одна из соседок у стены испуганно закрыла рот ладонью. Это был уже не просто человеческий крик. Так кричат существа, доведённые до предела собственным телом. Борис сидел рядом на коленях. Он выглядел так, будто за одну ночь потерял половину своей жизни. Его глаза покраснели от бессонницы, рубаха была в крови и воде, а руки дрожали, хотя он отчаянно пытался этого не показывать. Он держал жену за руку обеими ладонями, будто боялся, что если отпустит её хотя бы на секунду — она исчезнет прямо у него на глазах. Регис подошёл к кровати сразу, без паники, без суеты. С пугающим спокойствием для существа, никогда ещё не видевшего настолько плачевного состояния роженицы. — Сколько времени между схватками? — спросил он ровно, уже проверяя пульс Эльзы. — Я… не знаю… — хрипло выдохнул Борис, почти не поднимая глаз. — Часа четыре… может больше… ей хуже… жар ещё вечером начался… — Кровотечение давно усилилось? — Сначала немного было… потом больше… а потом… — голос мужчины сорвался, — а потом она начала кричать вот так… Эльза снова вскрикнула и судорожно вцепилась в руку мужа. Регис коротко посмотрел на Детлаффа. И этого взгляда оказалось достаточно. Тот сразу начал двигаться. Он раскрыл сумки, быстро и точно расставляя инструменты, бинты и настойки на столе. Проверил ножи, поставил воду ближе к огню, приготовил чистую ткань. Его движения были спокойными и собранными, но внутри медленно нарастало тяжёлое ощущение. Беспомощность. Потому что он видел: дело плохо, очень плохо. Это было понятно любому, даже самому далёкому от медицины. В углу комнаты мальчик молча опустился на пол, прижавшись спиной к стене. Он старался не мешать, почти не двигался, но его взгляд не отрывался от матери. И в этом взгляде уже жил взрослый страх.

***

В тот день стояла жара. Одна из тех липких летних жар, после которых деревня будто начинала медленно гнить под собственным солнцем. Воздух над Липинками дрожал, трава у дороги пожухла от сухого тепла, а возле болот уже начинали роиться первые особенно злые мошки. Регис пришёл к дому Бориса ближе к полудню, когда тот наконец согласился “позвать лекаря”, и ещё тогда ему стало не по себе задолго до того, как он увидел саму Эльзу. Некоторые вещи он чувствовал слишком хорошо, иногда даже слишком. Ещё стоя возле крыльца, Регис уловил запах болезни. Не обычной, не человеческой усталости и даже даже не просто тяжёлой беременности. Что-то в этом запахе было неправильным. Слишком сладковатым, тяжёлым, почти металлическим. Так иногда пахнут тела, которые слишком долго работают на пределе собственных сил. Но под этим ощущалось и что-то другое — слабый, едва различимый оттенок чего-то химического, горького и неприятного, словно в доме слишком долго держали какие-то отвары или вещества, не предназначенные для человека. Этот запах прятался под: дымом печи, кислым молоком, старым деревом, сушёными травами, но всё равно оставался. И именно он насторожил Региса сильнее всего. Дверь ему открыл Борис. Уже тогда мужчина выглядел измотанным: под глазами залегли глубокие тени, рубаха была небрежно застёгнута, а в движениях чувствовалось напряжение человека, который слишком долго не спал и слишком сильно боится того, чего не может контролировать. Но больше всего Региса насторожил взгляд, не отчаянный — оборонительный. Будто сам факт присутствия лекаря означал, что ситуация уже выходит за пределы того, что Борис способен исправить собственными руками. — Поздно спохватились, — спокойно заметил тогда Регис, снимая перчатки. — Женщина ближе к последним срокам и выглядит нездорово уже по одному вашему лицу. Борис сразу напрягся: — С ней всё нормально, — фраза прозвучала слишком быстро, резко. Регис слышал подобное сотни раз. Люди часто повторяли “всё нормально” именно тогда, когда сами уже переставали в это верить. Внутри дома было душно даже днём. Свет едва проходил через маленькие окна, прикрытые выцветшими занавесками. Воздух почти не двигался, а запах болезни ощущался здесь значительно сильнее. Он словно въелся в стены, в ткань, в постельное бельё. И Эльза… Регис помнил, как замер на секунду, впервые увидев её. Она сидела у окна, положив ладонь на огромный живот, и смотрела куда-то мимо комнаты отсутствующим, почти потухшим взглядом. Солнечный свет падал на её лицо, подчёркивая болезненную бледность кожи и тени под глазами. Она выглядела так, будто последние месяцы медленно угасала изнутри. Словно ребёнок действительно вытягивал из неё все силы до последней капли. Её руки казались слишком тонкими для собственного тела. Под глазами пролегли сероватые тени, губы пересохли, а дыхание было тяжёлым даже в состоянии покоя. Когда Регис вошёл, она едва перевела на него взгляд — без интереса, без страха, почти без реакции. Будто усталость уже давно стала сильнее любых эмоций. — Пан Регис, — тихо произнесла она тогда, скорее из вежливости, чем осознанно. Голос её звучал хрипло и слабо. Регис сразу подошёл ближе. И чем ближе подходил, тем сильнее ему не нравилось то, что он видел. От кожи Эльзы шёл жар, не слишком сильный тогда, но неправильный. А ещё её сердце билось слишком быстро. Он подметил это почти сразу. — Давно слабость? — спокойно спросил Регис, присаживаясь рядом. Эльза медленно моргнула: — Несколько недель… наверное. — Обмороки были? — она едва заметно кивнула. — Иногда. Регис осторожно коснулся её запястья, проверяя пульс: быстрый и неровный. Внутри неприятно кольнуло дурное предчувствие. — Мне нужно осмотреть вас подробнее, — произнёс он мягко. — И желательно как можно скорее. Но Борис тут же вмешался: — Не надо. Регис медленно поднял на него взгляд. Мужчина стоял у стены, скрестив руки на груди так напряжённо, будто готовился к драке. — Простите? — спокойно переспросил Регис. — Не надо её мучить, — жёстко ответил Борис. — Она и так еле на ногах стоит. — Именно поэтому осмотр необходим. — Мы справимся сами, — фраза прозвучала почти упрямо, как вызов. Регис почувствовал, как внутри медленно поднимается раздражение. Не злость — за долгую жизнь он слишком хорошо научился сдерживать подобные эмоции. Но то тяжёлое бессилие, которое всегда появлялось, когда люди из страха начинали мешать помочь самим себе. Он всё же попытался говорить спокойно, очень спокойно. — Борис, — произнёс он мягче, — я понимаю ваше беспокойство, но ваша жена истощена. И я почти уверен, что роды будут тяжёлыми. Возможно, очень тяжёлыми. Сейчас не время для гордости. Мужчина отвёл взгляд на секунду. И именно этого мгновения Регису хватило, чтобы понять: тот уже по-настоящему боится. Страх иногда делает людей удивительно упрямыми. — Она родит, — глухо произнёс Борис. — Бабы в деревне рожают постоянно. Регис медленно выдохнул: — И умирают тоже достаточно часто… После этих слов в доме стало очень тихо. Даже Эльза слегка прикрыла глаза, будто устала слушать сам разговор. Регис тогда понял: убедить Бориса не получится, по крайней мере не сейчас. Поэтому вместо спора он лишь поднялся и начал собирать вещи обратно в сумку. — Тогда хотя бы сделайте одну вещь, — произнёс он уже у двери. — Как только начнутся схватки — сразу зовите меня. Не утром, не “если станет хуже”. Сразу. Каждая лишняя потерянная минута может стоить ей жизни. Борис ничего не ответил, только коротко кивнув. Уже тогда Регис ушёл с очень плохим ощущением. Слишком много вещей казались неправильными: жар, истощение, запах, пульс и то странное химическое послевкусие в воздухе дома, которое он так и не смог определить.

***

Теперь, стоя в этой комнате снова и слыша крики Эльзы, Регис чувствовал: его опасения оказались даже хуже, чем он предполагал тогда. Помещение постепенно превращалось в нечто страшное. Не в хаос — Регис слишком хорошо держал всё под контролем для этого. Но в то тяжёлое, почти нечеловеческое состояние, когда пространство вокруг начинает подчиняться только боли, страху и ожиданию того момента, после которого уже ничего нельзя будет исправить. Свежего воздуха катастрофически не хватало. Свечи плавились слишком быстро, густой воск стекал по подсвечникам толстыми неровными каплями, а воздух был настолько влажным от человеческого дыхания, пота и пара от кипящей воды, что казался почти вязким. Каждое движение внутри комнаты поднимало новые запахи — кровь, мокрую ткань, травы, дым, горячее тело роженицы и кровь. Её было слишком много, даже, или быть может особенно, для Региса. Металлический запах стоял в воздухе настолько густо, что оседал на языке тяжёлой сладковатой горечью. Он смешивался с потом, жаром и тем самым странным химическим оттенком, который Регис почувствовал ещё несколько дней назад. Сейчас этот запах ощущался сильнее. Неуловимо. Почти под самой кровью. Эльза снова закричала. Её тело выгнулось на кровати так резко, что Борис едва успел удержать её за плечи. Крик вышел хриплым, сорванным, уже почти лишённым сил, но от этого ещё более страшным. В нём больше не было надежды или паники. Только изнеможение. Так кричат люди, которые уже перестают верить, что смогут пережить собственную боль. Регис быстро опустился рядом. На его лице всё ещё оставалась та самая белая марлевая маска, завязанная за головой тонкими тканевыми лентами. Изнутри к ней был пришит небольшой пучок успокаивающих трав — полынь, мята, немного сушёной лаванды и корня валерианы. Даже сквозь кровь и жар он чувствовал их горьковатый запах. Это немного помогало. Он слишком давно не пил человеческую кровь, чтобы позволить себе хоть малейшую ошибку сейчас. Особенно рядом с таким количеством боли, жара и разорванной человеческой плоти. Однажды он уже признал вкус человеческой крови слишком разрушительным для чего либо вокруг. Он осторожно проверил пульс Эльзы: слишком слабый. Её сердце буквально захлёбывалось внутри собственного тела. — Эльза, — произнёс он максимально спокойно, несмотря на происходящее вокруг. — Послушайте меня внимательно. Мне нужно, чтобы вы продолжали дышать ровно. Я знаю, что больно, но если вы начнёте терять сознание сейчас, будет хуже. Женщина едва повернула голову в его сторону. Её взгляд был мутным от жара и боли. — Я… больше не могу… — хрипло выдохнула она. Губы дрожали, по вискам стекал пот. В глазах стояли слёзы — не истеричные, а почти бессильные. — Можете, — твёрдо ответил Регис. — Пока вы дышите — можете. Новая волна боли накрыла её раньше, чем он успел сказать что-то ещё. Эльза резко вцепилась в руку Бориса так сильно, что мужчина зашипел сквозь зубы от боли. Он выглядел уже почти обезумевшим. Волосы прилипли ко лбу, глаза покраснели, дыхание сбивалось. Он постоянно пытался что-то говорить жене, но слова путались, превращаясь в бессмысленный поток страха. — Всё хорошо… слышишь?.. сейчас… сейчас всё закончится… Эльза… пожалуйста… — голос его дрожал так сильно, что сам он явно не верил ни единому собственному слову. Эльза это чувствовала. Каждый раз, когда Борис пытался приблизиться ближе, в её взгляде на секунду появлялось что-то почти болезненное: отвращение. К тому ужасу, который отражался на его лице и нему самому. Однако всё равно именно за его руку она продолжала держаться. Словно даже сейчас не могла позволить себе отпустить единственного человека, рядом с которым прожила всю жизнь. Регис быстро осматривал её между схватками: быстро, недостаточно тщательно. но другого выбора не было. Он проверял: положение ребёнка, напряжение живота,кровотечение, реакцию зрачков, дыхание. И чем больше видел — тем хуже становилось внутри. Что-то шло неправильно, не просто тяжёлые роды. Что-то ещё. Будто организм Эльзы уже давно разрушался изнутри. Регис попытался сосредоточиться на этом ощущении, но времени катастрофически не хватало. Ему приходилось буквально вырывать секунды между её криками и новыми приступами боли. Детлафф стоял чуть в стороне возле стены. Он уже подготовил всё: воду, бинты, инструменты, чистую ткань, настойки. Теперь делать было почти нечего. И именно это сводило его с ума. Он смотрел на происходящее с тем тяжёлым внутренним раздражением, которое всегда появлялось рядом с беспомощностью. Всё его существо буквально требовало: сделать что-нибудь, как нибудь помочь избавиться от боли, ведь слушать крики женщины даже ему уже становилось невыносимо, но он не мог и чем дальше всё шло, тем больше казалось, что даже Регис здесь бессилен. Детлафф не умел успокаивать людей так, как это делал Регис. Не умел подбирать слова, не умел бороться с подобным ужасом иначе, чем через силу, а здесь сила была бесполезна. И это раздражало почти до злости. Каждый новый крик Эльзы будто проходил прямо сквозь него. Он видел, как её тело постепенно сдаётся, как руки начинают дрожать от истощения, как взгляд всё чаще теряет фокус. И внутри медленно поднималось тяжёлое чувство вины. Регис вдруг резко повернул голову: — Детлафф. Ещё горячей воды. Он среагировал мгновенно, почти с облегчением. Хоть что-то, хоть какое-то действие вместо этого бесконечного наблюдения за чужими страданиями. Но даже возвращаясь с кипятком, он продолжал слышать: рваное дыхание Эльзы, дрожащий голос Бориса, тяжёлые инструкции Региса и запах крови, который всё сильнее пропитывал комнату, превращая сам воздух в нечто удушающее и страшное.

***

Детлафф всё ещё стоял у стены, когда понял, что больше не слышит слов Региса. Он видел, как тот двигается. Видел, как быстро меняет окровавленные ткани, как спокойно наклоняется к Эльзе, как говорит ей что-то ровным, почти невозможным в такой обстановке голосом. Видел Бориса — бледного, с безумным взглядом, с руками, дрожащими так сильно, будто тело уже не выдерживало собственного ужаса. Но сами звуки будто начали тонуть под чем-то другим. Под тяжёлым шумом крови в ушах, под духотой, под постоянным напряжением, которое с каждой минутой всё сильнее сдавливало грудную клетку. Очередной крик Эльзы снова разрезал комнату: высокий, сорванный, настолько болезненный, что у одной из женщин за окном дрогнули колени. Детлафф увидел, как та поспешно отвернулась, крестясь дрожащими пальцами, будто уже заранее готовилась увидеть смерть. Свечи плавились быстро, воск густыми каплями стекал по старому металлу подсвечников, а воздух был настолько горячим и влажным, что ткань рубашки липла к коже. Кровью теперь пахло почти всё вокруг. Её металлический сладковатый запах въелся в дерево, в мокрые тряпки, в человеческое дыхание. Даже Детлаффу становилось тяжело от этой густоты, а Регис всё ещё держался. Белая марлевая маска скрывала нижнюю часть его лица, и только внимательный взгляд мог заметить, как иногда едва заметно напрягались его пальцы, когда особенно сильный запах крови поднимался в воздух. Детлафф чувствовал запах трав даже отсюда, и понимал: Регис сделал это не просто так. Потому что однажды человеческая кровь уже почти уничтожила его. Эта мысль заставила Детлаффа резко отвернуться. И именно тогда сознание почти инстинктивно попыталось сбежать. Не физически, скорее мыслями. Перед глазами вдруг всплыла таверна: тёплый жёлтый свет, тяжёлый запах пива, старый охотник Велимир, рассказывающий какую-то бессмысленную историю про волка, укравшего у него сапог, кузнец, смеющийся так громко, что трактирщик начал орать на него через весь зал, Вальднер, неожиданно хлопающий его по плечу и называющий “товарищем”. Это воспоминание пришло настолько живо, что Детлафф почти услышал: звон кружек, скрип старых лавок, смех, музыку самодельной лютни. Уже через секунду ему стало стыдно. Пока женщина в нескольких шагах от него буквально разрывалась от боли — он пытался думать о чём-то тёплом, о чём-то безопасном. Словно трусливо отворачивался от происходящего. Детлафф медленно прикрыл глаза на мгновение, а потом снова посмотрел в сторону комнаты — и только сейчас заметил мальчика. Он всё ещё сидел в углу, совсем один. Настолько тихо, что о нём действительно будто забыли. Свеча возле стены дрожала от сквозняка, и её свет выхватывал из полумрака худые детские плечи, слишком большие испуганные глаза и руки, судорожно сжимавшие край длинной рубахи. Каждый новый крик матери заставлял ребёнка вздрагивать всем телом. Иногда он будто переставал дышать на несколько секунд, а потом снова жадно втягивал воздух, словно боялся пропустить хоть звук из-за ширмы. И в этот момент Детлафф неожиданно вспомнил Боклер. Маленького чистильщика обуви возле площади, тощего мальчишку с вечно грязными ладонями и смешными вихрами на голове, который сначала боялся даже смотреть ему в глаза, а потом начинал болтать без остановки, стоило Детлаффу просто сесть рядом. Вспомнил старую мастерскую, где иногда бесплатно чинил детям игрушки просто потому, что ему нравилось смотреть, как меняются их лица, когда сломанная вещь вдруг снова начинала работать. А потом вспомнил письмо: неровные буквы, размазанные чернила и просьбу о кукле. «Мастер, мама сказала, что сейчас нельзя тратить деньги, но я всё равно хотела спросить…» Он тогда сделал куклу бесплатно, а девочка, увидев её, сначала даже не поверила, что игрушку действительно отдадут ей. Потом прижимала её к груди так крепко, будто это была самая дорогая вещь на свете. Очередной вскрик Эльзы прорвался через комнату. Регис тут же что-то быстро попросил, кто-то засуетился возле воды, но Детлафф уже поднялся и пошёл к ребёнку. Медленно опустился рядом на корточки. Мальчик резко поднял голову. Глаза у него были влажные, но он очень старался не плакать. По-детски отчаянно старался держаться “как взрослый”. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Детлафф тихо произнёс: — Здесь шумно. Мальчик шмыгнул носом: — Угу… — Пойдём. Тот быстро кивнул. Детлафф осторожно положил ладонь ему на плечо и отвёл в другую часть дома, отделённую старой ширмой. Здесь было немного темнее. Крики Эльзы всё равно прорывались сквозь ткань вместе с голосом Региса и тяжёлым дыханием Бориса, но хотя бы не так резко. Мальчик забрался с ногами на старый сундук. Детлафф остался рядом, присев напротив. Некоторое время они молчали. — Что тебе нравится? — спросил вампир. Мальчик моргнул: — В смысле?.. — Ну… — Детлафф чуть нахмурился, подбирая слова. — Что тебе нравится делать? Ребёнок задумался так серьёзно, будто вопрос был невероятно важным: — Мы раньше ездили много-много, — наконец сказал он. — С папой, он купец был. Ну… почти. Не прям богатый, но ездил. — И где тебе понравилось больше всего? Лицо мальчика вдруг чуть оживилось, совсем немного, но оживилось: — В Туссенте! Там красиво очень. Домики цветные, солнышко такое… жёлтенькое всё делает и там букашки смешные есть! — Букашки? Мальчик тут же закивал: — Ага! Они такие: Трррррррррррр…! — изобразил звук настолько старательно, что Детлафф невольно чуть приподнял уголок губ. А потом понял: цикады, конечно! Перед глазами почти сразу всплыл Туссент: раскалённые виноградники, золотой свет, белый камень Боклера, тёплый ветер и бесконечный стрёкот цикад под летним небом. — Это цикады, — тихо сказал он. — Ци… цикады?.. — Да. Мальчик попробовал слово ещё раз: — Краси-и-иво… За ширмой снова вскрикнула Эльза, на этот раз слабее, но от этого почему-то ещё страшнее. Мальчик сразу втянул голову в плечи. Тогда Детлафф медленно снял брошь с собственного плаща: металлическую цикаду. Тонкая работа, серебристый металл, очень старое украшение. Он редко снимал её, очень редко. — Держи. Мальчик осторожно взял брошь обеими руками так бережно, будто ему дали драгоценность короля: — Она настоящая?.. — Настоящая. — Красивая… Детлафф несколько секунд смотрел на него и спокойно произнёс: — Закрой глаза. — Зачем?.. — Просто попробуй. Ребёнок послушно зажмурился. Тогда Детлафф осторожно закрыл его уши ладонями, приглушая: крики, шум, чужую панику, звук крови и воды, тихо произнёся: — Представь, что сейчас день. Очень тёплый. Ты сидишь посреди Туссента: камни горячие от солнца, ветер пахнет виноградом, а вокруг стрекочут цикады. Мальчик тихо шмыгнул носом. — Трррррррр?.. — Именно. — Они смешные… — Да. — И громкие… — Очень. Детлафф почувствовал, как ребёнок под его ладонями постепенно начинает дышать спокойнее, а за ширмой всё ещё продолжалась чужая борьба за жизнь. И именно поэтому этот маленький островок детского спокойствия посреди крови, жара и страха ощущался почти невыносимо хрупким.

***

За ширмой стало немного тише. Не потому что крики Эльзы прекратились — наоборот, они всё ещё прорывались сквозь старые деревянные стены рваными, болезненными волнами. Мальчик наконец начал засыпать. Не спокойно, не по-детски безмятежно, скорее так, как засыпают дети, слишком долго пробывшие рядом с ужасом — из полного изнеможения, когда тело уже не способно выдерживать страх дальше. Детлафф потратил почти десять минут, чтобы соорудить ему что-то вроде импровизированных берушей. Он нашёл старую мягкую ткань, вырвал из подкладки плаща немного ваты, осторожно размял между пальцами тёплый воск от свечей и попытался сделать так, чтобы шум хотя бы немного приглушился. Работа вышла грубой и неуклюжей, но мальчик перестал вздрагивать от каждого нового крика матери. Потом Детлафф осторожно уложил его на старый сундук у стены. Под голову подложил сложенный плащ, чтобы дерево не казалось таким жёстким, и только после этого заметил, что ребёнок всё ещё крепко сжимает в ладони металлическую цикаду, мирно засыпая. Маленькие пальцы обхватывали холодный металл так, будто эта вещица действительно могла защитить его от происходящего вокруг. За ширмой снова раздался крик: высокий, сорванный, почти нечеловеческий. Мальчик вздрогнул во сне и тихо застонал, но не проснулся. Детлафф несколько секунд просто смотрел на его лицо — слишком маленькое, слишком спокойное для этого дома, где воздух уже насквозь пропитался страхом, потом и кровью. Свеча возле сундука дрожала от сквозняка, и тёплый свет скользил по светлым ресницам ребёнка, по растрёпанным волосам, по напряжённо сжатым губам, будто даже во сне он продолжал бояться. — А цикады ночью спят?.. — сонно пробормотал мальчик, едва разлепляя глаза. Детлафф не сразу ответил. Он вдруг поймал себя на странном ощущении: ему страшно говорить слишком громко, словно этот тихий угол за ширмой был последним местом в доме, где ещё оставалось хоть что-то похожее на спокойствие. — Иногда, — тихо произнёс он наконец. — Но чаще просто становятся тише. Мальчик сонно шмыгнул носом: — Угу… а днём они прям тррррррррр… очень громко… — Очень, — согласился Детлафф чуть тише обычного. Ребёнок свернулся клубком почти сразу, прижимая брошь к груди, а Детлафф ещё несколько секунд сидел рядом, слушая: тяжёлое детское дыхание, рваные крики Эльзы, быстрый голос Региса, шум кипящей воды, дрожащий треск свечей, скрип половиц под чужими ногами. Дом был не местом, где рождается ребёнок, а скорее местом, где несколько человек одновременно пытаются не дать смерти войти слишком рано. Когда он вернулся в основную комнату, всё стало хуже. Детлафф понял это мгновенно, даже воздух изменился. Теперь в нём было меньше паники и больше того тяжёлого напряжения, которое возникает только тогда, когда люди начинают понимать: ситуация выходит из-под контроля. Женщины за окном почти перестали разговаривать. Одна беспрерывно шептала молитву, другая нервно теребила край передника так сильно, что ткань уже трещала под пальцами. Регис всё ещё стоял возле кровати. Внешне он почти не изменился: движения оставались точными, голос ровным, руки уверенными, но Детлафф слишком давно его знал и потому сразу заметил: Регис начал бояться, а это было страшнее любых криков. Эльза уже почти не кричала и это теперь пугало сильнее всего. Вместо криков из её груди вырывались короткие, сорванные хрипы, будто само тело больше не справлялось с болью. Её лицо стало серым от жара и истощения, губы побледнели настолько, что почти сливались с кожей, а мокрые волосы прилипли к шее и вискам тёмными липкими прядями. Всё тело дрожало от напряжения. На висках вздулись сосуды, глаза, покрасневшие от полопавшихся капилляров, смотрели уже почти бессмысленно — мутно, расфокусированно, словно часть сознания начала медленно угасать где-то под толщей боли. Между зубами она сжимала кожаный ремень. Так сильно, что кожа на губах уже лопнула, а по подбородку стекала тонкая полоска крови, смешиваясь с потом. Каждый раз, когда схватка накрывала её снова, всё тело Эльзы выгибалось так резко, что старая кровать жалобно скрипела под ней, будто тоже не выдерживала происходящего. Регис быстро осматривал её снова. Пальцы двигались стремительно, он проверял положение ребёнка, слушал дыхание, считал пульс, следил за кровотечением — и чем дольше это продолжалось, тем сильнее Детлафф ощущал внутри холодное, неприятное предчувствие, а потом Регис замер, всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Детлафф почувствовал, как внутри всё медленно сжалось: — Что?.. — тихо спросил он. Регис не ответил сразу. Он снова осторожно проверил положение ребёнка, потом ещё раз, медленно закрыл глаза буквально на секунду и только после этого выдохнул через маску, обречённо. — Неправильное положение, — произнёс он наконец. Эти слова будто изменили сам воздух в комнате, даже Борис поднял голову. До этого он сидел возле кровати почти неподвижно, сжимая руку жены так сильно, будто боялся, что если отпустит её — она исчезнет прямо у него на глазах. — Что это значит?.. — хрипло спросил он. Регис медлил слишком долго и именно это было страшнее любого ответа: — Ребёнок лежит поперечно, — тихо сказал он. — И уже давно. Эльза слабо застонала. Она едва ли понимала слова полностью, но каким-то образом всё равно уловила главное: что-то пошло совсем плохо. Регис быстро продолжил говорить, будто пытался выиграть время хотя бы речью: — Нужно перевернуть его. Иначе он не выйдет. Но Детлафф уже видел: Регис понял это слишком поздно. Эльза была на пределе, организм едва держался, кровопотеря становилась опасной, а сил у неё почти не осталось. Новая волна боли скрутила женщину так резко, что она закричала в ремень настолько отчаянно, что одна из соседок возле стены разрыдалась прямо на месте. Борис резко поднялся, шатаясь, словно пьяный. Несколько секунд он просто стоял посреди комнаты, тяжело дыша и глядя на жену совершенно потерянным взглядом. После медленно дошёл до старого стеллажа возле печи и дрожащими руками начал что-то искать среди банок и свёртков. Регис поднял голову слишком поздно. Детлафф увидел: маленький бумажный свёрток. Фисштех. Теперь всё стало ясно. Тот самый химический запах, въевшийся в дом ещё несколько дней назад: горький, резкий, почти металлический привкус под запахом крови и сырости. А так же отвращение в глаза жены при взгляде на мужа. Борис резко вдохнул порошок. Раз, потом ещё. Его зрачки сразу расширились, лицо стало пустым, не спокойным. Будто вместе со страхом фисштех выжег в нём всё остальное. Детлафф почувствовал, как внутри мгновенно поднимается холодная ярость. Сейчас, в этот момент, когда его жена буквально умирает… Он шагнул вперёд почти инстинктивно, но Регис резко поднял взгляд и этого взгляда оказалось достаточно. Никаких слов, только: усталость, безнадёжность и просьба не делать хуже. Это напугало Детлаффа куда сильнее. Потому что Регис никогда не смотрел так. Никогда. Даже Борис теперь выглядел страшно. Он снова опустился возле кровати и начал гладить руку жены дрожащими пальцами с какой-то болезненной медлительностью, словно всё происходящее наконец перестало казаться ему настоящим. В этот момент Регис уже понял: выбора не осталось. Он медленно снял окровавленные перчатки и посмотрел на Детлаффа: — Мне понадобится твоя помощь, — голос его всё ещё звучал ровно, но под этой ровностью теперь скрывалось что-то тяжёлое и почти ледяное. — Что ты собираешься делать? — тихо спросил Детлафф. Регис молчал секунду, затем произнёс: — Спасать хотя бы одну жизнь. Эльза уже почти не реагировала на происходящее. Она лежала полубессознательная, дрожа всем телом, пока Регис быстро приказывал: нагреть нож, приготовить иглы, принести спирт, держать свечи ближе. Комната начала двигаться быстрее. Женщины за дверью засуетились, кто-то едва не уронил таз с водой, свечи дрожали от каждого движения, а запах крови становился таким густым, что даже Детлафф чувствовал его почти физически. Регис наклонился к Эльзе: — Послушайте меня очень внимательно, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Сейчас будет больно, нечеловечески больно, но вы должны оставаться в сознании настолько долго, насколько сможете. Она едва заметно кивнула и снова зажала ремень зубами. Нож нагрели почти докрасна, быстро обработали спиртом. Регис работал с пугающим спокойствием существа, слишком хорошо понимающего, насколько чудовищным будет следующий шаг. Он положил ладонь на живот Эльзы. Секунда, вторая, а затем сделал разрез. Одна из женщин вскрикнула и отвернулась. Борис застыл, даже под фисштехом его лицо стало белым. Кровь пошла почти сразу, много, слишком много. Горячая, тёмная, она мгновенно пропитала простыни и руки Региса, но он продолжал работать. Его движения стали почти механическими: раздвигали ткани, удерживали кровотечение, искали ребёнка. Эльза уже не кричала нормально, только хрипела, судорожно, рвано. Так, будто тело переставало выдерживать собственную боль. Экстренное обезболивающие начинали понемногу приходить в силу. Быть может это и неправильно, но Регис ввёл ей двойную дозу. Возможно, это заставит её отключится, может даже убьет, но так её участь будет хотя бы не настолько болезненной. К тому же, этот препарат должен сгущать кровь и быть может тогда, благодаря меньшей кровопотере, ему удастся её спасти. Детлафф держал её плечи, чувствуя, как женщину буквально трясёт от агонии. Её ногти впивались ему в предплечье через ткань рубашки, а кровь продолжала растекаться по простыням тяжёлыми горячими пятнами. И вдруг — звук: маленький, хриплый. Ребёнок. Регис вытащил его весь в крови и околоплодных водах, быстро очищая рот и нос от жидкости. Несколько секунд не происходило ничего, а потом раздался первый крик: слабый, но живой. По комнате будто прошёл общий выдох. Одна из соседок начала плакать. Кто-то тихо зашептал молитву. Регис уже не смотрел на ребёнка. Он смотрел только на Эльзу. Потому что настоящая борьба ещё не закончилась.