Nova Vita Ex Sanguine

— Пан лекарь… — осторожно начала одна из женщин, зашедшая в дом для помощи с новорожденным, прижимая ребёнка к груди. — Она ведь… она ведь теперь жить будет?.. Регис поднял голову не сразу. Он выглядел так, будто вопрос потребовал от него куда больше сил, чем сама операция. Несколько секунд он просто смотрел на Эльзу, будто пытаясь услышать что-то внутри её слабого дыхания. Потом медленно провёл рукой по переносице и только после этого тихо ответил: — Если она доживёт до утра, шанс есть. Но сейчас ей нужен покой.. и тишина, абсолютная. Голос его звучал хрипло и непривычно пусто. Без обычной мягкости, без спокойной уверенности, к которой люди уже начали привыкать за время его пребывания в Липинках. В этот момент он выглядел не как лекарь, сотворивший чудо, а как существо, которое только что несколько часов подряд боролось со смертью и до сих пор не уверенно, победило ли. После этих слов Регис поднялся, очень медленно. Будто тело внезапно стало слишком тяжёлым. Он не посмотрел ни на ребёнка, ни на Бориса, который сидел возле кровати совершенно разбитый и молчаливый, просто развернулся и пошёл к выходу. Женщины пытались что-то спросить ещё, кто-то потянулся к нему рукой, но Регис только коротко поднял ладонь, даже не оборачиваясь. Этот жест не был грубым, больше отчаянно усталым. Словно любые человеческие слова сейчас причиняли ему почти физическую боль. Когда он вышел наружу, влажный ночной воздух сразу ударил в лицо запахом мокрой земли и болотной сырости. На улице было темно, но небо над лесом уже начало медленно сереть. Рассвет ещё не наступил, однако ночь впервые за долгое время перестала казаться бесконечной. Возле дома собралось куда больше людей, чем раньше. Кто-то стоял с фонарями. Кто-то набросил поверх ночной рубахи старый плащ. Несколько женщин держали руки у губ, будто пытались сдержать молитву или плач. Люди замолчали почти одновременно, когда увидели Региса: весь в крови, с потухшим взглядом, с дрожащими руками, с лицом человека, который сейчас едва удерживается на ногах. И именно этот вид напугал их сильнее любых криков, которые они слышали из дома последние часы. — Ну что там?! — Пан лекарь?! — Ребёнок жив?! — Эльза как?! — Что случилось?! Вопросы посыпались сразу со всех сторон, но Регис будто не слышал их. Он стремительно дошёл до колодца и остановился возле деревянного корыта с водой. Потом тяжело прижал пальцы к переносице, закрывая глаза так, словно сама возможность видеть людей сейчас была для него невыносимой. Кто-то попытался подойти ближе, но он даже не поднял головы. И тогда взгляды всей толпы постепенно переместились к дверному проёму: к Детлаффу. Он стоял на пороге, наполовину скрытый тенью дома и дрожащим светом свечей за спиной. Рукава его рубашки были насквозь пропитаны кровью, волосы растрепались, а лицо казалось настолько усталым и тяжёлым, что несколько человек невольно замолчали, просто глядя на него. Но тишина длилась недолго. — Пан… скажите хоть что-нибудь… — Эльза жива?! — Ребёнок правда выжил?! — Святые боги… Кто-то уже плакал, кто-то благодарил их с Регисом так горячо, будто перед ними стояли не люди, а святые, но почти сразу послышались и другие голоса. — Да какое там чудо… — резко бросил один из мужчин. — Я такую кровь только после войны видел. Он ей живот вспорол! Какая женщина после такого вообще выживает?! — Заткнись ты! — тут же шикнула на него старуха рядом. — Если б не они, и мать, и дитя уже мёртвые были бы! — А ты видела, сколько крови?! Толпа снова зашумела. И именно в этот момент Детлафф заметил мужчину чуть в стороне от остальных, тот молчал. Не кричал, не спорил, не благодарил, он только смотрел на Бориса, появившегося в дверях дома. Очень внимательно. Очень хмуро. И во взгляде этом было не сочувствие, а тяжёлое, почти мрачное раздражение. Потом мужчина перевёл глаза на Детлаффа. Всего на секунду, но этого хватило. Детлафф почувствовал запах: слабый, почти растворившийся в ночной сырости, но знакомый.. Фисштех. Тот самый резкий химический аромат, который уже несколько часов висел в доме Эльзы. Мужчина сразу понял, что его заметили. И тут же отвернулся, быстро скрывшись между домами раньше, чем кто-либо ещё успел обратить на него внимание. Детлафф ещё несколько секунд смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри неприятно холодеет новое подозрение. Потом он снова перевёл взгляд на толпу. Люди всё ещё ждали ответов, надежды, чуда. И это вдруг показалось ему почти невыносимо тяжёлым. Он медленно выдохнул и наконец произнёс достаточно громко, чтобы его услышали все: — Ребёнок жив. Эльза тоже. Но если вы сейчас продолжите стоять здесь всей деревней и кричать под окнами, пользы ей это точно не принесёт. Она потеряла слишком много крови, ей нужен покой. И если кто-то действительно хочет, чтобы она дожила до утра — дайте ей хотя бы несколько часов тишины. Его голос звучал устало и жёстко, но именно эта спокойная тяжесть почему-то подействовала лучше любых приказов. Люди начали постепенно стихать: кто-то снова перекрестился, кто-то шёпотом поблагодарил богов, одна из женщин тихо заплакала от облегчения.

***

Дом постепенно пустел. Это происходило медленно и как-то неуверенно, словно сами стены ещё не позволяли людям поверить, что самое страшное уже закончилось. Женщины переговаривались вполголоса, стараясь не повышать голос возле кровати Эльзы, где теперь царила почти пугающая неподвижность. Одна из соседок осторожно покачивала ребёнка, всё ещё завёрнутого в чистую ткань, другая меняла влажные полотенца возле роженицы, а третья без конца поправляла одеяло, хотя в этом давно не было никакой необходимости. Люди цеплялись за мелкие дела так же отчаянно, как ещё совсем недавно цеплялись за надежду. За окном медленно серело небо. Ночь наконец отступала, но облегчения это почему-то не приносило. Казалось, она просто оставляла после себя последствия, с которыми теперь придётся жить. Детлафф стоял возле стола, на котором ещё недавно лежали инструменты Региса. Теперь там остались только кровавые следы на древесине да несколько забытых полос ткани. Некоторое время он просто смотрел на них, пытаясь понять, что именно чувствует. Усталость? Возможно. Раздражение? Тоже. Но сильнее всего было какое-то странное опустошение, будто вся эта ночь сначала до предела натянула внутри него невидимую струну, а потом внезапно оборвала её. Он взял ближайший таз с окровавленной водой и направился к выходу. Вода тяжело плеснулась о края. В свете свечей она уже не выглядела красной. Скорее тёмной, почти чёрной. Земля возле дома жадно впитала её без остатка, словно подобные вещи происходили здесь уже сотни раз. Вернувшись внутрь, Детлафф начал собирать бинты, складывать инструменты обратно в ящик и убирать всё, что они принесли с собой несколько часов назад. Работа была однообразной и удивительно простой. Никаких решений. Никаких человеческих эмоций. Никакой ответственности за чужую жизнь. Просто одно действие за другим. И именно тогда он поймал себя на странной мысли. Впервые за всё время эта работа показалась ему… понятной. Он вспомнил Региса за его импровизированным столом в Липинках, бесконечные вечера, когда тот сортировал травы, перебирал записи или часами чистил инструменты после очередного пациента. Раньше Детлаффу казалось, что его друг просто не умеет сидеть без дела. Теперь же он вдруг начал понимать нечто другое. Подобные занятия успокаивали не потому, что были важными, они успокаивали потому, что были простыми. Мир переставал быть огромным клубком проблем, загадок и ошибок, он сужался до размеров одного действия, одной вещи, одного движения рук. Эта мысль задержалась в голове дольше, чем следовало. Настолько, что он не сразу услышал шаги за дверью. Сначала ему показалось, что кто-то из жителей вернулся. Возможно, очередная родственница Эльзы или сосед, которому понадобилось узнать последние новости. Детлафф даже мысленно приготовился к новому потоку вопросов, но когда дверь осторожно приоткрылась и в проёме показалась знакомая фигура, он невольно замер. На пороге стояла Лена. Света почти не было. Только несколько догорающих свечей внутри дома и сероватое предрассветное небо за её спиной. Из-за этого девушка казалась почти прозрачной. Светлые волосы были небрежно собраны в косу, из которой давно выбились пряди. Поверх простого домашнего платья был накинут старый немного растрепавшийся платок. Вид у неё был такой, будто она тоже не спала всю ночь. И всё же в отличие от большинства людей, которых Детлафф видел за последние часы, она выглядела удивительно спокойной. Не потому что не переживала, скорее потому, что уже успела пережить достаточно. — Если ты пришла спрашивать, как Эльза, — произнёс он первым, возвращаясь к бинтам, — то ответ всё тот же: она жива и пока этого достаточно. Лена закрыла за собой дверь и некоторое время молча наблюдала за тем, как он складывает инструменты обратно в ящик. Только потом подошла ближе и, не спрашивая разрешения, начала собирать оставшиеся ткани со стола. — Если бы я пришла за новостями, — сказала она, аккуратно сворачивая бинт в плотный рулон, — то осталась бы вместе со всеми возле дома. Там сейчас наверняка уже придумали три версии произошедшего, две легенды и одну будущую песню для трактирщика. Нет, я пришла потому, что вы оба выглядите так, будто последние несколько часов пытались вручную остановить наводнение.. и если честно, со стороны это, кажется, недалеко от правды. Детлафф поднял голову. Лена говорила спокойно, даже немного иронично, но её взгляд при этом всё равно время от времени возвращался к кровати Эльзы. Слишком часто для человека, которому всё равно. — Я справлюсь сам. — Не сомневаюсь, — она продолжила складывать ткани. — Тогда зачем помогать? Лена слегка пожала плечами: — Потому что иногда люди помогают не потому, что без них не справятся. А потому что хотят облегчить работу хотя бы немного. Лена произнесла это так спокойно, будто говорила о чём-то совершенно очевидном. Она уже успела собрать часть бинтов и теперь складывала их в отдельную корзину, отделяя те, что ещё можно было прокипятить и использовать повторно, от тех, которые придётся выбросить. Её движения были привычными и уверенными. Не как у человека, впервые столкнувшегося с подобным зрелищем, а как у того, кто с детства видел болезни, травмы и тяжёлый крестьянский быт. Детлафф наблюдал за этим молча. Его до сих пор удивляло, насколько естественно она чувствовала себя рядом с человеческими страданиями: не равнодушно, а именно естественно. Некоторое время они работали в тишине. За окном постепенно светлело. Серый предрассветный свет начал проникать через маленькие окна, смешиваясь с тёплым золотистым сиянием свечей. Теперь дом выглядел ещё более уставшим, чем ночью: на полу оставались следы грязных сапог, стол был покрыт пятнами засохшей крови и водой от многочисленных тазов, даже воздух будто потяжелел от пережитого ужаса. И всё же жизнь уже понемногу возвращалась в эти стены: ребёнок тихо сопел на руках одной из соседок, Эльза дышала, слабо, но дышала. — Вы с ней правда ровесницы? — неожиданно спросил Детлафф. Лена подняла голову. Несколько секунд она просто смотрела на него, словно пыталась понять, шутит он или нет, потом вздохнула, села на край лавки и опустила руки на колени. — Да, нам обеим двадцать один. Родились в один год, почти в один месяц. Наши матери даже дружили какое-то время, пока были живы, — последние слова прозвучали почти буднично. Как будто смерть давно стала частью её словаря. Детлафф машинально перевёл взгляд на Эльзу. Теперь он видел её иначе, не как роженицу, не как женщину, не как пациентку Региса. Он видел — девушку, очень молодую девушку, почти ребёнка по меркам его собственной жизни. И почему-то именно это оказалось самым жутким воспоминанием этой ночи. Он видел войну, видел ,и даже сам был, чудовищем, видел массовые казни, но сейчас впервые задумался о том, насколько легко люди привыкают требовать жертв от совсем молодых людей. — Я не поэтому удивился, — произнёс он наконец. Лена улыбнулась уголком губ и этот жест вышел немного грустным: — Конечно. — Правда. — Нет, я верю, — она отвела взгляд к окну. — Просто обычно после таких разговоров всегда следует что-нибудь вроде: “пора уже замуж”, “пора рожать”, “время уходит”, “долго выбирать нельзя”. Иногда мне кажется, что половина деревни следит за моим возрастом внимательнее, чем за погодой. Она попыталась усмехнуться, но получилось плохо, слишком устало. Детлафф в это время медленно положил очередной инструмент в ящик. — Я скорее думаю о том, что это ненормально. — Что именно? — Всё это, — он неопределённо махнул рукой в сторону кровати. — Ей двадцать один год… Она чуть не умерла сегодня. Несколько часов назад мы не были уверены, переживёт ли она рассвет. И почему-то половина людей вокруг считает подобное естественным? Лена долго молчала. Настолько долго, что Детлафф уже решил, что она не ответит, но потом девушка всё же заговорила: тихо, без злости и немного охрипшим голосом. Именно поэтому её слова прозвучали особенно тяжело. — Потому что для нас это и есть естественное. Не правильное, не хорошее — просто привычное. Люди здесь редко думают о том, какой должна быть жизнь. Они думают о том, какую жизнь могут себе позволить, — она поднялась и подошла к окну, за ним уже можно было различить контуры домов и мокрых деревьев. — Ты смотришь на это со стороны, Детлафф. А я выросла здесь. Здесь всё устроено очень просто. Настолько просто, что иногда становится страшно. Ты рождаешься, учишься делать то, что умеют твои родители, если повезёт — наследуешь их дело, потом женишься или выходишь замуж за человека, которого выбрали обстоятельства, родители или сама деревня, работаешь, растишь детей, начинаешь учить их делать то же самое и однажды тебя хоронят рядом со всеми остальными. Большинство людей даже не задаётся вопросом, хотят ли они чего-то другого, потому что никогда не видели другого варианта. Она говорила спокойно, слишком умиротворённо, словно давно повторяла себе эти мысли, словно уже успела смириться. Это задело Детлаффа сильнее, чем он ожидал. — А ты? Лена повернулась: — Что я? — Ты хочешь именно этого? Впервые за весь разговор она растерялась, лишь немного, но всё же, после чего отвела взгляд. — Не знаю, — на лице появилась искренняя усмешка, но очень печальная. — Иногда мне кажется, что хочу, потому что это безопасно. Иногда кажется, что нет, потому что становится страшно от мысли прожить всю жизнь на одном месте. А потом я вспоминаю, что всё равно никуда не денусь и становится легче. — Это не похоже на облегчение. — Потому что ты слишком много видел мира, — она произнесла это мягко, без упрёка, просто как факт. Потом наклонилась и подняла последний таз. — А ещё потому, что ты ужасно наивен. — Наивен? — Удивительно наивен, — одобрительно покачала головой. — Очень умный, наблюдательный, иногда ,наверное, даже слишком, но совершенно наивный в вещах, которые касаются обычной жизни. — Это впервые, когда меня так называют. — Значит, тебе редко говорят правду. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Лена неожиданно сменила тему: — Кстати. — Что? — Я видела Региса. Детлафф сразу насторожился: — Где? — Ниже по течению, у реки, — поставила таз возле двери. — Возле старой ивы, если идти от мельницы вниз по берегу, помнишь? — Помню. Один? — Один, — чуть помедлила, но сразу добавила уже серьёзнее. — И выглядел так, будто ему сейчас очень не хочется находиться среди людей. Детлафф опустил взгляд, это звучало слишком правдоподобно: — Здесь ещё осталась работа. Лена закатила глаза: — Здесь осталось несколько тряпок, два таза и стол. — Всё равно. — Детлафф, — в её голосе впервые появилась твёрдость. Та самая, которую он иногда замечал за её спокойствием. — Сегодня ты нужен ему больше, чем этой комнате. Он хотел возразить, действительно хотел, но слова так и не появились. В глубине души он уже понимал, что она права. Регис ушёл сразу после операции: не попрощался, не сказал почти ни слова и выглядел так, как Детлафф не видел его еще никогда. Лена тем временем уже снова занялась уборкой. Будто вопрос был решён окончательно: — Иди, — сказала она, не поднимая головы. — Если задержишься ещё немного, он успеет убедить себя, что сидеть одному на берегу реки до вечера — прекрасная идея. На этот раз Детлафф всё-таки усмехнулся, ещё раз посмотрел на Эльзу, на ребёнка, на Лену и молча вышел в прохладный предрассветный воздух, направляясь туда, где шумела река.

***

Реку было слышно ещё до того, как её становилось видно. Чем дальше Детлафф уходил от деревни, тем тише становились человеческие звуки и тем отчётливее проступал другой мир — мир воды, ветра и ночи, которая ещё не решила, готова ли уступить место утру. Липинки оставались позади россыпью редких огней, тусклых и сонных, словно сама деревня теперь проваливалась в изнеможённый сон после пережитого. Земля под ногами была влажной после недавних дождей. Высокая трава вдоль тропинки серебрилась от росы и цеплялась за сапоги тяжёлыми холодными каплями. От реки тянуло прохладой и запахом мокрой ивы, речного ила и молодой осоки. Где-то вдалеке ещё перекликались ночные птицы, а из зарослей доносилось стрекотание невидимых существ, которые всегда просыпались именно в этот странный час между ночью и рассветом. Небо выглядело необычно. Звёзды всё ещё были видны, но уже словно сквозь тонкую вуаль. Некоторые из них ещё горели ярко, особенно на западе, где ночь упрямо держалась за последние мгновения своего существования. На востоке же горизонт медленно наливался бледным светом. Не розовым и не золотым, пока ещё нет. Сейчас он был почти зелёным — тем мягким, призрачным оттенком, который появляется за несколько минут до рождения утра и исчезает так быстро, что многие люди никогда его не замечают. Свет растекался над далёкими полями тонкой полосой, словно сама земля начинала светиться изнутри. Регис сидел там, где и сказала Лена, у самого берега. Старая ива склонилась над водой, опустив длинные ветви почти до поверхности реки. Её корни выступали из земли, образуя естественное сиденье. Именно там он и расположился, в объятьях старого дерева, что скрывало его от окружающих. Некоторое время Детлафф просто смотрел на него. Рубашка Региса выглядела непривычно, лишь подойдя ближе, он понял почему: оба рукава отсутствовали. По дороге сюда Детлафф заметил их в кустах неподалёку от тропы. Обрубленные края ткани неровно заканчивались чуть выше локтей, на предплечьях всё ещё оставались следы крови, которые не до конца смыла вода. Регис сидел, опустив руки между коленями и смотрел на реку. Не задумчиво, не печально, скорее так смотрят люди после пожара, когда уже ничего нельзя изменить и остаётся лишь наблюдать за тем, как остывают угли. Он услышал шаги ещё издалека, конечно услышал, но никак не отреагировал, даже головы не повернул. Детлафф остановился рядом, молча сел на влажный корень ивы. Некоторое время они просто слушали воду. Река текла спокойно, без спешки. Она обходила камни, мягко шуршала среди прибрежных зарослей и время от времени подхватывала отражения последних звёзд, разрывая их на серебристые осколки. Иногда из воды выпрыгивала рыба. Где-то далеко ухнула сова, потом снова стало тихо, странно тихо после всего произошедшего. Прошло несколько минут, может быть чуть больше или чуть меньше. Наконец Детлафф заговорил: — Знаешь… — начал он после долгой паузы. — Сегодня звёзды выглядят иначе. Регис никак не отреагировал, только чуть приподнял голову. Детлафф обречённо нахмурился, но всё же продолжил: — Обычно они напоминают мне о вещах вполне конкретных: о движении небесных тел, периодичности циклов, о закономерностях, но сейчас… — он задумался, явно подбирая слова. Пауза явно оказалась длинне задуманного и он почти сбился с мысли. — Сейчас они больше похожи на следы от костров. Будто кто-то когда-то очень давно развёл их на небе и ушёл, а они до сих пор продолжают тлеть. Или… нет. Ой, да я не знаю..! Возможно, на окна домов, которые видны путнику издалека, когда он долго идёт через темноту и понимает, что где-то впереди есть люди. Под конец собственной речи он выглядел настолько недовольным собой, что даже отвернулся к реке. Наступила неловкая тишина, а потом Регис вдруг рассмеялся: тихо и устало, не насмешливо, скорее обречённо. Он потёр ладонью глаза и покачал головой: — Это была самая неуклюжая попытка поэтически описать звёзды из всех, что мне доводилось слышать за последние несколько столетий. Детлафф мгновенно нахмурился: — Я хотя бы попытался. — Это правда. — Более того, я потратил на это несколько минут размышлений. — Я это заметил. — И пытался использовать твой способ восприятия мира. Регис снова тихо усмехнулся, потом неожиданно положил руку ему на плечо. Жест получился настолько слабым, что в нём почти не ощущалось силы. И именно поэтому он показался Детлаффу тяжёлым. Словно вся усталость этой ночи сосредоточилась в одном прикосновении. — Спасибо, — негромко произнёс Регис. — Правда. После этого некоторое время они снова сидели молча, теперь уже в более спокойной тишине. Наконец Детлафф повернулся к нему. — Что именно настолько плохо? Регис не ответил сразу, он провёл пальцами по лицу, долго смотря на воду, течение, отражения последних звёзд и только потом заговорил. — Всё, — коротко безрадостно усмехнулся. — Мне не дали толком обследовать её заранее. Борис смотрел на меня так, словно я пришёл украсть его дом. Когда роды начались, оказалось, что ситуация уже критическая. Под окнами собралась половина деревни. Внутри дома стояла жара, от которой невозможно было дышать. Женщина умирала буквально на глазах и моих руках, хотя отчаянно пытался помочь. Её муж находился в состоянии, в котором от него было больше проблем, чем помощи. И всё это происходило одновременно. Он замолчал, после чего его взор поднялся к горизонту. Зелёный свет там стал заметнее. — Но хуже всего было другое. Детлафф внимательно слушал. — Я никогда раньше не делал ничего подобного. — Вырезание ребёнка из утробы матери? Регис кивнул: — Я слышал о подобных случаях, читал старые записи, знал легенды и рассказы врачей, которые утверждали, что кому-то это удавалось. Но лично… никогда, — он посмотрел на свою руку, пальцы, кожу под ногтями, будто всё ещё видел там кровь. — Пока я работал… мне было страшно. Последние слова прозвучали почти удивлённо, он сам не привык произносить их вслух. Детлафф долго молчал, затем спокойно спросил: — И это всё? Регис повернул голову: — По-твоему, этого мало? — Для обычного человека — более чем достаточно. — А для меня? — Для тебя тоже… но я знаю тебя достаточно давно. И знаю, когда ты что-то недоговариваешь. Регис едва заметно закатил глаза, почти театрально: — Удивительно. — Не притворяйся. — Я никогда не притворяюсь. — Регис. Тот тяжело вздохнул. Именно так, как вздыхают подростки, пойманные на очевидной лжи. Детлафф посмотрел на его руки: оборванные рукава, следы крови: — Речь ведь не только о родах. — Нет? — Нет, — он немного наклонился вперёд. — Речь о том, какова наша истинная природа. В этот раз Регис ничего не ответил, только отвёл взгляд. Детлафф продолжил спокойнее: — В комнате было слишком много крови. Ты чувствовал её запах несколько часов подряд. Я видел маску, видел травы, видел дрожь твоих рук после того, как всё закончилось. На несколько секунд наступила тишина. Регис медленно наклонился к воде, зачерпнул её ладонями и снова начал мыть руки, хотя на них уже давно не осталось крови. Вода стекала между пальцами и возвращалась в реку серебристыми нитями. Он не спорил, не отрицал, не соглашался. Просто продолжал тереть кожу так, словно пытался смыть что-то, чего никто другой увидеть не мог. Над рекой тем временем медленно рождалось утро, и последние звёзды одна за другой растворялись в зелёном свете над горизонтом. Река тихо несла свои воды между заросшими берегами. Утренний туман уже начал редеть, но всё ещё держался над низинами белыми полосами, словно не желая окончательно уступать место дню. Первые солнечные лучи медленно скользили по верхушкам деревьев на другом берегу, окрашивая их в бледное золото. Воздух оставался прохладным и влажным. После душного дома Эльзы эта прохлада ощущалась почти болезненно приятной. Где-то далеко перекликались проснувшиеся жаворонки, а в камышах у воды время от времени раздавался тихий плеск — будто сама река старалась поддерживать разговор вместо них. Регис сидел неподвижно. Его локти покоились на коленях, а руки были сцеплены перед собой так крепко, словно он боялся, что иначе они снова начнут дрожать. Некоторое время он просто смотрел на воду. Не на её поверхность, а куда-то глубже. Будто пытался рассмотреть в течении нечто, доступное только ему одному. Когда он наконец заговорил, голос его звучал ровно, но в этой ровности ощущалась усталость существа, которое слишком долго носило внутри одни и те же воспоминания. — Самое неприятное в подобных историях заключается в том, что люди всегда пытаются найти момент, когда всё пошло не так. Им хочется верить, что существует некая точка невозврата: один поступок, одно решение, один день, одно мгновение… Они думают, будто до этого момента человек был хорошим, а потом внезапно стал чудовищем, — Регис наклонился к водной глади и зачерпнув обеими ладонями немного холодной воды, брызнул себе в лицо. — Но в действительности всё происходит гораздо медленнее и намного прозаичнее. Я не проснулся однажды утром злодеем, я просто слишком долго убеждал себя, что некоторые вещи допустимы, потом начал убеждать себя, что они нормальны, а затем перестал вообще задаваться этим вопросом. Он замолчал и провёл ладонью по лицу. На мгновение показалось, будто Регис хочет остановиться, будто сказанного уже достаточно, но потом он продолжил. — В молодости мне нравилось считать себя наблюдателем — учёным, исследователем человеческой природы. Очень красивое название для того, что на самом деле было обычным высокомерием. Мне нравилось смотреть на людей сверху вниз, нравилось понимать их лучше, чем они понимали сами себя, нравилось видеть, как легко ими можно управлять. Тогда мне казалось это проявлением интеллекта, сегодня же я понимаю, что это было проявлением трусости. Гораздо легче считать других существ ниже себя, чем признать, что ты ничем не лучше их.. — уголки его губ дрогнули в подобии ироничной улыбки. — Особенно мне нравились молодые девушки. Сейчас даже говорить об этом неприятно, тогда же я находил в этом какую-то извращённую эстетику. Я появлялся в их жизни, очаровывал, говорил то, что они хотели услышать, а потом наблюдал, как они начинают смотреть на меня так, словно я стал центром их мира и именно в этот момент их кровь становилась слаще. Тогда мне казалось, что в этом есть нечто красивое, теперь я понимаю лишь одно: чем сильнее они доверяли мне, тем отвратительнее становились мои поступки. Ветер слегка качнул ветви ивы над их головами. Несколько листьев медленно упали в воду и поплыли вниз по течению. Регис долго следил за ними взглядом, будто желая поймать один из них. — В моей жизни появилась кровь, очень много крови и однажды мне выпала возможность сделать то, чего никогда не должен делать ни один разумный вампир. До сих пор не знаю, что именно было хуже: сам поступок или то, что в тот момент мне было любопытно. Я помню тот вечер удивительно отчётливо. Помню собственные мысли, помню собственное почти детское желание попробовать и помню то, какое удовольствие принёс мне этот вкус.. Вкус крови младенца, что лёгким металических привкусом вязнет на языке и нёбе. И именно это воспоминание преследует меня чаще остальных… Именно тогда я впервые увидел, насколько далеко могу зайти, если перестану задавать себе вопросы, — он отвел взгляд в сторону, не желая замечать на себе взгляд Детлаффа. — В тот момент я и перестал себе их задавать, ведь эта свобода показалась мне безумно опьяняющей, дающей силы и освобождая разум от всего. На последних словах его голос стал тише. — Именно поэтому роды всегда даются мне тяжелее остальных случаев. Когда я держу на руках новорождённого ребёнка, когда слышу его первый крик или вижу мать, готовую отдать всё ради его жизни, я неизбежно вспоминаю самого себя. Того себя. И иногда мне кажется, что вся моя жизнь после этого — просто очень длинная попытка исправить то, что исправить невозможно. Он замолчал, на этот раз надолго. Река продолжала течь мимо них. Где-то вдалеке закричала птица. Солнце поднялось ещё немного выше, и золотой свет коснулся воды. Детлафф всё это время слушал молча: не перебивал, не спорил и не пытался утешать. Он долго смотрел на горизонт, прежде чем наконец заговорить. — Нет. Регис медленно повернул голову. В его взгляде не было удивления, скорее ожидание. — Нет? — переспросил он. Детлафф слегка нахмурился, словно подбирая слова с той же тщательностью, с какой обычно рассчитывал сложные математические формулы. — Нет, я не согласен с последней частью. Ты говоришь так, будто всё произошедшее объясняется одной попыткой искупления. Будто всё, что ты сделал за последние столетия, было лишь наказанием, которое ты добровольно назначил самому себе, но я не думаю, что это так… И уж точно не думаю, что это единственная причина, — Регис ничего не ответил, тогда Детлафф продолжил. — Ты действительно был чудовищем. Я не собираюсь спорить с этим или смягчить описания. Всё , что ты рассказал, звучит именно так. Более того, мне кажется, ты сам намеренно выбрал самые отвратительные воспоминания, какие только смог найти, но я не понимаю другого… Почему ты продолжаешь судить себя так, словно это произошло вчера?.. Регис отвёл взгляд. Утренний ветер вновь качнул ветви ивы. Несколько секунд слышно было только течение реки. — Потому что иначе я рискую забыть, — наконец произнёс он тихо. — А забывать подобные вещи опасно. Стоит существу забыть, кем он был, и он начинает слишком легко прощать самого себя. Детлафф некоторое время обдумывал эти слова, затем медленно покачал головой. — Возможно, но если никогда не позволять себе оставить прошлое позади, то однажды можно обнаружить, что живёшь только в нём. Ты говоришь о памяти так, будто она должна быть наказанием, но память может быть и доказательством того, что человек изменился, как, по моему субъективному мнению, в твоем случае. Регис горько усмехнулся: — Это звучит удивительно оптимистично для тебя. — Не обольщайся. Я всё ещё считаю, что большая часть разумных существ крайне раздражающа. На этот раз Регис всё-таки рассмеялся. Детлафф предоставил ему эту паузу и только потом продолжил: — Ты боишься забыть собственные ошибки, я понимаю это, но мне кажется, есть другая опасность… Если постоянно смотреть назад, однажды можно застрять там навсегда. И тогда окажется, что прошлое победило окончательно. Не потому, что ты повторил свои ошибки, а потому, что так и не позволил себе уйти дальше. — Поэтому ты абсолютно не вспоминаешь то, что для тебя будто было еще пару месяцев назад? Ты же понимаешь, что я имею ввиду. Боклер. — Мне просто ещё не приходилось об этом задумываться. Это не имеет значения на данной момент… На этот раз Регис ничего не ответил сразу, он долго смотрел на воду, покачивая головой, будто бы обрабатывая сказанное до этого. Солнечные блики, отражение неба. Впервые за всё утро в его взгляде появилось что-то удивительно человеческое: не мудрость, не философия, не усталость. Надежда. Река продолжала течь мимо них, совершенно равнодушная к чужим трагедиям, ошибкам и разговорам. Вода огибала камни, собиралась в небольшие водовороты возле корней старой ивы и уносила вниз по течению сорванные листья. Солнце постепенно поднималось всё выше, и золотистый свет уже начал проникать сквозь редеющий туман. Где-то далеко за полями кричал петух, ему ответил второй, затем третий. Деревня просыпалась. После слов Детлаффа Регис долго ничего не говорил. Настолько долго, что в какой-то момент Детлафф начал жалеть о сказанном. Не потому что считал себя неправым. Просто подобные разговоры никогда не были его сильной стороной. Он привык подходить к задачам более практично, искать причины и следствия, когда же дело касалось чувств , всё становилось значительно сложнее. Ведь как можно вести о таким разговоры, когда ты даже сам собой не особо можешь совладать. Особенно если речь шла о спектре его друга. Регис сидел чуть ссутулившись, опираясь локтями о колени. Его взгляд был направлен куда-то на середину реки, но Детлафф уже понимал, что на воду он давно не смотрит. Слишком неподвижным стало его лицо, слишком задумчивым. В какой-то момент Регис медленно провёл ладонью по губам, после чего потёр переносицу. Жест был знакомым, так он обычно делал, когда что-то сильно выбивало его из равновесия. — Если бы я каждый день думал обо всём, что сделал по приказу Сианны, — повторил Детлафф уже спокойнее, глядя вперёд, а не на него, — я бы тоже давно перестал двигаться дальше. Возможно, заснул бы снова и уже не проснулся.. или начал бы искать оправдания. Не знаю, что хуже. Ветер слегка шевельнул его волосы. На несколько секунд снова стало тихо. Потом он продолжил. Голос его оставался ровным, но в нём появилось нечто непривычное. Не мягкость. Скорее усталость существа, которому неприятно вспоминать подобные вещи. — После пробуждения я долго пытался понять, в какой именно момент всё пошло неправильно и привело к той ситуации в Боклере.. Искал одну ошибку, одно решение, одну развилку. Мне казалось, что если найти её, то станет легче… что я перестану хотеть вернуться в прошлое, чтобы всё таки свернуть ей шею или пробить насквозь, как я это делал с другими жертвами… Но чем больше я думал, тем хуже становилось. Потому что выяснилось, что никакой одной ошибки не было — была сотня маленьких решений. Сотня моментов, когда я предпочитал верить тому, во что хотел верить. Сотня случаев, когда замечал тревожные вещи и отворачивался от них. Как она меня сторонилась последнее время, что изначально моя нечеловечская суть не испугала её от слова совсем.. И если честно… иногда мне кажется, что это даже хуже. Регис поднял взгляд, медленно. Очень внимательно посмотрел на него, впервые за всё утро. Не как наставник, не как врач, не как философ. Просто как друг. Именно тогда до него наконец дошло. Не слова, не смысл сказанного. Нет.. Сам факт. Детлафф пришёл сюда ради него. Осознание отразилось на лице Региса почти незаметно, но для того, кто знал его достаточно долго, этого было более чем достаточно. Он слегка нахмурился, будто увидел что-то неожиданное. Потом уголки его губ едва заметно дрогнули. Затем он отвёл взгляд, почти смущённо, что само по себе выглядело настолько непривычно, что Детлафф даже перестал говорить. — Что? — спросил он подозрительно. Регис тихо выдохнул через нос, покачал головой, потом посмотрел на восходящее солнце: — Ничего. — Это было не “ничего”. — Нет, было. — Регис. — Детлафф. — Ты что-то задумал. — Вот сейчас это прозвучало очень обидно. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Регис неожиданно усмехнулся, по-настоящему, впервые за всё утро. И именно в этот момент Детлафф окончательно понял, что выглядит он уже значительно лучше, живее что ли.. не обращая внимания на снежный цвет его кожи. Словно тяжесть, которую он тащил на себе всю ночь, стала хоть немного меньше. Регис ещё несколько секунд наблюдал за деревней вдалеке. Потом задумчиво произнёс: — Знаешь… Детлафф сразу насторожился: — Что? — По-моему, Лена испытывает по отношению к тебе больше, чем обычную благодарность за помощь её отцу. Наступила такая тишина, что где-то неподалёку стало слышно стрекотание проснувшегося кузнечика. Детлафф даже моргнул не сразу. Он продолжал смотреть на Региса несколько секунд, пытаясь понять, является ли это следствием бессонной ночи, нервного истощения или временного повреждения рассудка. Потом медленно произнёс: — Прошу прощения? Регис сохранял совершенно серьёзное выражение лица, настолько серьёзное, что это уже начинало выглядеть абсурдно. — Я сказал, что, по-моему, Лена в тебя влюбляется. — Я услышал. — Тогда прекрасно. — Нет, не прекрасно. — Почему? — Потому что это полнейшая чушь. — Разумеется. — Это не звучало как согласие. — Потому что это не было согласием. Детлафф посмотрел на него ещё несколько секунд, перевёл взгляд на реку, потом снова на Региса, потом опять на реку. Будто надеялся найти там объяснение происходящему. — Мы буквально обсуждали твои многовековые моральные терзания. — Да. — Затем природу вины. — Да. — Затем Сианну. — Всё ещё да. — И после этого ты решил поговорить именно об этом? На этот раз Регис не выдержал. Сначала дрогнули уголки его губ, он попытался сдержаться, прикрыв глаза ладонью, а через мгновение рассмеялся. Искренне. Смех прозвучал неожиданно громко среди утренней тишины. Так громко, что несколько птиц вспорхнули с ближайших кустов. И впервые за всю эту бесконечную ночь Детлафф почувствовал, что разговор привёл именно туда, куда должен был. Не к чувству вины, не к прошлому — обратно к жизни. Река продолжала своё неторопливое движение, словно ничего особенного не произошло. Солнце уже окончательно поднялось над полями и теперь окрашивало влажную траву в мягкое золото. Туман почти исчез, лишь редкие белые полосы ещё прятались в низинах, цепляясь за овраги и заросли кустарника. Мир вокруг выглядел удивительно спокойным после той ночи, которая, казалось, должна была оставить след на самом небе. Постепенно разговор стих сам собой, ни одному из них больше не хотелось говорить. Не потому, что темы закончились. Просто наступил тот редкий момент, когда молчание переставало быть пустотой и становилось чем-то отдельным. Чем-то, что не требовало заполнения словами. Регис первым поднялся на ноги. Вернее, попытался подняться. После бессонной ночи тело слушалось заметно хуже обычного. Он слегка опёрся ладонью о колено, собираясь встать самостоятельно, но прежде чем успел окончательно выпрямиться, перед ним неожиданно появилась рука. Регис замер, поднял взгляд. Детлафф стоял рядом и смотрел на него с тем самым выражением лица, которое обычно появлялось у него всякий раз, когда он делал что-то хорошее и уже заранее жалел об этом. На его лице читалось почти раздражение. Будто сам факт подобного жеста казался ему чрезмерно сентиментальным. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Регис тихо усмехнулся, а Детлафф недовольно отвёд взгляд. Не говоря ни слова, он принял руку. Хватка Детлаффа оказалась привычно крепкой. Совсем не обязательный жест. Регис прекрасно поднялся бы и сам, Детлафф это тоже прекрасно понимал. Именно поэтому жест значил гораздо больше.

***

Когда они наконец направились обратно к деревне, солнце уже успело прогреть верхушки травы. На листьях ещё висели капли росы, но многие из них начинали медленно испаряться. Воздух наполнялся запахом влажной земли, молодой зелени и речной воды. Где-то неподалёку проснулись первые пчёлы. Над цветущими кустами слышалось их ленивое гудение. Некоторое время они шли молча. Деревня постепенно приближалась. Между деревьями уже виднелись первые крыши. Тонкие струйки дыма поднимались из труб. Кто-то выпускал скот на пастбище, где-то лаяла собака. Обычное утро, мирное. Когда они подошли к дому Бориса и Эльзы, толпа вокруг него заметно поредела. Остались лишь несколько соседок возле крыльца да пожилой мужчина, дремавший на старой лавке у забора. Люди говорили значительно тише, чем несколько часов назад. Даже тревога теперь стала иной. Более сдержанной, осторожной. Внутрь заходить они не стали. Регис лишь коротко переговорил с одной из женщин, оставшихся помогать по хозяйству. Узнав, что Эльза всё ещё жива и наконец уснула, он заметно выдохнул. После этого они забрали оставленные возле входа ящики с инструментами, несколько свёртков бинтов, пустые бутыльки из-под настоек, деревянный ящик Региса с медицинскими принадлежностями. Только когда всё было собрано, Регис вдруг остановился, нахмурился, окинул взглядом Детлаффа, ещё раз. И только после этого произнёс: — Позволь поинтересоваться весьма любопытной деталью. Куда исчез твой плащ? Детлафф опустил взгляд на собственную рубашку, пожав плечами. — Остался внутри. — Внутри? — Я использовал его вместо подушки. Регис медленно повернул голову: — Вместо подушки? — Мальчик уснул на сундуке. — Разумеется. — Было холодно. — Конечно. Регис выдержал небольшую паузу, потом слегка приподнял бровь: — А брошь? Только теперь Детлафф задумался на несколько секунд, после чего ответил уже менее уверенно: — Полагаю… она всё ещё у него. Регис моргнул: — Ты отдал ребёнку свою брошь? — Временно. — Ту самую? — Да. — Серебристую? — Да. — В форме цикады? — Регис. — Я просто уточняю масштаб катастрофы. Детлафф тяжело вздохнул, однако уголок его губ всё же едва заметно дрогнул: — Ему она понравилась. — Это ужасно мило. — Перестань. Они двинулись дальше. Теперь дорога вела через просыпающуюся деревню. По мере приближения к своему дому Детлафф начал замечать кое-что странное. Людей, а именно их странно большое скопление возле их дома. Сначала показалось, что это просто прохожие. Потом стало ясно — нет. Возле их дома действительно кто-то собрался. Человек пять или шесть, все мужчины, сельские. Некоторые держали в руках инструменты, один опирался на длинную жердь, другой стоял со сложенными на груди руками, третий что-то негромко объяснял остальным. Когда двое вампиров появились на дороге, разговоры почти сразу стихли. Несколько голов одновременно повернулись в их сторону. На мгновение воцарилась странная тишина. Регис чуть заметно нахмурился, Детлафф же автоматически перехватил ящик удобнее. Слишком уж хорошо он помнил, что подобные собрания редко предвещают что-то хорошее. Однако в лицах мужчин не было ни злости, ни страха, лишь какая-то необычная решимость. Это почему-то настораживало даже сильнее. Один из мужчин сделал шаг вперёд. Похоже, именно он собирался заговорить первым.