Nova Vita Ex Sanguine

Утро выдалось пасмурным. Ночь закончилась несколько часов назад, однако солнце всё ещё не могло окончательно пробиться сквозь плотное серое небо, нависшее над Липинками. Свет был странным — не дневным и не ночным. Он заполнял комнату ровным серебристым полумраком, в котором исчезали резкие тени и сглаживались углы старой мебели. Временами казалось, будто за окном всё ещё очень ранний рассвет, хотя деревня давно проснулась и жила своей привычной жизнью. Дом тоже постепенно приобретал черты жилища. Настолько постепенно, что сами его обитатели почти перестали это замечать. Когда Регис впервые вошёл сюда несколько недель назад, помещение напоминало скорее забытую всеми постройку, чем человеческое жилище. Старые стены пахли сыростью. Половицы были покрыты многолетней пылью. В углах висела паутина. Через щели в крыше просачивался дождь. Казалось, будто сам дом давно смирился со своей участью и терпеливо ожидал момента, когда окончательно развалится. Теперь всё выглядело иначе. Возле окна стоял новый стол: тяжёлый, широкий. Собранный из светлых досок, ещё сохранявших запах свежей древесины. Детлафф потратил на него пару дней. Сначала измерял помещение, потом чертил схемы, затем спорил с качеством досок, которые сам же и напилил. После чего несколько вечеров подряд работал при свете лампы, пока наконец не объявил результат «приемлемым». С точки зрения большинства людей стол получился прекрасным. С точки зрения самого Детлаффа — содержал не менее семи конструктивных недостатков. Регис до сих пор находил это забавным. На столе лежали раскрытые книги. Несколько листов исписанной бумаги удерживал гладкий речной камень. Между пузырьками с настойками стояла корзина с ещё не разобранными травами. Рядом сохли перевязанные бечёвкой пучки мяты, полыни и зверобоя. В углу возле печи аккуратной стопкой лежали дрова. Над очагом висел закопчённый котелок. Повсюду были следы жизни. Жизни, которая обычно появляется лишь тогда, когда люди начинают считать какое-то место своим. Именно поэтому дом сейчас казался удивительно тёплым. Не смотря на холодное утро, пасмурное небо, даже не смотря на самого Региса. Потому что он выглядел так, словно последние несколько дней так и не смогли окончательно вывести его из той ночи. Он сидел за столом возле окна. Перед ним лежала раскрытая книга по хирургии. Точнее, она должна была лежать перед ним уже третью страницу подряд. Потому что за последние десять минут он не прочитал ни строчки. Взгляд скользил по тексту, а мысли — нет. Они снова возвращались в тот дом: к запаху крови, к голосу Эльзы, к собственному страху и некому отвращению, к тому самому короткому моменту, когда ему пришлось признать, что он действительно не знает, переживёт ли женщина следующие несколько минут. Регис медленно закрыл книг, потёр глаза, после чего перенёс взгляд на окно. Где-то сейчас в конюшне стояла Мильва. Белая кобыла точно лениво щипала мокрую траву возле старого забора, иногда поднимая голову и смотря куда-то в сторону дороги. Где-то с пары минут исчез и Детлафф, отправившийся проверить состояние Эльзы. Регис поймал себя на том, что уже третий раз за утро смотрит именно в ту сторону, где скрывался его силует. Именно в этот момент в дверь постучали: тихо и неспешно. Так стучит человек, который никуда не торопится и заранее уверен, что ему откроют. Регис уже знал, кто стоит за дверью. Он ещё несколько секунд сидел неподвижно, прислушиваясь к звукам за дверью. Стук повторился, тот же самый, неспешный, терпеливый. Регис поднялся из-за стола и направился к двери. Половицы тихо скрипнули под его шагами. Дом уже успел выучить привычки своих обитателей. Где-то скрип был звонким, где-то глухим. Некоторые доски жаловались на каждый шаг, другие молчали. За последние недели он научился различать их почти так же хорошо, как различал голоса пациентов. Когда дверь открылась, на пороге действительно стоял Мирослав. Старик держал в руках плетёную корзину, старую, потемневшую от времени. В некоторых местах ивовые прутья уже начали ломаться, однако сама корзина всё ещё оставалась крепкой. Внутри лежали яблоки. Не красивые рыночные плоды, которые привозят из богатых садов Туссента. Обычные деревенские яблоки, небольшие, разные по размеру, некоторые покрывали пятна. На одном виднелся след птичьего клюва, но пахли они так, что весь дом почти сразу наполнился запахом позднего лета, запахом сада, запахом земли, запахом времени. — Утро доброе, пан лекарь, — произнёс Мирослав, прищуриваясь так сильно, что морщины вокруг глаз стали ещё глубже. — Надеюсь, я не слишком рано решил о себе напомнить. Просто яблоня моя в этом году решила напоследок удивить старого хозяина. Думаю, если уж скоро перестану видеть, то хотя бы успею раздать урожай тем, кому он действительно пригодится. Регис чуть заметно улыбнулся и отступил в сторону, пропуская гостя внутрь: — Вы приходите достаточно часто, чтобы перестать считаться гостем, Мирослав. — Это вы сейчас вежливо намекаете, что я надоел? — Я слишком хорошо воспитан для подобных намёков. — А зря, иногда человеку полезно услышать правду. Старик тихо рассмеялся, смех его был наполнен временем, старостью. Таким, который появляется у людей, давно переставших пытаться производить впечатление на окружающих. Он осторожно вошёл внутрь, именно осторожно. Регис заметил это сразу. Раньше Мирослав двигался увереннее, даже неделю назад, даже несколько дней назад. Теперь же старик слегка вытянул руку вперёд, прежде чем нащупать край стола. Его пальцы задержались на деревянной поверхности чуть дольше необходимого. Когда он садился на лавку, сначала коснулся её ладонью и только потом опустился. Мелочи, совсем небольшие, но именно из таких мелочей и складываются диагнозы. Регис почувствовал неприятную тяжесть где-то в груди. Он уже знал, что увидит. Осмотр начался почти привычно: сначала вопросы, проверка реакции глаз на свет, движения рукой, потом чтение, снова вопросы. Всё выглядело спокойно, размеренно, почти буднично, но с каждой минутой лицо Региса становилось всё серьёзнее. Он просил Мирослава следить взглядом за пальцем. Старик медленно следил, слишком медленно. Он показывал ему предметы на разном расстоянии. Ответы становились всё менее уверенными. Он просил прочитать отдельные буквы, затем слова, потом просто назвать количество пальцев. И каждый следующий результат оказывался хуже предыдущего. Наконец Регис опустил руку, в комнате повисла тишина. За окном прокричала какая-то птица. С крыши сорвалась очередная капля дождевой воды. Мирослав некоторое время ждал. Потом спокойно усмехнулся: — Ну что ж, — он опустил взгляд на собственные ладони: старые, узловатые, покрытые пятнами возраста. — Значит, ослепну. Регис невольно поднял голову. Ему не понравилась лёгкость, с которой были произнесены эти слова. Слишком уж спокойно, слишком уж просто. Словно речь шла не о потере зрения, а о грядущем дожде. — Не обязательно полностью, — начал он осторожно. — Пока ещё сохраняется реакция на свет. Возможно, останется способность различать крупные силуэты. Некоторые изменения могут происходить медленно. Я бы не стал утверждать— Мирослав поднял руку, мягко, совсем без грубости, но достаточно уверенно, чтобы остановить его: — Пан Регис, — старец улыбнулся удивительно доброй улыбкой. — Мне семьдесят два года. У меня осталось восемь собственных зубов, левое колено начинает ныть за день до дождя лучше любого барометра, иногда я забываю, зачем вошёл в комнату, а потом вспоминаю только на следующее утро. Поверьте, я уже давно научился распознавать выражение лица человека, который собирается сообщить плохую новость, — он слегка наклонился вперёд. — Особенно если этот человек последние пять минут отчаянно ищет слова помягче. Регис опустил взгляд. Именно это раздражало больше всего. Мирослав был прав. Старик некоторое время молчал, смотря в окно. Туда, где серое утро постепенно становилось светлее. — Забавно выходит, знаете… Когда человек молодой, ему кажется, что старость приходит внезапно. Будто однажды просыпаешься и обнаруживаешь себя стариком.. а потом проходит жизнь, и вы понимаете, что всё происходит совсем иначе. Сначала начинаешь хуже бегать, хуже работать, потом дольше восстанавливаться после болезни, замечаешь, что новые лица запоминаются хуже старых, перестаёшь видеть дальние холмы, а затем и лица людей. Однажды просто понимаешь, что старость всё это время сидела рядом и терпеливо ждала своей очереди, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было горечи, лишь принятие. — Не темноты я боюсь, пан лекарь. К темноте человек привыкает быстрее, чем ему кажется. Меня другое тревожит. Не хочется однажды стать настолько беспомощным, чтобы другим пришлось жить вместо меня. Вот это уже неприятно. Регис долго молчал, потом негромко ответил: — Вы не станете беспомощным. — Стану. — Не обязательно. Мирослав пожал плечами: — Просто не сразу и знаете что? Наверное, это честно. Когда-то я водил детей за руку, теперь же, возможно, кто-нибудь будет водить меня. Мир любит такие круги. Сначала ты нужен другим, потом другие нужны тебе, — он посмотрел на Региса неожиданно внимательно, почти слишком внимательно для человека, который стремительно терял зрение. — А вообще, если подумать, самые важные вещи я уже видел. Регис невольно поднял взгляд. Старик начал по одному медленно загибать пальцы: — Лицо жены видел, детей видел, урожаи видел, войну видел. Молодым был, красивым был, дураком тоже ещё тем был. Даже море однажды видел, хотя до сих пор не понимаю, зачем в нём столько воды? — он негромко рассмеялся. — Так чего мне теперь жаловаться? В комнате стало очень тихо. Внезапно Регис понял, что разговор уже давно перестал быть разговором о зрении. Мирослав говорил о старости, о неизбежном, о том, что некоторые вещи невозможно исправить. И именно поэтому их приходится принимать. Старик поднялся с лавки, медленно, опираясь на трость, потом направился к двери, но уже возле порога остановился и обернулся: — Знаете, пан лекарь… Иногда человеку нужно не лекарство, — Регис поднял голову. Мирослав улыбнулся, очень спокойно и до бесконечности мягко. — Иногда ему просто нужно знать, что жизнь после беды всё ещё продолжается. Старик открыл дверь и вышел в серое утро. Регис ещё долго сидел за новым столом Детлаффа, глядя на корзину яблок и думая о том, что некоторые люди умудряются сохранять удивительное достоинство даже тогда, когда мир постепенно гаснет у них на глазах. И что иногда врач действительно оказывается не тем человеком, который помогает больше остальных.

***

Когда Детлафф подошёл к дому Эльзы, утро уже окончательно вступило в свои права. Солнце так и не смогло пробиться сквозь плотную пелену облаков, и потому весь мир казался выцветшим. Над деревней висел ровный сероватый свет, лишённый яркости и теней. После ночного дождя земля размокла, а колеи на дороге превратились в длинные полосы грязи, наполненные мутной водой. Из труб поднимался дым, где-то лаяли собаки, на площади возле колодца уже слышались голоса женщин, однако здесь, на окраине деревни, было заметно тише. Дом Бориса и Эльзы выглядел почти покинутым, не заброшенным, а именно покинутым. Словно люди всё ещё жили здесь лишь по привычке, а сама жизнь пока не решила, стоит ли ей окончательно возвращаться под эту крышу. Крыльцо потемнело от влаги. Под навесом висели старые рыболовные сети, возле стены стояла перевёрнутая деревянная бочка, в которой после дождя собралась вода. Одно из окон было приоткрыто, и тонкая занавеска лениво шевелилась от ветра. Несколько дней назад здесь собралась половина Липинок, теперь же двор пустовал, но земля пестрила большим количеством отпечатков сапог. Курица неторопливо копалась в мокрой земле возле забора. Детлафф постучал в дверь и почти сразу услышал знакомый голос. — Входите. Он вошёл внутрь. В доме было темнее, чем снаружи. Запах крови давно исчез, не осталось и той удушливой смеси страха, пота и горячей воды, которая наполняла помещение в ночь родов, но дом всё равно казался болезненным, слишком тихим, слишком неподвижным. На столе стояла миска с недоеденной кашей. В углу аккуратной стопкой лежали сложенные пелёнки. Возле печи сохло несколько детских рубашек. На лавке стояла деревянная колыбель, которую, судя по свежей древесине, кто-то из соседей сделал совсем недавно. Самого ребёнка сейчас не было видно. Лишь из соседней комнаты доносилось его сонное сопение. Эльза сидела возле окна. При виде неё Детлафф вновь почувствовал то неприятное ощущение, которое испытывал всякий раз после той ночи: она выжила, но тело ещё не успело поверить в это. Лицо оставалось бледным настолько, что кожа казалась почти прозрачной. Под глазами лежали тёмные тени. Полопавшиеся капилляры постепенно исчезали, однако белки глаз всё ещё сохраняли розоватый оттенок. Волосы были заплетены в небрежную косу и спадали на плечо. Её руки выглядели пугающе тонкими, настолько тонкими, что казалось, будто они принадлежат человеку, пережившему долгую болезнь. Особенно заметно это становилось, когда она пыталась поднять кружку или поправить плед. Тогда становилось видно, сколько усилий требует от неё каждое движение, но взгляд оставался ясным. Гораздо более ясным, чем пять дней назад. Это было хорошим знаком. — Вы сегодня выглядите лучше, — произнёс Детлафф, присаживаясь на табурет возле кровати. — Очень лестно слышать подобное после того, как человек почти умер, — слабо улыбнулась Эльза. — Значит, чувство юмора тоже возвращается. — Оно ушло последним. Он осторожно осмотрел швы, проверил цвет кожи вокруг раны, осторожно коснулся нескольких участков — воспаления не было. Опухлость постепенно спадала, температура тоже отсутствовала. Все признаки говорили о том, что заживление идёт настолько хорошо, насколько вообще возможно после подобной операции. Регис остался бы доволен. Эта мысль почему-то обрадовала его сильнее, чем следовало. — Боль усилилась? — Нет. — Жар? — Нет. — Головокружение? — Только когда слишком быстро встаю. Детлафф кивнул, затем ещё раз внимательно осмотрел рану. В комнате повисла спокойная почти домашняя тишина. Из соседней комнаты послышалось какое-то детское ворчание во сне. Эльза невольно повернула голову на звук и на мгновение её лицо стало совсем другим: мягче, теплее, моложе. Только сейчас Детлафф снова вспомнил слова Лены: двадцать один год, всего двадцать один! Странно было смотреть на неё и помнить об этом. После пережитого она казалась старше, намного старше. — А где ваш муж? — спросил он спустя некоторое время. Эльза вздохнула, тихо, без злости или обиды. Скорее устало: — Если честно, не знаю. Его не было со вчерашнего утра, — она поправила плед на коленях, потом отвела взгляд к окну. — Думаю, пытается утопить последние дни в выпивке. Возможно, даже успешно. Детлафф промолчал, Эльза заметила это: — Вам это не нравится? — Нет. — Мне тоже, — она ненадолго прикрыла глаза. — Но если выбирать между тем, чтобы он пил где-нибудь в трактире и тем, чтобы ещё несколько дней смотрел на меня так, будто вот-вот снова потеряет… — она сделала короткую паузу — наверное, пусть лучше пьёт. Детлафф ничего не ответил. Он по-прежнему вспоминал тот свёрток фисштеха, расширенные зрачки Бориса, тот химический запах. Чем больше думал об этом, тем меньше ему всё нравилось. Особенно в такой глуши, далеко от городов и торговых дорог, подобные вещи редко появляются случайно. Но сейчас было не время для этих разговоров. Он поднялся на ноги: — Всё выглядит хорошо. Если что-то изменится, сразу отправляйте за мной или Регисом. — Обязательно. Он уже направился к двери, когда Эльза неожиданно окликнула его: — Детлафф, — он обернулся. Эльза указала на сундук возле стены, тот самый, на котором пять дней назад спал мальчик. — Кажется, вы кое-что забыли. Только теперь он заметил свой плащ, аккуратно сложенный, очищенный от крови. Кто-то даже постарался привести его в порядок. Рядом лежала серебряная брошь в форме цикады. Он замер на несколько секунд, затем подошёл ближе и осторожно взял обе вещи. Металл оказался неожиданно тёплым, будто кто-то совсем недавно держал его в руках. — Спасибо. — Ваш юный поклонник очень не хотел её возвращать. Уголок губ Детлаффа дрогнул: — Я догадываюсь, — он достал из сумки небольшой свёрток. — Это для сна. Заваривайте понемногу, не больше щепотки за раз. Эльза приняла травы. Некоторое время смотрела на них и подняла взгляд: — Передайте Регису спасибо. — Передам. После этого Детлафф вышел на улицу. Дверь тихо закрылась за его спиной. Ветер тут же тронул полы плаща. Где-то далеко снова залаяла собака. Над Липинками по-прежнему висело тяжёлое серое небо, под которым жизнь медленно и упрямо продолжала двигаться дальше. Детлафф уже успел отойти от дома Эльзы на несколько десятков шагов, когда услышал позади топот. Много топота, быстрого, неорганизованного. Такого, какой могут создавать только дети. Он даже не обернулся сразу. За последние недели он успел узнать Липинки достаточно хорошо, чтобы различать шаги местных жителей почти так же легко, как когда-то различал шум мастерских в Боклере. Взрослые ходили иначе: размеренно, усталой походкой людей, которые всю жизнь носят на плечах работу, хозяйство и заботы. Дети же двигались словно выпущенные из клетки воробьи. Шумно, бестолково, с невероятной уверенностью в том, что весь мир обязан подождать, пока они добегут до нужного места. Именно поэтому, когда позади раздался знакомый голос, Детлафф лишь тихо вздохнул. — Я же говорил! Он обернулся. Посреди дороги стояла целая компания. Первым вперёд выскочил старший сын Эльзы. Худой, растрёпанный мальчишка лет восьми-девяти. Тёмные волосы торчали во все стороны так, будто расчёска была его личным врагом. Рубаха сидела криво, один рукав оказался закатан выше другого, а на коленях штанов виднелись свежие следы грязи. Несмотря на всё пережитое за последние дни, глаза у него снова стали живыми. Рядом с ним стояла Малуша. Та самая девочка, которая впервые появилась возле мельницы словно выскочивший из кустов кролик. Она всё ещё производила то же впечатление: худая, быстрая, с большими любопытными глазами. Её светлые волосы были заплетены в две не слишком аккуратные косички, из которых уже выбилось больше половины прядей. На шее висел потрёпанный мешочек с какими-то детскими сокровищами, а руки и ноги покрывали многочисленные царапины, происхождение которых, вероятно, уже не смогла бы объяснить даже она сама. Позади стояли ещё трое. Крепкий рыжеволосый мальчик лет десяти по имени Янек. Младший сын кузнеца. Широкоплечий даже для своего возраста и удивительно серьёзный. Он постоянно держал руки в карманах и старался выглядеть взрослее остальных, хотя получалось это довольно посредственно. Возле него переминалась с ноги на ногу Ганна — круглолицая девочка с веснушками и двумя длинными косами. В руках она сжимала старую тряпичную куклу настолько потрёпанную, что определить её первоначальный вид уже было невозможно. Последним стоял Михал, самый маленький, самый тихий. Худой настолько, что казался младше своих лет. Он держался чуть в стороне от остальных и постоянно оглядывался по сторонам, словно не до конца понимал, стоит ли вообще участвовать в происходящем. Но сейчас даже он выглядел взволнованным. — Он рассказал мне про цикад! — выпалил сын Эльзы раньше, чем Детлафф успел что-либо сказать. — Про цикад! — подтвердила Малуша. — Настоящих туссентских! — важно добавил Янек. И прежде чем Детлафф успел понять, к чему всё идёт, дети одновременно начали стрекотать. Каждый по-своему: один громче, другой тише, кто-то совершенно не попадал в ритм. Получилось настолько нелепо, что даже Детлаффу пришлось приложить усилия, чтобы сохранить серьёзное выражение лица. — Кррррррр! — Цррррррр! — Цы-цы-цы-цы! — Нет, не так они делают! — возмутилась Малуша. — Ты всё портишь! — Я ничего не порчу! — Портишь! — Не порчу! — Портишь! Детлафф устало прикрыл глаза, потом всё же достал брошь. Серебряная цикада блеснула в пасмурном свете. И дети мгновенно забыли о споре. Несколько секунд они просто смотрели. С таким восхищением, словно он показал им драконье яйцо. Потом снова началось движение. Они забегали вокруг него. Стрекотали, смеялись, толкались плечами, пытались рассмотреть брошь поближе. И постепенно Детлафф начал понимать, что быстро уйти не получится. Он обречённо вздохнул и присел на корточки. Только тогда его внимание привлекла кукла в руках Ганны. Когда-то она действительно была красивой. Теперь же от первоначального вида почти ничего не осталось. Ткань выцвела, одна рука была пришита нитками другого цвета, вместо глаза красовалась пуговица, волосы превратились в спутанный клубок ниток. — Это медведь? — спросил он. Ганна возмущённо ахнула. Настолько искренне, что остальные дети немедленно притихли: — Какой ещё медведь?! — Тогда не знаю. — Это княгиня. Детлафф посмотрел на куклу ещё раз, потом снова на девочку: — Княгиня? — Конечно княгиня!! — Ганна прижала игрушку к груди. — Просто она старая уже. Раньше у неё платье красивое было, и корона, и волосы, но потом корова её съела. — Корону? — Нет. Волосы. — Понимаю, — он не понимал, совершенно, но кивнул всё равно. После чего неожиданно произнёс. — Когда-то я чинил игрушки. Глаза девочки мгновенно загорелись: — Правда? — Да. — Совсем-совсем чинил? — Иногда. — А её сможете? Она протянула куклу так быстро, будто боялась, что он передумает. Детлафф открыл рот, потом прикрыл, а затем понял, что уже проиграл. Остальные дети тоже это поняли. Мгновенно. Янек протянул деревянную лошадку без ноги. Малуша достала тряпичного зайца. Сын Эльзы — маленькую мельницу, у которой отсутствовало колесо. Через мгновение руки Детлаффа были заполнены игрушками. — Завтра, — произнёс он. — Завтра? — переспросили дети хором. — Завтра утром. Это вызвало такой восторг, словно он пообещал каждому по новому дому. После недолгого ликования Малуша вдруг хитро прищурилась: — А мы тоже можем что-нибудь дать. — Не нужно. — Нет, можем. — Не можете. — Можем. Детлафф уже начинал понимать, что спорить с детьми примерно так же бесполезно, как спорить с Регисом. Только шумнее. Тогда вперёд неожиданно вышел Михал, тот самый тихий мальчик. Он долго мял край рубахи, после чего поднял голову: — Я знаю секрет. Все дети немедленно замолчали, даже ветер словно стих. — Какой секрет? — спросил Детлафф. Михал нервно сглотнул, а потом заговорил быстро. Слишком быстро. Будто боялся не успеть рассказать: — Я недавно в лесу заблудился. Мамочка меня к кладбищу послала, цветы отнести, а я тропу перепутал. Там потом другая тропа была и ещё одна, а потом вообще никакой не стало. Ветер вдруг прошёлся по верхушкам деревьев. Лес неподалёку тихо зашумел. Михал продолжал: — Я долго ходил. Очень долго. Уже плакать начал, а потом увидел мужчину. Детлафф почувствовал странное напряжение: — Какого мужчину? Мальчик посмотрел в сторону леса: — Высокого, — поднял руку выше и ещё выше, и ещё.. — Очень высокого. Как тополь. Ветер усилился. Где-то среди деревьев каркнула ворона. — И что он сделал? — Вывел меня. — Просто вывел? — Да, — Михаил быстро закивал. — Он шёл впереди, а я за ним. Я пытался его догнать. Даже за руку хотел взять, но он всё время дальше был. Теперь дети тоже слушали молча. Без смеха. Без перебиваний. — Он говорил что-нибудь? — Нет. — Совсем ничего? — Угу, — мальчик замялся, потом тихо добавил. — Но мне не было страшно. Эти слова почему-то показались Детлаффу самыми неприятными. Ветер вновь прошёлся по кронам, лес зашумел громче. На мгновение ему даже показалось, что из глубины деревьев кто-то наблюдает за ними. Это ощущение исчезло так же быстро, как появилось. — Ладно, — наконец произнёс он, поднимаясь на ноги. — Мне пора идти. Дети мгновенно оживились: — А игрушки? — Завтра утром. — Точно? — Точно. — Обещаете? — Да. — Настоящее обещание? — Да. После этого компания наконец отпустила его. И пока он уходил по дороге к своему дому, за спиной ещё долго слышались детские голоса, стрекотание воображаемых цикад и ветер, который почему-то всё ещё шевелил верхушки леса чуть сильнее, чем следовало бы в такой спокойный день.

***

После разговора с детьми прошло не больше получаса. Деревня постепенно возвращалась к своему обычному ритму. Где-то за домами стучал молоток, возле колодца слышались женские голоса, а над крышами лениво поднимались тонкие струйки дыма. День стоял тёплый, но не жаркий. После недавних дождей воздух всё ещё сохранял влажную свежесть, а лёгкий ветер приносил запах мокрой земли и трав. Детлафф шёл в сторону конюшни. Игрушки детей лежали в полотняной сумке через плечо и негромко постукивали друг о друга при каждом шаге. В голове всё ещё вертелся рассказ Михала о человеке из леса. Однако чем больше он об этом думал, тем меньше видел в истории что-то необычное. Ребёнок заблудился, испугался, увидел какого-нибудь охотника или угольщика, додумал остальное сам. Такое происходит постоянно. Люди вообще удивительно любили превращать обычные вещи в легенды. Особенно если дело касалось леса, особенно если речь шла о детях. Подобные мысли занимали его до тех пор, пока он не вошёл на территорию небольшой конюшни возле окраины деревни. Именно тогда он нахмурился. Обычно здесь кто-нибудь находился: конюх, хозяин одной из лошадей или хотя бы случайный деревенский мальчишка, но сейчас вокруг царила странная пустота. Широкие двери стояли открыты настежь, ветер лениво покачивал одну из створок. Где-то внутри послышалось негромкое ржание. Детлафф вошёл. Полумрак встретил его запахом сена, дерева и животных. Мильва стояла в дальнем стойле. Заметив его, кобыла тут же подняла голову, уши насторожились. Она тихо фыркнула, затем уверенно двинулась вперёд и почти сразу высунула морду через ограждение. Детлафф машинально коснулся её шеи. Мильва тут же довольно прикрыла глаза. Именно в этот момент он заметил поилки: одну, вторую, третью, и все пустые. На дне лишь тонкий слой мутной влаги. Он перевёл взгляд на других лошадей. Животные выглядели спокойными, но явно давно ожидали воды. Мильва вновь ткнулась носом ему в плечо. Словно намекая на очевидное. — Да понял я, понял, — пробормотал Детлафф. Через несколько минут он уже стоял возле колодца. Три ведра выстроились рядом на земле. Цепь негромко скрипела, вода плескалась. Работа была несложной, однако именно в тот момент, когда он поднял последнее ведро и собирался уходить, позади раздался знакомый голос. — Вы серьёзно собираетесь нести всё это сами? Детлафф обернулся. Лена быстро спускалась по дороге к колодцу. На её лице всё ещё сохранялись следы какого-то волнения. Дышала она чуть чаще обычного, будто шла очень быстро или кого-то искала. Однако стоило ей встретиться взглядом с Детлаффом, как тревога сразу отступила на второй план. Появилась тёплая улыбка, почти облегчённая. — Добрый день, — сказала она. — Добрый. Лена перевела взгляд на ведра, затем снова на него: — Я всё ещё не уверена, что понимаю происходящее. Вы действительно собираетесь нести три полных ведра одновременно? — Да. — Это был риторический вопрос. — Тогда зачем вы его задали? Она тихо рассмеялась, совсем недолго, но смех прозвучал искренне: — Иногда мне кажется, что вы специально отвечаете именно так. — Иногда мне кажется, что люди задают слишком много вопросов. — Хорошо, тогда другой вопрос. Зачем вам вообще столько воды? Детлафф кивнул в сторону конюшни: — У лошадей пустые поилки. Улыбка на её лице слегка дрогнула, Лена опустила взгляд. И почему-то стала выглядеть немного виноватой: — Вот ведь… — Что? Она помедлила, а затем покачала головой: — Ничего. Просто конюх последние дни почти не появляется, говорят он сильно приболел. Я должна была проверить сама. — Вы не отвечаете за всю деревню, особенно учитывая, что у него есть молодой сын, который сам бы мог этим заняться. — Иногда мне кажется, что отвечаю. Эти слова прозвучали легко, но что-то в них заставило Детлаффа внимательнее посмотреть на девушку. Впрочем, она уже подняла одно из ведер. — Давайте помогу. — Не обязательно. — Я знаю. — Тогда зачем? — Потому что если я сейчас уйду, мне будет стыдно до самого вечера. Детлафф некоторое время смотрел на неё, затем молча поднял два остальных ведра. До конюшни они дошли почти без разговоров. Лишь ветер шелестел в высокой траве вдоль дороги. Иногда позвякивала ручка ведра в руке Лены. Внутри конюшни лошади оживились сразу, особенно Мильва. Детлафф первым подошёл к ближайшему стойлу и вылил воду в поилку, после ко второму. Лена тем временем направилась дальше, к самому дальнему стойлу. Туда, где стояла белая кобыла. — Осторожнее, — произнёс Детлафф, оборачиваясь. — Обычно она не любит незнакомых. Лена остановилась, посмотрела сначала на него, перевела взгляд на лошадь. Мильва внимательно наблюдала за девушкой. Несколько секунд никто не двигался. Затем Лена медленно протянула руку. И произошло именно то, чего Детлафф совершенно не ожидал: Мильва спокойно шагнула вперёд, тихо фыркнула и сама прижалась мордой к её ладони. Словно знала её уже давно. Словно никакой настороженности никогда и не существовало. Лена удивлённо улыбнулась, очень искренне, совсем по-детски. Другой рукой осторожно коснулась шеи кобылы, погладила. Мильва довольно прикрыла глаза, а потом ещё сильнее подалась навстречу ласке. — Ну надо же, — тихо произнесла Лена. — Обычно она так себя не ведёт. — Может быть, она просто хорошо разбирается в людях? — Тогда это тревожный вывод. Лена бросила на него быстрый взгляд. В её глазах мелькнуло веселье: — Почему же? — Потому что ей нравитесь вы. На несколько секунд воцарилась тишина. Лена негромко рассмеялась и снова повернулась к лошади, а Детлафф неожиданно поймал себя на мысли, что впервые за последние дни слышит настолько лёгкий смех. Без болезни, без страха, без разговоров о смерти от взрослого человека. И почему-то этот звук показался ему почти таким же редким, как хорошая погода над Липинками. Некоторое время после этого они почти не разговаривали. Конюшню заполняли привычные звуки: мерное жевание сена, негромкое фырканье лошадей, шелест соломы под копытами. Сквозь широкие двери внутрь проникал мягкий дневной свет, ложась длинными полосами на деревянный пол. Где-то под крышей возились ласточки, устроившие гнездо среди старых балок. От нагретого дерева, свежего сена и животных исходил тот особый запах, который бывает только в конюшнях — тёплый, живой и удивительно успокаивающий. Мильва, напившись воды, заметно повеселела. Детлафф достал из угла старую щётку и принялся медленно вычёсывать её шею. Белая шерсть блестела на свету, а кобыла то и дело довольно прикрывала глаза и опускала голову ниже, вынуждая его перестраивать движения. Порой она даже начинала слегка толкать его плечом, требуя уделить внимание именно тому месту, которое, по её мнению, нуждалось в расчёсывании больше остальных. — Ты совершенно невозможна, — пробормотал он. Мильва немедленно фыркнула ему в волосы, словно соглашаясь. В другом конце конюшни Лена тоже занялась одной из лошадей. Невысокая гнедая кобыла стояла спокойно и терпеливо переносила уход. Девушка аккуратно распутывала гриву деревянным гребнем, время от времени поглаживая животное по шее и что-то негромко ему говоря. Со стороны они выглядели так естественно, будто занимались этим вместе уже много лет. Некоторое время слышался лишь шелест щётки по шерсти. Потом Лена неожиданно заговорила: — Лес в последние дни совсем странно себя ведёт. Детлафф поднял взгляд: — Лес? — Да, — она провела ладонью по гриве лошади, осторожно выбирая из неё сухие травинки. — Даже не знаю, как объяснить. Просто ощущение такое, будто всё вокруг стало каким-то… беспокойным. Он нахмурился: — И вы решили поверить деревенским байкам? На губах Лены появилась лёгкая улыбка, не обиженная, скорее понимающая, будто подобной реакции она и ожидала. — Знаете, самое забавное, что я сама в них почти не верю. По крайней мере, не так, как некоторые местные старушки. Но моя мать всю жизнь относилась к лесу очень серьёзно. Она говорила, что лес нельзя считать просто скоплением деревьев, что у него есть память, есть характер, что он способен терпеть человека очень долго, но никогда не забывает, как с ним обращались. Я маленькой считала это обычными сказками. Потом решила, что она просто суеверная, а теперь уже не знаю… — ненадолго замолчала, проводя гребнем по густой гриве. — Но даже если отбросить все истории про духов и чудовищ, разве не стоит относиться к нему уважительно? Без леса здесь никто не выживет. Он даёт дрова, даёт грибы, даёт ягоды, даёт дичь охотникам. Даже болото, которое все так ненавидят, в плохие годы кормит половину деревни. Иногда мне кажется, что местные помнят об этом куда хуже, чем должны. Детлафф продолжал работать щёткой: сначала вдоль шеи, затем по плечу, потом по боку. Мильва довольно потянулась вперёд и почти уложила морду ему на плечо. — И что именно кажется вам странным? Лена задумалась: — Всё понемногу. Сначала начали пропадать куры, потом кто-то нашёл овцу за пределами стойла. Причём не украденную, просто подранную… Не так, как после волков обычно бывает. Потом стали рассказывать про огни среди деревьев. А ещё люди изменились… — она сказала это уже тише, гораздо серьёзнее. — Вы не замечали? Последние недели все будто ходят с каким-то затуманенным взглядом. В таверне теперь собираются не потому, что хотят поговорить или отметить хороший день. Они сидят там часами и смотрят в кружки. Даже когда смеются, получается как-то натянуто. Будто каждый думает о чём-то своём и не хочет об этом говорить. Детлафф невольно вспомнил Бориса, кузнеца, нескольких мужчин возле колодца, фисштех. Почему-то ему казалось, что в этом всём есть какая-то связь: — Болезнь тоже делает людей мрачнее. — Да, и она стала значительно хуже, — Лена опустила взгляд. — Ещё месяц назад кашляли только старики, теперь кашляют молодые. У некоторых постоянно течёт из носа, у других появляется этот странный сухой кашель… Люди быстро устают. Я выросла здесь и привыкла к тому, что деревенские могут работать от рассвета до темноты. Сейчас многие выдыхаются уже к полудню, — она тревожно покачала головой. — И самое неприятное, что никто не понимает почему. Некоторое время Детлафф молчал, затем отложил щётку и принялся проверять копыто Мильвы. Лошадь терпеливо ждала. — Возможно, причина куда проще, чем кажется. Если в лесу действительно появились огни, пропадают животные и ходят подозрительные люди, то, скорее всего, там кто-то поселился. — Кто? — Бандиты или контрабандисты. Лена тихо рассмеялась, почти удивлённо: — Нет. — Почему? — Потому что даже бандиты не настолько глупы. Он поднял голову, девушка встретила его взгляд: — В лес не ходят. Почти никто. Здесь это знают все: дети знают, старики знают, даже пьяницы знают. Если кто-то и решил бы устроить там лагерь, он бы очень быстро остался один. — Вы сами сказали, что не верите в лесные сказки. — Не верю, но люди то верят, — она пожала плечами. — А это иногда оказывается важнее, — Лена закончила расчёсывать лошадь и аккуратно убрала гребень. — Если уж кто-то и знает лес, то это Велимир. Он последний человек в деревне, который действительно туда ходит, причём добровольно. Мне кажется, он знает там каждую тропинку, каждое дерево и каждую кочку. Детлафф задумчиво кивнул. Это было полезно, потом он вспомнил ещё одну вещь: — Кстати, вы не видели Бориса? Улыбка на лице Лены сразу стала более усталой: — Нет, но могу предположить, где он. — И где же? — Где-нибудь подальше от людей, — она погладила лошадь по шее. — Борис всегда был таким. Когда сталкивался с чем-то, что не мог исправить или контролировать, он уходил. В лес не пойдёт, конечно, но поля, старые сараи, берег реки — вполне. Он никогда не умел переносить собственную слабость, а последние недели, думаю, оказались для него слишком тяжёлыми. Детлафф ничего не ответил, лишь кивнул. Он понимал это лучше, чем хотел бы признать. Работа была закончена: лошади получили воду, гривы были расчёсаны, даже Мильва выглядела довольнее обычного. Они вместе вышли из конюшни. Снаружи день успел стать заметно светлее. Над деревней медленно расходились облака, а где-то над лесом уже появлялись первые полосы голубого неба. Некоторое время они стояли молча. Лена улыбнулась. — Надеюсь, завтра вы не найдёте ещё какое-нибудь животное, которое срочно нужно спасать. — Ничего обещать не могу. — Почему-то я так и думала. Они попрощались. Лена направилась в сторону мельницы, а Детлафф — к дому. Однако всю дорогу его сопровождали мысли не о лошадях, не о болезни и даже не о Борисе. Перед глазами почему-то снова возникал высокий силуэт среди деревьев. Человек из рассказа Михала. И чем больше он пытался объяснить эту историю разумно, тем чаще вспоминал слова Лены: «В лес не ходят, даже бандиты.» Именно это почему-то беспокоило его сильнее всего.

***

Небо над Липинками постепенно затягивало тяжёлыми облаками. Солнце ещё не скрылось полностью, но его свет стал тусклым и каким-то болезненно-жёлтым. По дороге почти не встречалось людей. Те немногие жители, что попадались навстречу, выглядели усталыми. Слишком усталыми для середины дня. Некоторые кашляли. Другие просто брели по своим делам, будто не замечая ничего вокруг. Чем ближе он подходил к дому, тем отчётливее слышал голоса: один, второй, третий. И все они звучали неправильно. Слишком громко, слишком напряжённо. Когда Детлафф открыл дверь, внутри оказалось неожиданно тесно. Регис стоял возле нового стола, перед ним находились двое мужчин. Первым был староста. И если ещё неделю назад он производил впечатление человека, способного удержать на плечах всю деревню, то сейчас от той уверенности почти ничего не осталось. Широкие плечи будто опустились, лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени. Он выглядел человеком, который уже несколько ночей почти не спал. Вторым оказался молодой парень лет семнадцати: сын конюха. Детлафф видел его всего несколько раз и потому не сразу вспомнил имя: Томаш. Высокий, крепкий, почти взрослый, но сейчас он выглядел ребёнком. Глаза покраснели от слёз, плечи дрожали. Пальцы так сильно вцепились в край стола, что побелели костяшки, а по щекам всё ещё текли слёзы. Регис стоял между ними, удивительно спокойный, но Детлафф слишком хорошо его знал. Спокойствие это давалось ему сейчас большим трудом. — Вы должны что-то сделать, — хрипло произнёс Томаш. — Вы ведь лекарь, вы помогли Эльзе. Вы столько людей вытащили… — голос парня сорвался, он попытался продолжить, но не смог, лишь закрыл лицо руками. Староста шагнул вперёд: — Пан Регис… ради богов… я вас прошу… — его голос звучал ещё хуже, не громко, не властно, а совершенно по-человечески. Словно он давно перестал говорить как староста и теперь говорил как человек, который просто боится за своих людей. — Уже трое за последние дни. Трое! Сегодня утром ещё один: молодой мужик, крепче меня был. Работал, смеялся, а через неделю лежит холодный. Люди кашляют, люди боятся… Если вы знаете хоть что-нибудь — скажите. Если есть хоть какая-то надежда — скажите и это. Регис медленно выдохнул. Его руки лежали на спинке стула, очень спокойно, слишком спокойно. Будто он намеренно заставлял себя не показывать усталость: — Я понимаю ваше горе. — Нет, не понимаете! — неожиданно сорвался Томаш. Парень резко поднял голову. Глаза покраснели ещё сильнее. — Мой отец умер сегодня утром! Сегодня! А вы говорите так, будто это дождь или неурожай! Регис не ответил сразу. Некоторое время он просто смотрел на молодого человека: без раздражения, без обиды, с пониманием: — Именно поэтому я и говорю спокойно, Томаш, — произнёс он наконец. — Потому что ваши крики не вернут его. В комнате повисла тишина: тяжёлая, неприятная. Парень опустил взгляд. Староста медленно провёл рукой по лицу, потом неожиданно сделал шаг вперёд, ещё один и вдруг опустился на колени. Прямо посреди комнаты. У Детлаффа внутри всё неприятно сжалось, даже Регис на мгновение замер. — Пан лекарь… — голос старосты дрогнул. — Я прошу вас. Не уезжайте! Мы ведь договаривались иначе. После родов Эльзы, после того как всё закончится, но ничего не закончилось! Пожалуйста! Хоть что-нибудь сделайте! Томаш поднял голову. Слёзы снова выступили на его глазах. Регис медленно закрыл глаза, на несколько секунд и заговорил очень тихо, но каждое слово прозвучало отчётливо: — Я не могу помочь мёртвым. Староста замер. — Это не в моей власти. Не в моей компетенции. Я не возвращаю людей к жизни, не разговариваю с богами, не совершаю чудес, — он сделал паузу, затем продолжил. — Но я могу попытаться помочь живым. В глазах старосты появилась надежда, совсем небольшая, хрупкая. Регис опустил взгляд на стол: — Для этого мне понадобится разрешение на вскрытие. Тишина оборвалась мгновенно, староста словно получил удар: — На что?! — На вскрытие тел умерших. — Нет! — ответ прозвучал настолько быстро, что даже Томаш поднял голову. — Нет! Нет, нет и ещё раз нет! — староста поднялся на ноги. В его голосе впервые за весь разговор появилась злость, настоящая, горячая. — Вы предлагаете резать покойников?! После смерти?! Вы хотите надругаться над телами?! — Я хочу понять, что их убило. — Они уже умерли! — Именно поэтому я должен их осмотреть. — Нет! — староста ударил ладонью по столу. — Я не позволю! Их семьи не позволят! Это наши люди! Мы их похороним по-человечески! В этот момент дверь за спиной Детлаффа негромко закрылась, все обернулись. Только сейчас они заметили, что он уже некоторое время стоит на пороге. Некоторое время Детлафф молчал, потом спокойно поставил сумку на пол и посмотрел на старосту самым холодным взглядом, каким мог это сделать: — Послушайте его. Никакого крика, никакой угрозы, но голос прозвучал настолько тихо, что в комнате сразу стало холоднее. Староста медленно повернулся к нему: — Вы не понимаете!… — Наоборот, — Детлафф сделал шаг вперёд. — Я понимаю очень хорошо, — он перевёл взгляд на Региса, снова на старосту. — Эльза едва не умерла и вынуждена была страдать на протяжении нескольких часов именно потому, что ему не дали осмотреть её вовремя, — в комнате стало тихо настолько, что слышно было потрескивание дров в очаге. — Вы все решили, что знаете лучше. Решили, что всё обойдётся. Решили, что вмешательство не нужно, — голос его оставался ровным, от этого слова звучали только тяжелее. — Теперь люди умирают и вы снова хотите сделать то же самое? Староста молчал, Томаш тоже, даже Регис не вмешивался. Детлафф продолжил: — Если хотите хоронить своих мертвецов — хороните, но тогда будьте готовы выкопать на пару ям больше заранее, чтобы благородно хоронить и следующих. Староста побледнел, страх появился в его глазах почти сразу. Тот самый страх, который приходит тогда, когда человек внезапно понимает: выбора больше нет. Прошло несколько долгих секунд. Наконец он медленно опустил голову и устало произнёс: — Хорошо… — слово прозвучало почти шёпотом, в нём явно слышались остаточные нотки возмущения. — Делайте что нужно. Регис ничего не ответил, лишь медленно кивнул. За окном ветер качнул верхушки деревьев. Настоящие проблемы Липинок только начинались