Сборник драбблов

Вечер. За окном уже смеркалось, и единственное, что еще горело в небольшой комнатке - это новый ноутбук, купленный недавно на деньги дантиста, хотя Юн и говорил не раз, что способен заботиться о себе сам. Между ними вообще все в последнее время слишком глупо и странно. Нельзя влюбляться в ненавистного серийного убийцу. Нельзя допускать мысли, словно он чувствует что-то глубокое. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Чон У уже какой месяц читает эту мантру в собственной голове, но бесконечно натыкается на ситуацию, где Мун Джо жесток с кем угодно, кроме него. Где он груб с другими, но мягок с шатеном. Чудовище с глазами страшнее смерти. Но нежное чудовище. Во всем этом точно должен был находиться какой-нибудь подвох. Может, Юн просто охотнее выполняет поручения, когда брюнет заботится о нем? Может, Со просто забавляется? Что ему нужно? Мысли в голове путаются, накапливаются, раздражают своей бесконечной неразрешенностью и стопорят намечающийся текст, над которым писатель в последнее время сидит слишком долго, чтобы написать хоть что-нибудь внятное. Бесит этот ублюдок. Чертовски бесит. Потому что он перешёл все границы. Сначала забрал ум, очаровав философскими суждениями. Затем - тело, грубо взяв на кухне. И в ванной. И где он только не брал Чон У. Всегда грубо. Без грамма тепла и спроса о том, чего хочет сам Юн. Теперь брюнет забрал и душу парня, затащив в новый дом, поселив рядом с собой, перед этим заставив убить всë общежитие. Но ему и того было мало, раз все еще мучает своего лапулю в подвешенном состоянии и не может по-честному оттолкнуть. Почему ты со всеми честен, прямолинеен, а с каким-то там Чон У - нет? Это потому что он только творение? Не хочет испортить материал? Но зачем тогда это тепло в глазах? Зачем объятья? Зачем, Мун Джо, ты даешь надежду на чувство, которое не умеешь испытывать? Чувствуя какое-то горькое ощущение, словно шатена уже давно отвергли, просто неофициально, он все-таки написал новую строку в романе. О еще одной жертве. Об удушении. Описал ощущения, как та горячо пылающая жизнь в человеке рассыпается, превращаясь в ледяную глыбу, стоит лишь надавить и подождать. Непроизвольно снова вспомнил дантиста. Поджал губы. Посмотрел в окно. Уже начали появляться первые звезды. А его все нет дома. Работает. В стоматологии. Он же любит свою работу. Обе работы. Он всегда старателен в том, что любит. Но Чон У же он не любит. Зачем тогда и домой спешить, верно? Плевать, что они живут вместе. Плевать, что Юн думает о нем чаще, чем о себе. Плевать, что не может ничего делать без него. Плевать, что все отдал, чтобы быть рядом, и сам же себя и его ненавидит за череду несбыточных надежд. О чем он вообще думал, оставаясь с этим психом? Надеялся на понимание, принятие, нежность? Ха. Ему даже Джи Ын, любимая девушка в прошлом, не дала ни понимания, ни принятия, ни нежности. С чего бы какой-то псих его даст? Даже нежность от Мун Джо - это яд. Потому что чем больше ты его глотаешь, тем хуже становится после, когда тот резко уходит на работы, дела и прочие вещи, где они не могут пересечься. А Юн даже не знает, кто он в жизни Со. Ведь тот никогда не говорил ничего внятного. В его голову трудно залезть. Его тяжело прочесть. Мун Джо - не книга, а шифр, на понимание которого не хватит даже жизни вампира. Чон У - открытая книга, которую брюнет всегда читает насквозь. И, наверное, писатель давно уже прокололся в своих чувствах, раз с ним теперь так нежны, но ночью он все равно остается один с ноутбуком у окна. Однако вслед за мыслями, колящими в самое сердце и заставляющими сжать мышку в руке посильнее, слышится и звук открытия двери. Щелчок. Пришел. Захлестнутый злостью и какой-то тоской одновременно, Юн даже не проверяет, что это пришел Мун Джо. Без надобности проверять. Тот всегда врывается без спроса. Как ворвался в жизнь и душу Чон У. Как снова зашел сюда, ведь теперь и жизнь, и душа, и жилье у них одинаковые. Черные. Пустые. И максимально неопределенные в том, как долго продержатся. Не особо удивленный тем, что его не встретили, дантист спокойно разделся и, видя свет, горящий из рабочей комнаты парня, решил сам заглянуть к лапуле. Настроение было абсолютно ровным, размеренным и даже немного, возможно, приподнятым, потому что день на удивление прошел гладко, из-под контроля не вышло ничего. Ничего, кроме сердца Чон У, что кровоточило каждую минуту, пока он думал о своем мерзавце. Но об этом знает лишь сам писатель, потому что даром телепатии, на удивление, Со обладать еще не научился. Зайдя в комнату без стука, брюнет механически и по привычке улыбнулся, дружелюбно выдав: — Доброй ночи, лапуля. Обычно шатен либо закатывал глаза, либо словесно посылал, либо просил никогда больше не звать его так слащаво. Но сегодня он не ответил вообще ничего. Промолчал. Только губы поджал и продолжил печатать текст на ноутбуке, словно обретя второе дыхание в воображении и забыв обо всем на свете. Но Мун Джо не смутила такая негостеприимность. Он не стал отвлекать писателя от творческого процесса, но уселся на кресло поблизости, соприкоснувшись с чужим плечом. Теплый. Никогда не мерзнет. Горячая кровь. Живая. От этого соприкосновения Чон У хмурится и отодвигается, как от врага народа. Подобного рода нетактильность тоже брюнет видит не впервые, поэтому он не обижается, но по бледному лицу писателя можно точно сказать, что он устал, и следовало бы отдохнуть. Сколько он уже сидит здесь? Почему не разрешает себе расслабиться? Со ведь столько раз говорил ему, что можно делать все, что только хочешь, и не запрягать себя тем, что ты делать не хочешь. А сейчас шатен сидит и трудится в таком поте лица, словно хочет доказать, что не так уж ему и нужно мнение Мун Джо, его советы и в целом, быть может, сам он. От этого становится немного досадно. В конце концов, дантист все это время старался давить на парня поменьше. В последние дни у них даже не было грубого секса. Со не нарушал личного пространства Чон У в том количестве, что раньше. Почему тогда тот так напряжен? Почему не слушает? Почему не отвечает? Не сдержавшись от резко нахлынувшего интереса узнать, в чем же дело, Мун Джо придвинулся ближе снова. Чтобы их плечи соприкоснулись опять. Чон У отодвинулся второй раз. Тогда брюнет повторил операцию. Желваки на чужом лице заиграли неприязнью, но парень по-прежнему молчал. Теперь не отодвинулся. А в тексте шла строка «Отвяжись от меня, псих». Иронично и безумно подходяще. Из-за того, что на прямой контакт Юн идти не собирался, брюнет решил совершить еще одну попытку, дабы разговорить свою милейшую и вечно злую лапулю. Тогда, чуть приобняв парня, он прошептал на ухо: — Скучал без меня, дорогой? И внутри Чон У что-то дрогнуло. Ему захотелось врезать психу прямо сейчас. Хотелось убить его за то, что не отстает, влепить пощечину, сбежать. Лишь бы не отвечать. Лишь бы не было так тупо и пусто на сердце. Скучал. Но тебе об этом знать не нужно. Ты только воспользуешься. А на следующее утро воткнешь нож в спину. В спину тому же, кто в тебя влюбился так по-ребячески, как малое дитя или в крайнем случае подросток в пубертате. — Хватит меня трогать. Я занят. Не видишь? — грубее обычного и вместе с тем как-то обиженно выдал лапуля, повернувшись на источник звука всем лицом и пронзив того взглядом, похожим на море осколков разбитого стекла, что обещают впиться в твою ногу, как только рискнешь ступить в них. Здесь явно что-то не так. Да, Чон У всегда злится, когда видит Мун Джо. Всегда противится. Но сегодня все как-то иначе. Словно во всем этом появился налет других чувств. Как хорошее вино пить не одним бокалом, а бутылкой с добавлением дополнительно коньяка и льда. Взрывное месиво, не обещающее ничего хорошего. А в таких ситуациях отступать дантист точно не собирался. Потому, вздернув бровью, он не позволил парню вырваться из объятий и подтянул ближе, усадив на колени. Никакого настроения и радости дарить подобную возможность без отбрыкиваний у Чон У не было, но в конце концов его все равно усадили. Глаза в глаза. Сердце на сердце. Тяжкие буханья в собственных ушах критически мешали соображать и только разжигали огонь печали, смешанной с ревностью, злостью и… а хрен знает, как назвать это «еще что-то». Не нежность. Не тем более любовь. И не радость. Просто он рядом. Прямо сейчас рядом. И почему-то от этого голова кружится. Почему-то хочется слиться с ним воедино, хотя друг от друга они и без того теперь не сильно отличаются. Ужасный коктейль чувств. Коктейль, который Юн не хотел бы ощущать. Но тот, от которого убежать было невозможно. — Что-то случилось? — неизбежный вопрос, заданный лоб в лоб. — Ничего. Я занят. Я пишу главу. Ты мне мешаешь. Кроме этого ничего не случилось, — вранье. Бессмысленное, потому что Он всегда понимает, где правда, а где - ложь. Но это последняя надежда на то, чтобы сбежать от глаз, похожих на пушистый темный туман, заманивающий тебя вглубь тишины и честности. В ад, из которого не выбраться. В небытие, в котором ты всё равно один, но где иногда тебя ласкает дьявол. Лучше бы это было только небытие. Потому что так проще. Вечные страдания лучше периодических. Вечное знание лучше сомнения. Но брюнету плевать, как там лапуле лучше. Брюнету вообще на все плевать, кроме своей долбаной стоматологии и убийств. Может быть, он даже уже нашел творение получше. Может быть, писатель скоро съедет, как все другие. Как Ки Хек. — Врешь, — прерывает горящие в печи ненависти к психу мысли Мун Джо, спокойно обращаясь к парню и сжимая его талию сильнее, чем до. — Скажи правду, и продолжишь писать. Я не собираюсь мешать тебе, малыш, ты же знаешь. А еще слаще речи ты придумать не мог? Лапуля. Дорогой. Малыш. ЗАПИХНИ СЕБЕ ЭТИ МИЛЫЕ СЛОВА В УРЕТРУ! — Не скажу. Я не обязан тебе отчитываться. Если накажешь за это и выебешь - вперед. Мне плевать. И не называй меня малышом, лапулей, дорогим. Я знаю, что это не то, как ты должен обращаться ко мне. Вздернув бровью и не собираясь отпускать парня, Со затем заинтересованно по-лисьи сузил глаза, направляя очередную стрелу сосредоточенности к лицу парня. Его лицо такое чудесное, что порой хочется оставить засос на каждой частичке нежной кожи. А губы, недавно зажившие, как будто только и просят их поцеловать вновь. Однако глаза похожи на полчище военной артиллерии, которая запрещает прикоснуться и просто так нагрянуть на территорию. Потому Мун Джо медлит, оттягивает момент. — А как я должен обращаться к тебе? — игнорируя остальные обиженные комментарии, сосредотачивается дантист на главном. Как всегда на том, что делает дыру внутри Чон У еще глубже, нескончаемее и печальнее. — Не знаю. Может, материалом звать. Или творением. Я же твоя скульптура, вещь, собственность. Так и не зови меня нежно, если я больше ничего, кроме этого, не значу. Зови лапулями тех, кого ты любишь. А судя по тому, как ты обожаешь свою работу, то твоя поликлиника должна называться «Лапуля». Думаю, подойдет. Или, может, есть на твоей работе тот или та, кого ты любишь больше работы. Их тоже можно звать лапулями. Но не меня. И тишина. Леденящая сердце, скребущая недовольной кошкой под ребром, сдавливающая диафрагму. Все тот же статичный взгляд. Даже мускул не дрогнул. Ну конечно, а какая разница? Всего лишь вещь сказала обладателю, чтобы ее имя не приукрашали. Всего лишь она его поставила перед фактом. «Всего лишь влюбился в того, кто видит во мне только предмет, которым можно восхищаться как картине или зубу на браслете. Всего лишь, блять, да», — мысленно нецензурно выражается шатен, но в реальности продолжает стоять подобно скале, готовой вынести любой ураган, обвал и даже цунами, если то понадобится. Однако вместо бедствий получает лишь поцелуй. Короткий, тщетно нежный, бессмысленный, тот, которого не должно было случиться никогда. Может, галлюцинация? Ведь Мун Джо никогда не целует в щеку. Он берет, а не целует. Захватывает в плен, насилует, бьет, ломает, перекраивает, но не целует. И не начинает гладить по талии так, будто не сдавливал пару секунд назад. Не смотрит так нежно. Не улыбается. Это не Мун Джо. Это неправда. Уберите его. Верните жестокого монстра. Чон У лучше будет продолжать ненавидеть его на расстоянии, чем останется рядом. Но когда писатель делает попытку отстраниться, брюнет ловит его обратно. И обнимает. Крепко, не до хруста костей, не до асфиксии, но достаточно, чтобы ощутить тепло его тела, дыхание на шее и руки на спине. Клетка и дом одновременно. Именно так можно характеризовать объятья с Мун Джо. Ведь они не подходят ни под какие стандарты, как и все, что делает дантист. Всегда и во всем особенный. Но именно из-за этого и хочется расплакаться. Потому что не будь он таким сейчас, шатен мог бы верить, что у того правда каменное сердце, что он псих, что он не чувствует. А из-за этой имитации или правды, которую разобрать стало невозможно из-за того, что одно выливается в другое, в голове образуется все больше каши. А от фразы, что произносит Со далее, у парня и тем более начинает кружиться голова: — А я хочу звать тебя нежно, лапуля. Хочу, и всë, понимаешь? И буду звать. Потому что ты правда лапуля. Правда малыш. Правда дорогой. И если ты мое творение, это никогда не значило, что я тебя не люблю. «Неправильно, но люблю. Люди назвали бы это одержимостью, игрой, неадекватностью и прочими словами, но ты мой. И только тебя я хочу звать лапулей. Только тебя», — честность, запрятанная в уголках души дантиста. Честность человека, которого все считали психом. Честность человека, который не псих, а просто сломлен до той степени, когда ненавидишь мир с самого начала его зарождения и жаждешь убить. А одного - сохранить. Обнять. Поцеловать. И назвать лапулей. Потому что это его лапуля. Его единственная и незаменимая родственная душа. Тот, кого он любит больше своей работы. Тот, кто вздрагивает и заново прижимается обратно, словно боится потерять, но боится и остаться тоже. Тот, кто, услышав столь редкую прямолинейность в чувственных делах и мыслях Мун Джо, только натянуто усмехается, желая скрыть смущение, и выдает: — Ты просто хочешь меня завалить в постель в очередной раз, да? Спорить не хочется. В целом-то, обоим людям в этой комнате ясно, что дело не только в постели. Но когда чувства зашкаливают и увеличиваются в размерах, повторяться желания не возникает. Дантист только улыбается и кивает, будто согласился. — Хочу. Всегда хочу. Ты это знаешь, лапуля. И поцелуй. Короткий, столь же нежный, что и в щеку. Впервые за все время их совместного проживания такой настоящий. Кажется, Юн и правда стал намного бóльшим, чем просто творением. Он перешёл рамки божества, перешёл рамки самой души дьявола и овладел всем, чем мог и нет. Приручил этого дьявола. Приковал к себе. Научил целовать со своеобразной любовью. Научил чувствовать. По-настоящему. И, наконец прижавшись к парню еще ближе, брюнет начал целовать активнее. Он оставлял засосы медленно, постепенно, но ярко и на каждом кусочке тела. Словно разрисовывал картину новыми оттенками. Разрисовывал душу Чон У. Давно поблëкшую и черную, как пепел. Их общую душу, в которой иногда появлялись новые оттенки серого. А сейчас - нежно-розового, моментами совершенно алого. Ноутбук все еще терпеливо стоял, освещая комнату. В окне сверкали звезды, падая на кожу, оголяющуюся на этот раз постепенно, без стыда, без синяков, а только с горячими следами ласки. Две искалеченные души соединились. Теперь по-настоящему. По-своему. С запахом пота усталости, со стонами, с поцелуями. И плевать, что они ненавидят весь остальной мир. Главное, что любят друг друга. Зависят друг от друга. Но и любят. Так, как умеют только они, как не повторит никто более. В этот вечер его лапуля засыпает спокойно. И впервые за прошедший месяц он больше не мучается вопросами, кто он для Мун Джо. Потому что сказано было достаточно. Потому что он правда лапуля, малыш, дорогой, и потому что его любят. Этого достаточно. Этого всегда будет достаточно. Потому что он нужен. И это большее, что мог ему подарить какой-то чертов псих и серийный убийца из общаги. Понимание. Принятие. Покой. Нежность. Со Мун Джо. Ночь, которая сегодня не убивает. Спокойная ночь. Его любимая ночь.