Сборник драбблов

«The bird with the thorn in its breast, it follow an immunatable law; it is driven by it knows not what to impale itself, and die singing. At the very instant the thron enters there is no awareness in it of the dying to come; it simply sings and sings until there is not the life left to utter another note. But we, when we put the thorns in our breasts, we know. We understand. And still we do it. Still we do it.»

***

Зима в Сеуле никогда не бывает особенно холодной и скупа на чудесные белые снежинки, осыпающиеся с неба трепетной сахарной ватой. Вот и сейчас, гуляя по городу в темном пальто, которое не выделяло писателя среди прочих людей, он наблюдал печальную картину из меланхолично осыпающихся кусочков пломбирного мороженого, которые превращались в воду при малейшем соприкосновении с землей. При взгляде на темные лужицы грязи, в которые превращался снег каждый раз, как прохожий ступал на тот без спроса, Юн ненароком вспоминал человека, что превратил его из белоснежной красоты в убитую жизнью и никому не нужную лужу, которая раздражает и людей, и саму эту бездарную жидкость. Он вспоминал Мун Джо. Вспоминал того, кто умер три года назад от руки самого шатена. Вспоминал того, от кого Юн чуть сам не умер. Грусть сменилась холодной злостью, стоило сознанию подкинуть этот властный голос, идущий из глубины, словно утопился раньше, чем все приняли его смерть. «Убей их всех», — кусочек фразы, особенно въевшийся в голову и заставляющий внутри всему сжаться. Самое худшее воспоминание, о котором только мог подумать Юн накануне Нового года, когда можно было бы лучше задуматься о новых идеях для произведения, и вовсе не о том чудовище, чей сюрприз в виде браслета с зубами валяется в новой квартире, на которую Юн все-таки накопил денег, но которая ничуть не спасала ни от чувства вины, ни от ненависти к себе, ни от эмпатии и совести, которые казались теперь главными судьями, желающими вырезать нутро Чон У. И все-таки этот новый год был искренне паршивым, как и все другие. Потому что сколько бы людей на улице ни было, как бы они ни смеялись и не обнимались, словно всему миру желали передать нежность настроения, Юн во всем этом находил себя еще более чудовищно одиноким, чем когда-либо раньше. Он вспоминал светлые моменты с Джи Ын, когда их отношения еще были искренними. Вспоминал Джэ Хо, когда тот еще умел шутить нормально и не забирал у друга девушку. Вспоминал милого Сок Юна, чей рэп отвлекал от паранойи и чувства оставленности, недопонятости и неприятия всеми. И даже вспоминал Мун Джо, когда они выпивали пиво на крыше и общались так, словно правда могут быть друзьями. Мозг просто обожает удалять из памяти фрагменты, которые и заставили писателя остаться одному, без всех них. Мозг любит терзать той памятью, где можно не учитывать, что Джи Ын было плевать на его проблемы, что Джэ Хо в конце концов стал наставником, который вместо поддержки исключительно и изощренно унижал, что Сок Юна можно было спасти только ценой собственной шкуры. И что, в конце концов, Мун Джо никогда не смог бы быть другом для Чон У. Потому что он серийный убийца. Потому что он ничем не лучше других и ломал писателя, подстраивая под себя, пожалуй, еще более жесткими методами, чем остальные, потому что в какую-то секунду Юн сам поверил, что он монстр. И стал монстром. В итоге превратился в одиночку со всеми этими идеями, чужим творчеством и собственным отчаянием. А жизнь продолжала идти своим чередом, не интересуясь, чего бы хотел Юн. Все были счастливы и встречали новый год в объятиях любимых, и, может быть, от этого чувство безмерной пустоты только увеличивалось. Единственное живое существо, что ожидало писателя в квартире, был маленький худенький рыжий кот с темными пятнышками по телу. Его глаза казались самыми темными на свете, но самыми глубокими и готовыми впитать в себя каждую боль Чон У. Шатен назвал его Психологом, потому что животное правда как будто всегда успокаивало и понимало его больше остальных. К нему-то сейчас Юн и собирался вернуться после прогулки, которая планировалась как отвлечение от мыслей об одиночестве, а в итоге только сильнее ввела в тоску. Возвращаясь к своему подъезду, Юн мельком заметил чей-то силуэт сзади, который стоял неподвижно и отдалялся вместе с тем, как писатель приближался к подъезду. Впрочем, парень не придал бы этому особого значения, если бы, подходя к собственному дому, не увидел бы посылку в коробке, на которой было четко отмечено, что это для 303 квартиры. Однако парень ничего не заказывал, потому некоторые минуты колебался, стоит ли забирать сей предмет. Может быть, кто-то ошибся с номером квартиры и завез не туда? Как бы там ни было на деле, но по итогу любопытство победило над шатеном и в конечном итоге он таки занес посылку домой. Сразу же, как только вошел, встретился с соскучившимся котом, который подбежал и начал весьма настойчиво ласкаться об ногу. На секунду мелькнуло теплое ощущение, что все-таки кто-то его ждет, пусть это и только кот. Погладив его милую и пушистую макушку, писатель снял пальто и разулся, решив, что раз уж посылка пришла не ему, он должен будет понять это по содержанию, а там уж решит, что делать дальше. Но если правда ему, то даже интересно, кто о нем мог вспомнить. Мама точно вряд ли отправила бы новогодние подарки, потому что это все весьма недешево обходится в сумме, а больше было и некому. В любом случае, узнать, как там по факту все, можно было только после открытия посылки. Потому, заинтригованный ситуацией, парень принялся распаковывать коробку канцелярским острым ножом. До открытия сюрприза оставались считанные секунды. Из-за волнения, азарта и интереса даже забылась тоска, обычно живущая в каждой клеточке души. Но после открытия посылки Юн впал в еще большее недоумение. Потому что в ней не было ничего, кроме коробочки в форме сердечка. Средней по размеру и по какой-то причине по цветовой гамме черного цвета. Это начинало выглядеть странно еще с самого начала. Но, все еще велико заинтригованный, Юн открыл эту коробочку. И содержимое в нем оказалось слишком узнаваемым. До дрожи в груди. До укуса в шею, как то делают вампиры. Шоколадка. Пиво. Браслет с новыми зубами. Записка. Один сюрприз по нарастающей кривой становился страшнее другого. И отправить это мог только один псих. Псих, который должен был лежать в гробу уже давно. Но тот же псих, что своим размеренным почерком написал: «Ты такой грустный, но скоро праздник. Порадуй душу и расслабься. Не удержался от поздравлений с Новым годом, лапуля. Если честно, я по тебе очень соскучился. Посмотри в окошко, хочу тебя увидеть. М. Д.» Руки задрожали, а сердце ушло куда-то в пятки. Однако, до последней секунды искренне надеясь, что это просто чей-то розыгрыш, Юн выглянул в окно. И все его надежды разбились в пух и прах, когда снег продолжал медленно и тягуче порхать, превращая улицы в грязь, а самое главное дерьмо предстало с довольными глазами напротив. С глазами хуже смерти. С его глазами. Судьба снова насмехалась над Чон У. Потому что и в без того ощущении безысходности он получил еще один подарок в виде все того же ужасного и живого соседа-психа. И Со по-честному скучал, ведь мало было тех страданий три года назад. Нужно добить писателя до конца. Полностью. Без остатка. Смотря на чужую усмешку, Юн снова осознал, что жизнь больше никогда не сможет быть прежней после Мун Джо. Им обоим суждено утонуть в грязи болота друг друга. Эта неизбежность впервые вывела парня на слезы. Те, что смешались с новогодним снегом. Те, что не спас бы даже кот-Психолог. Слезы неизбежности. Слезы возвращения к тому, кем и с кем Чон У должен быть после всего, что сделал. И если этот ублюдок выжил, то это значит, что сама жизнь решила поставить окончательный крест на шатене. За убийства. За право выбора, которого никогда не было. Все эти чувства размножались раздраженными осами в животе и кусали за внутренности. Но Чон У все еще стоял и смотрел на него. В глаза, похожие на вечность. В глаза, пережившие больше, чем Юн знает, и чувствующие сильнее, чем то возможно было понять. И в этом, наверное, они сходились. Потому что оба что поодиночке, что вместе были страшно больны одиночеством и непониманием других. Потому что правда скучали друг по другу. Потому что только они и могли друг друга понять. Всегда. Неизбежно.